Ричард Сапир, Уоррен Мерфи, Эд Хансбургер. Седьмой камень
страница №2
... весьма красиво со всеми нравами игарантиями и иными многочисленными способами созидания к вящей Славе
граждан.
— И часто вы так молитесь? — поинтересовался Чиун.
— Это не молитва. Это наш общественный договор.
— Римо, я не вижу тут твоей подписи, если, конечно, ты на самом деле
не зовешься Джон Хенкок.
— Нет, разумеется, я не Хенкок.
— Тогда, может, Томас Джефферсон? — спросил Чиун.
— Да нет же. Они все давно умерли, — ответил Римо.
— Ну хорошо, если ты не подписывал этого, и император Смит не
подписывал, и вообще большинство вашего народа не поставило здесь своих
подписей, как же это может быть основным общественным договором?
— Потому что это и есть договор. И он прекрасен. Это основа основ в
моей стране, той самой стране, которая платит Синанджу за то, что ты меня
обучаешь.
— Они никогда не смогут заплатить мне за то, чему я тебя обучил, --
ответил Чиун.
— Ладно, но этой стране служу я. И Смитти. Теперь понимаешь?
— Конечно. Но когда мы заменим теперешнего президента на императора
Смита?
— Он вовсе не император. Он служит президенту.
— В таком случае, когда мы уберем противника президента? — снова
спросил Чиун, искренне пытаясь разобраться в происходящем.
— Мы этого делать не собираемся. Это делает народ. Люди голосуют. И
отдают свои голоса тому, кого хотят видеть президентом.
— Тогда зачем нужен наемный убийца, который обладает достаточным
могуществом, чтобы устранить президента или оставить его в своем кабинете?
— спросил Чиун.
Столкнувшись с нерушимой логикой, Римо сдался, а Чиун переписал
Конституцию в историю Дома Синанджу, надеясь, что когда-нибудь в будущем
кто-то из грядущих поколений Синанджу быть может сумеет разобраться в
хитросплетениях этого документа.
А теперь Чиун хотел с помощью американского приспособления связаться с
императором Смитом. Человек, говоря по такому устройству, мог находиться где
угодно. В соседней комнате или на другом конце континента. Но Чиун знал, что
император Смит обычно управляет из местечка в штате Нью-Йорк, называемого
Рай, и еще нередко с острова Сент-Мартин в Карибском море. Когда Смит уезжал
на остров, Чиун часто задавался вопросом, находится ли он там в изгнании или
просто ожидает, пока сместят с трона президента — Синанджу оказывает
подобного рода услуги.
Чиун осторожно набрал нужный номер. Машина отвечала ему тихим журчащим
бибиканьем. Цифр было много. И гудочков тоже. Одна ошибка, одна неправильно
набранная цифра — например, шесть вместо семи — и машина не заработает.
Каким-то непостижимым образом по всей стране даже дети этих неуклюжих и
уродливых людей с легкостью умели обращаться с цифровыми шифрами телефонов и
без труда связывались с другими столь же неуклюжими и уродливыми людьми.
Император Смит объяснил, что цифры, которые он дал Чиуну, включат
другую машину, а та, в свою очередь, никому не позволит подслушать их
разговор. Это было очень мудро, особенно со стороны такого глупца, который,
если не поторопится выступить против президента, то скоро станет слишком
старым и не сможет в должной мере насладиться обладанием троном и властью.
Вдруг в трубке раздался гудок. А голос, который ответил, принадлежал
Смиту. Чиуну все-таки удалось добиться своего. С помощью кодов --
американских кодов! — он сумел подчинить себе машину.
— Получилось! — с торжеством заявил Чиун.
— Да, Мастер Синанджу, получилось. Чем могу служить? — спросил Смит.
— О мудрый император, нам грозит большая опасность.
— В чем дело?
— Бывают времена, когда Римо находится на вершине своих возможностей.
А бывают времена, когда он опускается. Правда, он никогда не опускается так
низко, чтобы стать слабым, могу вас заверить. Но я смотрю вперед, имея в
виду ваши будущие интересы, император Смит.
— О чем вы толкуете?
— Не то, чтобы вы остались без защиты. Я всегда буду находиться рядом.
Ваши подношения Синанджу вполне достаточны и способствуют прославлению
вашего имени.
— Я не могу повысить плату, — сказал Смит. — У нас и так хватает
проблем с ее переброской в Синанджу. Рейсы подводных лодок стоят столько же,
сколько доставляемое ими золото.
— Да отсохнет мой язык, о император, если я попрошу вас об иной
оплате, нежели та, что дарована нам вашей щедростью, — заверил его Чиун,
решив про себя непременно напомнить Смиту при следующих переговорах, что,
если доставка равна самой оплате, следовательно эта плата явно слишком
низка.
— Тогда в чем же дело? — спросил Смит.
— Ради увеличения вашей безопасности в будущем, я бы хотел предложить,
чтобы Римо вел себя так, как традиционно принято у Мастеров Синанджу. То
есть находясь на уровне совершенства делал больше, а тогда, когда его служба
менее будет способствовать вашей славе, отходил в тень.
— Вы хотите сказать, что Римо нужен отдых? Если так, то с этим проблем
не будет, — заверил Смит.
— Как это мудро! — отозвался Чиун, готовя возражения на случаи, если
Смит предложит соответственно уменьшить оплату.
Но, как это ни странно, непостижимый Смит ничего подобного не сказал.
Он только повторил, что Римо заслуживает отпуска и должен хорошенько
отдохнуть.
— Просвещеннейший император, о, если в вы были так милостивы и добры и
сами приехали сюда, в Дейтон, штат Огайо, чтобы лично сообщить об этом Римо!
— Вы сами можете ему все передать. Чиун позволил себе глубокий вздох.
— Он не послушается меня.
— Но вы же его учитель!
— Ах, горькая правда состоит в том, — печально заметил Чиун, — что я
обучил его всему, кроме благодарности.
— И он вас не послушается?
— Можете себе такое представить? Совершенно не слушается. Он вообще не
слушает ничего из того, что я ему говорю. Вы хорошо знаете, я не из тех, кто
жалуется. Чего я прошу у него? Всего лишь немного заботы. Ну, еще держать со
мной связь. Разве это преступление? Разве следует забывать обо мне, точно о
старом изношенном башмаке?
— Вы уверены, что Римо так думает? Я знаю, он всегда вас защищает, --
возразил Смит. — Ваша служба меня полностью удовлетворяет, но порой у нас
возникают кое-какие разногласия, и тогда Римо всегда принимает вашу сторону.
А раньше он чаще соглашался со мной.
