Анатолий Азольский. Монахи
страница №2
...ачали в техникумеприсматриваться и определять годность его к закордонной службе.
После излечения сына от рожи мать оставаться в селе не пожелала (все
братья и сестры ее погибли - со слов свидетелей, заверенные копии из
районных загсов), вместе с семилетним сыном переехала на Урал к дальнему
родственнику, там и взрослел Иван Кустов - в рабочем поселке при оборонном
заводе; быт и быт, школа и спортивные секции (бокс, гимнастика, бег -
почетные грамоты за то, другое и третье, включая ученические успехи,
наличествовали). Тяга к точным наукам, однако рисовал, сочинял стихи, в
драмкружке - на первых ролях. Школа окончена в 1955-м, представлен выбор -
либо институт в Свердловске, либо техникум при оборонном заводе, хороший
заработок по окончании - с последующим заочным обучением в том же
свердловском институте (ответ военкомата по запросу Москвы). В техникуме и
начал Иван выделяться - умом, смелостью, пытливостью (донесения агентуры).
Отобран кандидатом для возможной службы в разведке, после призыва в армию
предупрежден: предстоящая военная специальность - сугубо секретная, вместе с
присягою - соответствующая подписка (прилагалась). Четыре года обучения - в
группе и индивидуально, специализация - латиноамериканские страны с упором
на Бразилию, попутно Англия, Штаты. Профессий несколько - от часовщика до
фотомастера. В 1960-м - Чехословакия, английский паспорт, донесения тамошней
наружки изучены, поведение признано хорошим; потом Греция, вполне
удовлетворительные отзывы резидентуры. Благополучное возвращение, одобренный
отчет. 1961 год - Австралия, Ивану Кустову не повезло с самого начала, для
заброса туда готовили опытную пару, холили ее и лелеяли, поэтому и не попала
она в южное полушарие: есть предельные, критические даже сроки подготовки,
существует предел, рубеж, после которого нельзя людей посылать за кордон,
они - перезревают, они уже с тухлятинкой; но, возможно, особым чутьем
начальство поняло: начинается полоса провалов, нельзя ставить под удар
ценнейших агентов, уж лучше послать новичка. А на него, новичка, навалились
неудачи - с того момента, когда несмелая нога ощутила твердь зеленого
континента. То мама опекала Ванюшу, то школа, то техникум, то комсомол, то
просто соседи и знакомые, то, наконец, инструкторы, воспитатели, наставники
в погонах и преподаватели, надзор за Иванушкой-дурачком (а именно таким
попал он в Австралию) велся с колыбели - глазами сотен и тысяч людей,
последние годы - натасканной службой наружного наблюдения, Иванушка
проверялся этим стоглазым надзирателем - и вдруг будто в открытом космосе
очутился, да еще с запасом кислорода на несколько часов, потраченных им на
поиски места, где можно уничтожить промежуточные документы. Вонючий сортир
на окраине Мельбурна, сливной бачок не работает, обрывки внутренностей
паспорта в канализацию не уносятся, обложка, правда, не выдержала огонька
зажигалки, вытлела.
Вспарывается портфель, извлекаются документы, которые через сутки
обнаруживают полную непригодность и абсолютную опасность, потому что изменил
Родине посольский работник, допущенный к кое-каким секретам, объявился в
полиции, и газеты захлебываются от его разоблачений. Первый аварийный
сигнал, за ним - другой, и страх сковал Ивана, бешено скачущая работа мозга
выдала, однако, единственно верное решение. В контрольных точках не
появлялся, резервный вариант отпал сам собой. Человек забился в щель,
затаился, чтоб начать жизнь заново. Аварийная консервация на неопределенный
срок, Иван на два года выпал из поля зрения, на всякий случай уничтожили ту
катапульту, которая зашвырнула лейтенанта Кустова на чужой во всех смыслах
континент, чтоб никто не мог по следам его прийти к этой катапульте, а
Бузгалин, изучая в отведенной ему квартире папки с личным делом Кустова,
понимающе хмыкал и сокрушенно покачивал головой, поскольку сам дважды
попадал в такие передряги, кляня при этом московских начальников и все же
надеясь только на них, в едином порыве самоспасения не отделяя хулы от
надежды. В тиши московской квартиры, хозяин которой - знакомый Малецкого -
пребывал в командировке, можно было отвлекаться на филологические изыски,
читая многотомную и нескучную историю неудавшейся жизни заброшенного на
чужбину русского человека, одного из тех, кто по пятницам втискивается в
жаркие вагоны электрички и едет на дачу, - именно заброшенного, потому что
"заброс" - это операция по отправке за кордон, но и о человеке, который
забыт и отвергнут всеми, который, немытый, нечесаный и вонливый, бродит по
белу свету, тоже говорят: заброшенный. Про Австралию хлестко рассуждала Анна
Бузгалина, так и не дожившая до предательства Кустова. По Анне получалось,
что эмбрион, проходя все стадии развития от амебы до высшего примата и
превращаясь в