— В самом деле? — поразился Чиун. — А почему вы нападали на меня?
— Я не нападал. Просто иногда у нас не совпадали точки зрения.
— Разумеется, — согласился Чиун. Надо будет расспросить Римо обо всем
подробно и выяснить, почему Смит нападал на него. — Я прошу вас лично
сообщить Римо об отдыхе.
— Хорошо, если вы полагаете, что это разумно.
— Весьма разумно, о император, а если вы доверите мне, чем точка
зрения Синанджу хоть в малейшей степени разнится от вашего представления о
правильном пути, мы с радостью осуществим даже самые незначительные ваши
прихоти.
— Ну, понимаете, определенные сложности связаны с вашим поиском работы
на стороне, возможно, у каких-то тиранов или диктаторов...
Чиун опустил трубку на рычаги. Он видел, что именно так поступал Римо,
когда не хотел с кем-то разговаривать, и похоже, это очень успешно
заканчивало беседу.
Когда телефон снова зазвонил, Чиун не стал поднимать трубки.
Когда Римо вернулся из Корал Гейблс в гостиничный номер в Дейтоне, штат
Огайо, он увидел, что вместе с Чиуном его дожидается Харолд В. Смит.
Римо невольно задумался над тем, меняет ли когда-нибудь Смит стиль
своей одежды. Неизменный серый деловой костюм с жилетом, строгий галстук,
белая рубашка и кислое выражение лица.
— Римо, по-моему вам стоит взять отпуск, — заявил Смит.
— Вы разговаривали с Чиуном?
Из соседней комнаты донесся пронзительный голос Чиуна, говорившего
по-корейски:
— Вот видишь? Даже белый осознает твою разобщенность с космосом.
И Римо по-корейски же парировал:
— Смитти в жизни ничего не слышал о разобщенности с космосом. Со мной
все в порядке, и я не собираюсь брать отпуск.
— Ты бросаешь вызов своему императору?
— Я не желаю, чтобы ты чужими руками заставлял меня брать отпуск,
папочка. Если ты хочешь, чтобы я взял отпуск, скажи прямо.
— Возьми отпуск, — сказал Чиун.
— Нет.
— Ты же сам велел мне так сказать.
— Но я не говорил, что исполню это, — разъяснил Римо. — Со мной все
в порядке.
— Ничего подобного. Это тебе только так кажется, — упрямо твердил
Чиун.
Харолд В. Смит неподвижно сидел на стуле, прислушиваясь к перебранке
учителя с учеником. Живые воплощения карающей десницы подвластной Смиту
мощной организации, именуемой "КЮРЕ", переругивались на языке, непонятном их
руководителю.
— Римо, — вмешался наконец Смит. — Это приказ. Если Чиун полагает,
что вы нуждаетесь в отдыхе, следовательно, вы должны отдыхать.
— Он также полагает, что мы должны прикончить президента и поставить
вас на его место, дабы он имел нечто весомое в своем послужном списке. Это я
тоже должен исполнить?
— Римо, ты всегда ополчаешься на людей, которые о тебе заботятся, --
заметил Чиун.
— Я не собираюсь брать отпуск.
— Собственно говоря, пока нет никакой опасности, никаких срочных
заданий. Почему бы вам немного не отдохнуть? — спросил Смит.
— Почему бы вам не заняться своими делами? — поинтересовался Римо.
— Вы и есть мое дело, — ответил Смит. Римо тихо засвистел мелодию
Уолта Диснея, потом поднял Смита вместе с его стулом и выставил и стул и
Смита в коридор.
Смит оглянулся через плечо и просто спросил:
— Вы хотите сказать, что не нуждаетесь в отдыхе, Римо?
Римо глянул на Чиуна, удовлетворенно скрестившего руки в складках
кимоно.
— А куда вы мне предлагаете отправиться?
— Я не хочу, чтобы вы находились в континентальной Америке. Как насчет
Караибских островов? — спросил Смит.
— Сент-Мартин? — подсказал Римо.
— Нет. Слишком близко от наших компьютерных запасников в Гранд-Кейсе.
Как насчет Багамов? На Малой Экзуме идет строительство курортного
кондоминиума. Отдохните там. Вы ведь всегда хотели иметь дом. Купите себе
бунгало, — посоветовал Смит. — Недорогое.
— Я хотел иметь дом в американском городке, на американской улице, с
американской семьей, — горько отозвался Римо.
— Это все, что мы можем сейчас для вас сделать, Римо. Но вы должны
помнить: то, что вы делаете, позволяет остальным американцам осуществлять
такую мечту.
— Возможно, — сказал Римо. — Простите, что вытащил вас в коридор. Но
ведь я и в самом деле прекрасно себя чувствую.
— Не сомневаюсь, — кивнул Смит.
— Я правду говорю, — обратился Римо к Чиуну. И даже Чиун вроде бы
согласился с Римо. Но никто ему больше не верил, даже он сам.
Глава третья
На остров Малая Экзума, где располагались новые совладения фирмы "Дель
Рей", прибыл кореец. Он был одним из первых покупателей пая. Настоящий
кореец в корейской одежде.
— Ладно, папа, — согласился Реджинальд Воберн Третий. — Я берусь за
это дело.
— Когда? Он уже здесь, как раз там, где нашли камень. Силы космоса за
нас. Пришло время мести. Сейчас настал час поразить одного из тех, против
кого наши предки оказались бессильны.
— Ты имеешь в виду корейца, который приехал туда, где наши
предполагаемые предки зарыли камень седьмого пути? Да знаешь ли ты, сколько
в мире корейцев? Тебе известно, как много доводов против того, что именно
этот конкретный кореец и есть потомок наемного убийцы, которому следовало
чего-то там заплатить в самом начале?
— Реджи, я не приму никаких отговорок. Это твой долг перед семьей.
— Я просто не верю, что этот кореец — какой-то особенный, — возразил
Реджинальд.
— А веришь ли ты в те деньги, что выдаются тебе на содержание?
— И весьма искренне, отец.
— Тогда, по крайней мере, начни действовать. Покажи всей семье, как ты
делаешь хоть что-то.
— Что именно?
— Что-нибудь, — ответил ему отец.
— Ты хочешь сказать, я должен начать отстрел всех корейцев, которые
только покажутся поблизости?
— Что тебя беспокоит?
— Я не хочу никого убивать. Это меня и беспокоит. Я не хочу никого
лишать жизни.
— А ты когда-нибудь убивал? — спросил отец Реджинальда.
Он сидел напротив молодого человека на просторной белой веранде дома в
Палм-Бич. А сам молодой человек еще не осознал по-настоящему, что это значит
— иметь дело со всей семьей.
— Разумеется, нет, — ответил Реджинальд.
— Тогда откуда ты знаешь, что тебе это не понравится?
— Нет, ну в самом деле, папа. Я сделаю это. Просто мне нужно больше
времени. Это напоминает игру, в которой следует выбрать удачный момент для
удара, а этот момент еще не наступил. Судя по тому, что написано на камне, я
и есть тот избранный. И предполагается, будто из всех страстей самой
свирепой у меня должна быть жажда крови. Отец, я уже знаю, что такое
страсть. И понимаю, что человек не в состоянии противостоять ей.
Он взболтнул в бокале остатки сладкого напитка со льдом и одним глотком
допил его. Реджинальд ненавидел эти беседы о семье, так как во время
подобных разговоров слугам не позволяли быть рядом, дабы они ненароком не
услышали того, что им не полагается, но это одновременно означало полную
невозможность получить выпивку, как бы ты в ней ни нуждался. Реджи понимал,
что быть членом семьи — вовсе неплохо, потому как, если ты таковым не
являлся, то перед тобой открывался великолепный выбор: либо стать нищим,
либо пойти работать, однако ни то, ни другое Реджинальда не привлекало.
Оборотной стороной принадлежности к семье было то, что если речь шла о ней
самой, семья порой проявляла признаки легкого помешательства. Как, например,
в истории с этим дурацким камнем. Все в мире якобы зависит от звезд, которые
играют роль часов вселенной. И в нужное время семья произведет на свет
великого кровожадного убийцу. А теперь оказывается, что он, Реджинальд, и
есть тот самый убийца. Просто смешно! Точно в нем должны кипеть все семейные
гены, бурно устремляясь к мести двухтысячелетней давности. Реджи не видел
прока в такой мести. Ведь ее нельзя выпить, нельзя вдохнуть, нельзя
трахнуть. А в процессе исполнения того и гляди можно перегреться. Но отец
проявил настойчивость. Он решительно не собирался останавливаться, и Реджи
понимал, что не в состоянии переждать, пока пройдет этот запал.
— Попробуй убить какое-нибудь маленькое существо. И посмотри, что ты
почувствуешь при этом. Что-то совсем крошечное, — посоветовал отец.
— Отец, сегодня утром я прихлопнул муху. На меня это не произвело
никакого впечатления.
— Убей небольшое существо. Тогда семья убедится, что ты действуешь.
— Насколько маленькое?
— Теплокровное, — пояснил отец.
— Я не собираюсь убивать какого-нибудь беспомощного щенка!
— Дичь. Это должна быть какая-то дичь, Реджи.
— Ладно. Мы что-нибудь придумаем.
— Сафари, — тут же подсказал отец.
— Великолепно, — согласился Реджинальд Воберн Третий, зная, что на
устройство хорошего сафари требуется чуть ли не целый год, а за это время и
он сам может покалечиться во время игры в поло, и камень может развалиться,
и старый кореец вполне способен умереть от инфаркта или оказаться под
колесами автомобиля — да все что угодно, лишь бы дурацкая история из
семейной легенды больше ему не докучала. — Сафари. Прекрасная идея.
— Хорошо, — подхватил отец. — Самолет готовят к вылету. Вылетишь
сегодня же, как только соберешься.
К счастью, на борту личного самолета имелось шампанское "Дом Периньон",
но к несчастью там же присутствовал этот белый тип — охотник, который всю
дорогу разглагольствовал о ружьях, о добыче, да о том, какой чудесный спорт
им предстоит.
Первое, что ощутил Реджи в Заире, кроме зловония отбросов в столичном
городе, — это необыкновенная жара. Хуже того, оказалось, что нельзя
охотиться на слонов, не вылезая из автомобиля, снабженного кондиционером.
Это считалось неспортивным. Затем выяснилось, что лучшими следопытами
являются пигмеи, маленькие чернокожие африканцы, которые находились на еще
более низком социальном уровне, нежели нищие, умирающие с голоду крестьяне.
Реджинальд Воберн Третий видел недалеко от своего "лендровера" слонов,
львов и зебр, хотя предпочел бы любоваться ими в Бронкском зоопарке,
поскольку оный зоопарк находился всего в получасе езды от Манхэттена, а до
Заира пришлось лететь целый день самолетом.
А потом маленькие следопыты, находившиеся с подветренной стороны от
слонов, но, к сожалению, с наветренной от Реджинальда Воберна Третьего,
кинулись бежать.
— Вперед! Бегом. А то потеряем их, — сказал белый охотник.
На нем была охотничья куртка цвета хаки с карманчиками для патронов,
начищенные до блеска башмаки и смешная широкополая шляпа с леопардовой
лентой вокруг тульи.
— Мы всегда их найдем по запаху, — ответил Реджинальд, который едва
продирался через подлесок.
— Осторожней с ружьем. Опустите его! А то выстрелите в себя, --
посоветовал белый охотник.
Его звали Рейф Стокс, он пил теплое шотландское виски, курил трубку и
всю предыдущую ночь беспрерывно болтал о хорошей добыче. Реджи подумал, что
самой удачной была бы охота с помощью жестянки инсектицида. Потому как
насекомых вокруг было великое множество.
Рейф Стокс, Великий Белый Охотник, столь долго распространялся о слонах
— какие они прекрасные друзья, как благородны, сильны и преданны эти
животные, что Реджи уже не знал, собираются ли они и в самом деле убить
слона или намерены изобразить на его вонючем боку медаль за доблесть.
Реджи узнал: у этих существ имелось еще кое-что, причем весьма
неприятное. Он обнаружил это, продираясь жарким днем сквозь заирские
заросли. Самой большой липкой гадостью на свете было слоновье дерьмо.
Размером с круглый садовый столик. Почувствовав его теплоту, охватившую ноги
до самых колен, Реджинальд понял, что дерьмо — наисвежайшее.
Но даже несмотря на это, Реджи не хотел убивать слона. Ему хотелось
только помыться. Он мечтал содрать с себя одежду и неделю плавать в щелоке.
Наконец Рейф Стокс, Великий Белый Охотник, дал Реджинальду знак
остановиться. Но теперь уже Реджи не хотелось останавливаться. Ему хотелось
бежать в наветренную сторону от самого себя. Но он все же стоял в окружении
жужжащих мух, ощущая теплую клейкую массу, облепившую ноги до колен, и ждал,
когда охотник велит ему стрелять. Он выстрелит и сможет отправиться домой, а
семейные дела, может, удастся отложить еще на годик. А если ему повезет, и
он сломает ногу на этом сафари, тогда год превратится в два.
Охотник указал вперед. Там, менее, чем в ста ярдах, маячило крупное
существо на ногах-колоннах, с хоботом и бивнями. Из его ушей вполне
получились бы два навеса. Белесые узоры, точно маскировочная раскраска,
покрывали его толстую серую шкуру. Белый охотник пояснил, что слон катался в
пыли. Слоны вообще очень здорово это делают. Еще они весьма ловко умеют
переворачивать автомобили, втаптывать людей в клейкое дерьмо или швыряться
ими, точно орешками.
Реджи решил, что, принимая во внимание все эти сведения, гораздо
благоразумнее избегать встреч со слонами. Реджи ненавидел сведения. Сведения
о джунглях — для Реджи это было просто другим наименованием слоновьего
дерьма. Если бы в них была хоть доля правды, их бы называли не сведениями, а
информацией.
— Давайте, он ваш, — шепнул белый охотник. Пигмеи стояли неподалеку и
с ухмылкой разглядывали Реджи и слона. Реджи прицелился в животное,
старательно взяв его на мушку.
Ничего себе спорт, подумал Реджи. Придется всю шею вывернуть, чтобы не
упустить это чудовище.
— Стреляйте же! — шепнул белый охотник.
— Выстрелю, — отозвался Реджи. — Только оставьте меня в покое.
— Он становится опасен, — сказал Рейф Стокс.
— Становится? — поинтересовался Реджи. Чернокожие карапузы собирались
дать деру обратно в заросли. Слон обернулся.
— Это занятие вообще небезопасно, — заметил Реджи.
— Стреляйте! — крикнул Рейф Стокс, тоже поднимая ружье.
Но он ждал. Отец Реджи Воберна предупредил Стокса, что его сын должен
отведать вкус крови. Если бы охотник сам убил животное, ему бы ничего не
заплатили. Вообще, странный он, этот старый дурак. Ему даже трофеи не нужны.
Как говорится в известной пословице, яблоко от яблони недалеко падает. А эти
Воберны оба были те еще фруктики.
Папаша заверил Рейфа Стокса, который двадцать восемь лет провел в
зарослях и до сих пор еще не потерял ни одного охотника, что его сын будет
величайшим охотником из всех, кого он только видел. А вот теперь, когда
слон-самец с ревом, от которого тряслась земля, несся на них, точно
скользящий вниз по склону горы дом, лишь одно нажатие на курок отделяло
Рейфа от весьма печальной перспективы так и не получить оставшуюся часть
своего вознаграждения.
А потом все и произошло. Пуля впилась слону в правое переднее колено.
Этот придурок промахнулся, и теперь слон грозно надвигался на них, сокрушая
деревья. Они трескались, точно хрупкие спички, рассыпаясь щепками.
Треск, крак, трах. А потом гениталии слона словно взорвались у него
между ног. Белоручка опять промахнулся! Громадное ревущее от ярости и боли
животное приближалось к ним, оставляя позади себя ковер из переломанных
деревьев и раздавленных кустов.
А неженка между тем перезаряжал ружье. И снова промахнулся, попав
теперь в другое колено. Слон приостановился — как раз вовремя — и
попытался снова двинуться вперед, но оба его передних колена были поражены.
Тут мощный выстрел из "магнума 447" разнес ему хобот.
Несчастный слон взревел от муки.
— Прикончи его, черт подери! — завопил охотник Реджи. — Целься в
голову и стреляй. Стреляй, черт дери!
Рейф совал неженке свою винтовку. Медленно, в нарочито сдержанном
темпе, Реджинальд Воберн Третий взял в руки винтовку, почувствовав под
ладонью тщательно обработанное ложе, и улыбнулся, видя, как в страхе
обливается потом белый охотник.
Вопли раненого слона звенели в ушах Реджи подобно музыке, которую он
услышал однажды в Танжере, когда ему дали попробовать лучший в стране гашиш.
Тогда он слушал дивную мелодию около получаса. Разумеется, то была только
иллюзия, но и высшее наслаждение.
— Я прикончу его, когда буду готов это сделать, — сказал Реджинальд и
потом очень аккуратно, кусок за куском, разнес в клочья слоновье ухо.
Потребовалось четыре выстрела. Уши и в самом деле были велики.
— Так нельзя делать! — вопил белый охотник. — Вы должны прикончить
зверя.
— Я и сделаю это. Только по-своему, — отрезал Реджинальд Воберн
Третий.
Великое спокойствие снизошло в его душу, пока животное ревело от боли.
Реджи больше не беспокоили ни вонь, исходившая от его башмаков, ни мухи, ни
джунгли, ибо он постиг великую и единственную мелодию жизни и знал теперь
свое предназначение. Муки белого охотника только увеличивали его
наслаждение.
— Я сам его прикончу! — заявил охотник, вырывая у Реджи свое оружие,
вскинул ружье к плечу и одним движением вогнал пулю слону между глаз.
Потом отвернулся от своего клиента и глубоко вздохнул с выражением
отвращения на лице.
— Это была моя добыча, — заявил Реджи. — Моя.
Охотник даже не глянул на него.
— Вы не имеете права мучить свою добычу, мистер Воберн. Вы должны
просто убить ее.
— Мои права будут такими, какими я захочу.
— Сынок, это ведь джунгли. Если вы хотите добраться домой живым, то
лучше бы вам держать рот на замке.
— Нет уж, благодарю, — ответил Реджи, который теперь понял, почему
его предок не мог прилюдно заплатить наемному убийце. — Я просто не могу
этого позволить. Видите ли, есть вещи, которые я могу себе позволить, а есть
такие, которые нет. И вы не смеете разговаривать со мной таким тоном. А
прежде всего вы не смеете отбирать у меня мою добычу, как бы ни страдали при
этом ваши чувства. Вам понятно?
Возможно, все дело было в мягкости его голоса, столь необычной, после
такого жестокого убийства. Или на Рейфа подействовала тишина в зарослях,
точно примолкших в присутствии великого убийцы, но только белый охотник
поспешил перезарядить свое ружье и прижал его к себе покрепче. Ему
подумалось, что этот новичок и неженка собирается его убить. Ведь у него в
руках оружие и стоит он прямо за спиной у Стокса. Заряжено ли это ружье? Или
Воберн успел расстрелять все патроны? Стокс не знал наверняка, но за годы
охоты он научился чувствовать настоящую опасность, а сейчас ему грозила
весьма серьезная опасность.
Стокс покрепче уперся ногами в землю и очень медленно, держа ружье
наизготовку, обернулся. И вот перед ним Реджинальд Воберн Третий, улыбаясь
так же фатовато и глупо, как всегда, пытается счистить грязь с одежды.
— Ох, да ладно тебе, — сказал Реджинальд. — Ты что-то уж слишком
серьезный стал. Ради Бога, не стоит воспринимать меня так буквально. Скажем
отцу, что это я убил слона, ты получишь свои деньги, а моя семья на
некоторое время оставит меня в покое. Идет?
— Конечно, — согласился Рейф, недоумевая, как он мог так ошибиться.
В ту ночь он пил со своим клиентом и поднял тост за удачную охоту, хотя
голова слона была слишком изуродована, чтобы стать хорошим трофеем. Еще он
поднял тосты за пигмеев и за Африку, хотя Реджи заверял всех, что никогда
больше сюда не вернется.
Рейф Стокс отправился в свою палатку и заснул так крепко, как никогда.
Ибо больше он не проснулся. Как только охотник захрапел, Реджи зашел в его
палатку с обеденным ножом и сначала перерезал ему глотку, а потом погрузил
лезвие в сердце.
Это было восхитительно. А когда они возвращались в цивилизованный мир,
Реджи вдруг обнаружил, что пигмеи больше не понадобятся ему — в аэропорт он
доберется и сам. Тогда в качестве легкой закуски он разнес им черепа из
пистолета. Если попасть точно в затылок, обнаружил Реджи, то мозги
разлетаются, точно овсянка из разбитой миски, а пуля погружается в них с
легким всплеском. Восхитительно! Оказалось, это гораздо лучше, чем поло и
охлажденные напитки на белых верандах, лучше, чем бейсбольные матчи летом в
Ньюпорте, лучше, чем гашиш в Танжере. Даже лучше, чем секс.
Для этого он появился на свет.
Отец его мгновенно понял, что перемена произошла.
— Ваше высочество, — сказал он. Реджи протянул ему правую руку
ладонью вниз, и отец, опустившись на одно колено, припал к ней с поцелуем.
— Было бы весьма удачно, если в этот кореец оказался тем самым
корейцем, — сказал Реджи. — Но мы собираемся убедиться в этом наверняка.
В своей новообретенной мудрости, он понял вдруг седьмой камень. Надо
использовать время. Именно это даровали им протекшие столетия. Время.
Сначала следует выяснить, тот ли это кореец, а потом они используют
весь опыт долгих лет, чтобы найти верный способ сразить убийцу. Это
справедливо и правильно. Король никогда не станет кланяться наемнику, а
иначе даже следы его собственных королевских ног не будут ему принадлежать.
Единственно, что теперь не нравилось Реджи в Палм-Бич — это то, что
город находился в Америке. Если случится здесь кого-то убить, уладить все
будет не так просто, как принято среди цивилизованных людей в Заире.
Американцы реагируют на убийство, точно настоящие истерики. Они немедленно
запрут его в тюрьме, а он не может позволить себе тратить время на отсидку
за убийство какого-то там американца. Но когда почувствуешь на руках
человеческую кровь, уже никакие слоны, олени или козы тебя не устроят.
Придется быть несколько поосторожнее со своим новым увлечением, пока он не
прикончит корейца, если, конечно, это тот самый, нужный ему кореец.
Реджи размышлял так, поглядывая на Дрейка, дворецкого. Интересно, как
бы выглядело сердце Дрейка, бессильно пульсируя вне грудной клетки?
— Вы хотите, чтобы я что-то сделал с вашим ножом, мастер Реджи? --
спросил дворецкий, заметив, как кончик ножа нацелился в него.
— Ничего, — вздохнул Реджи.
Палм-Бич находится в Америке!
Он сосредоточился на фотографии камня. После стольких веков
первоначальный замысел наконец стал ясен. Меч, огонь, ловушки — одно за
другим. Реджинальд Воберн Третий представлял себе разочарование и уныние,
которое испытывали последователи принца Во, когда терпел поражение очередной
способ. Но ведь на самом деле никакого поражения не было. Было шесть
способов узнать, что не сработает.
А седьмой сработает.
Глава четвертая
Наступило чудесное, почти до боли прекрасное багамское утро на Малой
Экзуме. Первые поцелуи солнца расцветили горизонт пурпурными, синими и алыми
тонами, точно сказочное дитя удачно разрисовало акварелью просторный холст
небес.
В то утро цапли расположились на отдых в мангровых зарослях, и рыбы
чуть смелее обычного шмыгали с отмелей в болото, потому что Чарли Костлявая
Рыбка умер, и констебль прежде всего строго наказал скрывать сию прискорбную
новость от туристов.
Чарли Костлявая Рыбка, который сопровождал стольких туристов по отмелям
Малой Экзумы, где они могли наслаждаться охотой на проворных, точно ракеты,
рыбок с острыми зубами и бойцовским нравом, теперь позволял волнам омывать
свои глаза и даже не мигал. Вода плескалась у его носа, а он не пускал
пузырей, море омыло ему рот, и маленькая рыбка плескалась между его зубов.
Чарли Костлявую Рыбку так запутали в перекрученных корнях мангрового
дерева, что ночью, в начале прилива, он еще успел немного подышать. Но
потом, когда море поднялось повыше, Чарли мог дышать только водой. Местные
жители всегда говорили, что Чарли — скорее рыба, чем человек, но оказалось,
что это не совсем так. И явным доказательством тому было тело, болтавшееся в
корнях, когда прилив отступил. Рыбки и под волнами продолжали резвиться
между корнями, а Чарли Костлявой Рыбки уже не было в живых.
— Это не убийство, — заявил констебль со странным рубленным акцентом
жителей Багамских островов, ведущим свое происхождение частично от
британцев, частично от африканцев, частично от караибов, а частично от
всяких разных пришельцев, веками торговавших и пиратствовавших в этих водах.
— Не убийство, и не смейте ничего болтать белым.
— Ни одной живой душе не говорить! Да отсохни моя язык и лопни кость,
— поклялась Мэри Корзинка, которая плела и продавала туристам корзинки
неподалеку от Дома правительства.
— Только белым не говорить, — пояснил констебль.
Белые означало туристы, а малейший намек на убийство вредит туристскому
бизнесу. Но констебль был двоюродным братом Мэри и понимал, что для нее
сохранить жуткую новость в полной тайне слишком тяжело. И разумеется, чтобы
не умереть, ей придется все рассказать приятельницам. И она будет подробно
описывать, как нашла Чарли Костлявую Рыбку, и как он выглядел, когда "рыбки,
с которыми он всегда дружил, заплывали ему в рот, точно его зубы — это
коралловые заросли".
А потом она непременно добавит с громким понимающим смехом, что зубы
Чарли, вероятно, в первый раз были отчищены как надо.
Все люди рано или поздно умирают, и лучше смеяться под солнцем Багамов,
чем подобно белым людям мотаться повсюду, беспощадно изменяя мир, который
все равно никогда по-настоящему не меняется. Будут другие охотники за
рыбками, придут новые рассветы, и иные мужчины будут любить иных женщин, а
Чарли Костлявая Рыбка был хорошим парнем, вот и все. Но в то утро весьма
огорчительно и опасно было бы расспрашивать о нем местных жителей, задаваясь
вопросом, кто убил Чарли, ведь менее всего вероятно, что он мог сам утонуть
в мангровых зарослях, которые знал, как свои пять пальцев.
Весть о смерти Чарли сразу же вытеснила другую новость о том, что у
"Дель Рей Промоушен" появился новый владелец, прежние владельцы новых
кондоминиумов уступили место белым. Странные это были ребята. Похоже, они
немного знали остров. Приятели Мэри Корзинки поговаривали, что некогда на
острове жила семья с похожей фамилией, но потом все разъехались — кто
отплыл в Англию, а кто — еще куда-то. Эти люди всегда держались вместе, и
кое-кто даже утверждал, что они уже были на острове, когда тут появились
рабы. Впрочем, эти россказни не шли ни в какое сравнение с захватывающе
интересной новостью о смерти Чарли Костлявой Рыбки в столь любимом им
мангровом болоте.
Реджинальд Воберн Третий встретился с извиняющимся констеблем в своем
кабинете и с горечью узнал, что проводник по болотам не сможет сегодня снова
сопровождать его на ловлю рыбок.
— Слабое сердце, мистер Воберн, сэр, — пояснил констебль. — Но мы
подыскали вам других, таких же хороших. Вы купили тут хорошее местечко, и мы
рады вас приветствовать на острове. На острове люди дружелюбны. И пляжи у
нас удобные. И солнца вдосталь.
— Благодарю, — откликнулся Реджи и подумал, что парень вещает, точно
рекламное объявление.
Он подождал, пока констебль уйдет, а потом скрылся в комнате без окон.
Мигнул от резкого направленного света фонаря, укрепленного на потолке. Он
озарял большой круглый камень, лежавший на покрытом зеленым бархатом столе.
Реджинальд закрыл за собой дверь и надежно запер ее, потом подошел к столу,
упал на колени и приник страстным горячим поцелуем к резному камню,
появившемуся из древнего царства, где правили его, Реджинальда, предки.
Послание каким-то образом стало еще понятнее, когда он прочитал его
непосредственно на самом камне. Его время настало! Он был первым сыном
первого сына, происходящим по прямой линии от великого родоначальника их
семьи. Если седьмой камень не ошибается, голова корейца слетит с плеч, точно
зрелая слива с тонкой ветки.
Разумеется, в послании предков оставались еще кое-какие неясности.
Реджинальд размышлял над одним странным словосочетанием. Перевести его можно
было примерно так: "один дом, две головы одного мастера". Две сливы на одной
ветке. Что это, просто поэтический прием? Или камень обладал гораздо более
обширным и точным знанием, чем Реджинальд даже осмеливался предположить? Он
посмотрел на то место, где описывалось, как он будет убивать, и увидел, что
слово обозначает также и "потребность убивать". Значит, камень знал. Знал о
нем, Реджи.
Накануне вечером Реджи нужен был этот несчастный проводник, он нуждался
в нем сильнее, чем когда-либо нуждался в женщине или даже в глотке воды для
утоления жажды. Человек, которого Реджи прикрутил к корням, выглядел так
беспомощно, когда вода начала подниматься. И теперь еще слова несчастного
вызывали у убийцы сладостную легкую дрожь.
— Почему вы смеетесь, хозяин? — спросил тогда Чарли Костлявая Рыбка.
Конечно же Реджи смеялся, ведь это было такое восхитительное
наслаждение, точно легкая закуска перед сливами. Сливы. Именно так говорил
камень. Означает ли это, что ему придется убить не одного корейца? А если
так, то кого же еще?
Он уже давно нанял лучшего специалиста в области подслушивания, дабы
тот установил во владениях корейца новейшие устройства такого рода. Это тоже
было описано на камне за тысячи лет до изобретения подобных устройств. А что
же еще могли подразумевать такие слова: "уши, совершеннее обычных ушей,
глаза, совершеннее обычных глаз будут в твоей власти, когда начнется великая
охота"? Еще тогда предка знали, что при его жизни наступит час отмщения.
Реджи сразу станет известно любое слово, сказанное корейцем и белым
человеком, который сопровождал его. Так что же означают "сливы" — два
корейца или белый и кореец?
Кто-то постучал в дверь, но Реджи не обратил на это внимания. Он хотел
спокойно поразмыслить над значением послания, выбитого на камне.
У Римо имелся блестящий способ вызывать обслуживающий персонал, когда
оный персонал не желал обращать на него внимания. Никто не отвечал на
вызовы. Никто не откликнулся, когда Римо снял трубку и нажал все имевшиеся
на телефоне кнопки. Никто не явился и тогда, когда он надавил на звонок
вызова прислуги, обещавший немедленное обслуживание клиента. Надпись на
звонке гласила: "Мы появимся еще раньше, чем вы снимете палец со звонка".
Он снял палец со звонка, потом позвонил еще раз. Управляющий не
появился, метрдотель тоже не появился, как, впрочем, и его заместитель, и
администратор, и некто, именуемый "распорядитель развлечений".
Тогда Римо воспользовался маленькой уловкой, всегда оказывавшей
соответствующее воздействие на прислугу, должна была она сработать и сейчас,
в "совладении с полным обслуживанием — единственное наше отличие от
первоклассного отеля состоит в том, что здесь все принадлежит вам".
Римо вышиб часть стены и через пролом вышвырнул наружу стол. Стол
приземлился в рощице цветущих алоэ. Бумаги, аккуратно сложенные на нем,
разлетелись по всему пляжу. Затем Римо выставил окно. Оно и так уже было
практически свободно. Ибо большая часть стены, в которой оно находилось, уже
благополучно лежала внизу, на подстилке из алоэ.
Трое людей в белых одеждах, перепоясанных красными кушаками, бегом
влетели в комнату.
— Прекрасно. Вы и есть комнатная обслуга? — поинтересовался Римо.
Все трое нервно оглядели кабинет, не отделенный теперь от внешнего мира
ни стеной, ни окном. Зрелище оказалось Захватывающим. Они не заметили
никаких приспособлений, которыми Римо мог бы воспользоваться. Следовательно,
он должен был все это сотворить голыми руками, сообразила ретивая тройка и
хором откликнулась:
— Вы звонили, сэр?
— Верно, — согласился Римо. — Мне бы хотелось получить немного
свежей воды и рису.
— У нас имеется стандартный завтрак "Дель Рей Багамас", который
состоит из кукурузных оладий, бекона, яиц и тостов, а также вкуснейшие
сахарные булочки.
— Я хочу свежей воды, и я хочу рису, — терпеливо повторил Римо.
— Мы можем приготовить вам рис.
— Нет, вы не можете приготовить мне рис. Вы не умеете готовить рис. Вы
представления не имеете, как следует готовить рис.
— У нас очень нежный и рассыпчатый рис, каждое зернышко отдельно.
— Верно, — подтвердил Римо. — Вы не знаете, как следует готовить
рис. Он должен был клейким. Вот как надо его варить. Хорошим и клейким.
Все трое посмотрели на отсутствующую стену. Они не знали, что скажет об
этой стене новый владелец, зато они прекрасно знали, что им следует сказать
о рисе.
— Клейкий — это правильно.
— Точно кашица, — добавил метрдотель.
— Верно, — снова согласился Римо.
Он прошелся с ними по главной кухне, где красовалась подгорелая свинина
и прогорклые сахарные булочки, ядовитые обсахаренные изюминки в них гнили на
утренней жаре. Римо удостоверился, что ему дали рис из запечатанного мешка,
потому что зерна из открытого мешка могли впитать в себя кухонную вонь. В
первые дни своего обучения он страстно мечтал о ломтике бекона, и тогда ему
было сказано, что однажды он сам сочтет эту пищу столь же отталкивающей, как
мертвое тело любого животного.
А теперь Римо даже трудно было представить, что когда-то такая еда ему
нравилась.
Он взял рис и поблагодарил. Один из поваров предложил приготовить рис,
но ему тут же сообщили, что Римо любит клейкую кашицу.
— Неужели ему это нравится?
— Никто ведь не заставляет вас это есть, — сказал Римо повару, а
официанту, с улыбкой ожидавшему распоряжений, бросил: — Дайте пройти.
Накануне кто-то посадил пальму у входа в их с Чиуном домик,
предполагалось, что она будет давать приятную тень. Римо же дерево не
понравилось, поэтому он, проходя мимо, переломил ствол. Не пришлись ему по
вкусу и бетонные ступени, поэтому он превратил нижнюю в смесь песка с
гравием — просто чтобы посмотреть, как это будет выглядеть. В доме Чиун
кисточкой вносил новые строки в пергамент с летописью Синанджу.
— Смит звонил? — спросил Римо.
— Ни сегодня, ни вчера, ни позавчера.
— Ладно.
— Приятный получается отдых, — заметил Чиун. — А мне еще надо
занести в хроники столько важных событий.
— Если тебе это так нравится, — отозвался Римо. — Я собираюсь
готовить рис.
— Но ведь у тебя отпуск, — возразил Чиун. — Пусть они приготовят
тебе рис.
Он снова коснулся кисточкой пергамента Синанджу. Казалось, кисточка
сама наносит изящные иероглифы. Описывая последние несколько лет истории,
Чиун даже не упомянул, что новый мастер, которого он обучает — белый
человек. А теперь он столкнулся с определенной трудностью: как внести этот
факт в хроники, чтобы не было похоже на то, будто он сознательно раньше
обходил его.
Сперва он решил вообще не упоминать, что Чиун, — который когда-нибудь,
как он надеялся, будет назван Великим Чиуном, — передал секреты Синанджу
белому человеку. Тем более, что нигде не встречается упоминаний о
национальности остальных Мастеров Синанджу. Разве оговаривается, что Великий
Ванг был уроженцем Востока? Или что он был корейцем и родился в Синанджу? А
Пак, Ви или Дейу? Разве история сообщает, что все эти Мастера были родом из
корейской деревни Синанджу?
Однако не будут ли потомки обвинять Чиуна в том, что он не сообщил о
происхождении Римо, который родился не только не в Синанджу или не в Корее,
но даже не на Востоке? Чиун откровенно и прямо задавал себе этот вопрос. К
сожалению, его отвлекли прежде, чем он сумел столь же прямо и откровенно
ответить себе же, что винить его абсолютно не за что.
— Папочка, — заявил Римо. — Я злюсь и не знаю, почему я злюсь. Я без
всякой на то причины ломаю стены. Мне хочется что-то делать, но я даже не
знаю, что именно я хочу. Я чувствую себя так, будто утрачиваю что-то важное.
Чиун некоторое время молча раздумывал.
— Папочка, я схожу с ума. Я теряю себя. Чиун медленно кивнул. Ответ
стал очевиден. Если даже он, Чиун, решит, что с его стороны отсутствие
упоминания о белом происхождении Римо вполне естественно и не заслуживает
порицания, то как поступит Римо, когда он сам начнет писать историю своего
Мастерства? Сообщит ли, что — он белый, тем самым давая понять, как лгал
Великий Чиун на протяжении многих лет? И перестанет ли тогда Великий Чиун
быть Великим? Это все следует хорошенько обдумать.
— Итак, что же ты скажешь? — спросил Римо.
— О чем?
— Я сойду с ума?
— Нет, — возразил Чиун. — Я тебя тренировал. Чиун нанес кисточкой
еще несколько штрихов. Возможно, следует лишь намекнуть на белизну Римо, а
потом рассказать, как возникает ощущение, что Римо стал настоящим Синанджу,
а затем корейцем и, разумеется, уроженцем деревни. Таким образом, создастся
впечатление, будто под уродливой оболочкой белого человека, Чиун обнаружил
подлинного корейца, гордого и благородного.
Впечатление-то создать можно, но позволит ли Римо сохранить его? Он
хорошо знал Римо. Тот никогда не стыдился своего белого происхождения. И
никогда не станет его скрывать.
— Чиун, я очень странно себя чувствую, как будто во мне что-то не в
порядке. Это тоже часть моего обучения? Ты когда-нибудь испытывал такое?
Чиун отложил кисточку.
— Все в мире имеет свое развитие. Некоторые события происходят так
быстро, что люди их не замечают, другие происходят так медленно, что люди их
не замечают. Но если ты — Синанджу, ты ясно осознаешь их последовательность
и протяженность во времени. Ты понимаешь, что и медленное, и быстрое --
равно неразличимы. Ты осознаешь свое раздражение и гнев, который другие
люди, с их медлительностью, мясоедением и нечистым дыханием, просто не
замечают.
— Я снес стену только потому, что обслуга появилась недостаточно
быстро, папочка.
— И тебе удалось их вызвать?
— Да, — кивнул Римо.
— Тогда ты — первый человек на Караибах, кому удалось получить то,
что он хотел.
И Чиун добавил к своему свитку еще один пример великого учения. В его
истории их было уже множество.
— Я хочу что-то делать, все равно что. Этот отпуск только ухудшил все
дело, — сказал Римо.
Он посмотрел в окно на берег. Чистая белизна, протянувшаяся на мили и
мили. Бирюзово-голубая вода. Белобрюхие чайки, ныряя и разворачиваясь,
парили в легких, пронизанных лучами солнца струях утреннего ветерка. — Этот
остров сводит меня с ума.
— Если тебе нужна какая-то деятельность, мы будем изучать историю, --
заявил Чиун.
— Я уже изучал ее, — возразил Римо, одним духом отбарабанив имена
всех Мастеров Дома Синанджу, начиная с первого, который вынужден был кормить
голодающую деревню, и далее через многовековую историю вплоть до подвигов
Великого Ванга, младшего Ванга, присовокупив сюда все, чему каждый из них
учился, чему учил последователей и чему когда-нибудь будет обучать сам Римо.
— Ты никогда не изучал даров, — сказал Чиун. — Сама жизненная суть
деревни Синанджу не была тобой познана.
— Я не хочу учить список даров, папочка. Я ведь занимаюсь этим делом
не ради денег. Я американец. И люблю свою страну.
— Э-э-э-э-а-х, — застонал Чиун, схватившись за грудь, — Вот слова,
пронзающие мое сердце. Подумать только, мне все еще приходится быть
свидетелем такого невежества. Где, о великие Мастера, предшествовавшие мне,
где я совершил ошибку? Чтобы после стольких лет обучения ассасин смел
вымолвить подобные слова?
— Да ты же всегда это знал, — заявил Римо. — Деньги меня никогда не
заботили. Если Синанджу нуждается в деньгах, я помогу их добыть. Только ведь
в твоей дыре в Корее до сих пор еще целы золотые изваяния от Александра
Великого, значит, никто там голодать не собирается. Следовательно, мы вовсе
не должны убивать ради сохранения жизни неким якобы бедным и голодающим
крестьянам.
— Предательство! — заявил Чиун.
— Ничего нового, — возразил Римо.
Он снова посмотрел на этот омерзительный белый пляж. Они с Чиуном тут
уже несколько дней. Может даже целых три.
— Мне необходимо что-то делать, — сказал Римо. Он раздумывал, можно
ли разбить пляж. Впрочем, пляж ведь уже и так разбит. Песок состоит из
крошечных обломков скал и кораллов. Тогда Римо задумался, удастся ли ему
воссоздать первоначальный облик побережья.
— Тогда давай изучать дары. Или, как сказали бы американские торговцы,
подведем баланс.
— Все равно я сейчас очень нервный. Ну ладно. Давай пройдем списки
даров. Тебе не обязательно переходить на английский. Ты же научил меня
корейскому языку.
— Поистине так, но я уже начинаю упоминать в моей истории, что порой
при твоем обучении использовался и английский язык.
— Только сейчас? Почему же именно теперь, когда я учусь только
по-корейски, а в начале говорил исключительно по-английски?
— Достань свиток, — велел Чиун.
Свиток находился в одном из четырнадцати сундуков, с которыми Чиун
всегда переезжал с одного места на другое. Только в двух из них находилась
его одежда, а в остальных содержались в основном старинные безделушки, а
также множество свитков хроник Синанджу. Чиун попытался как-то ввести
содержание этих свитков в память компьютера, но по случайности компьютер
стер страницу с именем Чиуна, после чего Чиун стер с лица земли продавца
компьютеров.
Римо отыскал первый список с дарами, где значились лошади и гуси,
ячмень и просо, а также бронзовая статуя какого-то давно сгинувшего бога.
К тому времени, когда они подошли ко времени китайских императоров и
миллиарду золотом, мысли у Римо стали путаться. А когда они достигли места,
которое Чиун назвал самым важным, Римо встал, собираясь заняться рисом.
— Сядь. Это самое важное, — и Чиун поведал Римо о принце, который
соглашался заплатить, но не прилюдно.
— Это уже будет последнее? — спросил Римо.
— На сегодня — да, — ответил Чиун.
— Ладно. Давай, — согласился Римо.
Ему вдруг очень захотелось понять, умеют ли чайки мыслить. А если
умеют, то о чем они думают? А песок думает? Был ли рис на самом деле свежим?
Может, сегодня надеть сандалии? Обо всех этих предметах и размышлял Римо,
пока Чиун старательно втолковывал ему: нельзя позволить, чтобы считалось,
будто наемному убийце не заплатили, ибо тогда другие тоже попытаются не
платить. Однажды такое произошло, и именно по этой причине некоего принца
следовало преследовать по всему известному тогда миру.
— Они испробовали один за другим шесть способов защиты, и все шесть
оказались бесполезными. Из одного края в другой бежал тот принц, и таким
образом Рим и Китай, Крит и Скифия узнали, что никто не смеет оскорбить или
опозорить Синанджу.
— Так где же его в конце концов убили? — спросил Римо.
— Его не надо было убивать. Цель преследования заключалась в том,
чтобы доказать и защитить священную и непреложную истину: ассасину должно
быть заплачено. Тогда как ты даже не думаешь о дарах, и после этого еще
жалуешься, что сходишь с ума.
— И что же произошло с тем принцем, который не заплатил? — снова
спросил Римо.
— Он был лишен и своего королевства, и безопасного места, где мог бы
преклонить голову для отдыха, лишен славы и чести. Точно ночной вор, точно
ничтожнейший червь вынужден был он скрыться, дрожа от страха.
— Значит, мы упустили его? — просил Римо. — Синанджу упустило его?
— Займись своим рисом.
— Мы все-таки упустили его, верно? — упрямо продолжал спрашивать
Римо, и лицо его вдруг просияло.
— Послушай, на твоем лице написано счастье. Если в ты только видел
свою злобную белую усмешку, ты бы сгорел со стыда.
— Мне совершенно не стыдно. Я хочу узнать, как было покончено с
принцем. Покажи мне его голову. Когда-то в Багдаде это было весьма популярно
— выставлять головы казненных на городских стенах. Вот я и хочу посмотреть
на такую голову.
— Он был унижен, — заявил Чиун.
— Мы не смогли его заполучить, правильно? Так как же тогда все
разговоры о том, что якобы существует лишь один мир, где можно прятаться, а
поскольку в этом же самом мире есть мы, следовательно, спрятаться нельзя
нигде. Никто не может укрыться. Даже мы не можем. Куда же он скрылся,
папочка?
— Рис.
— Теперь мой отпуск н...
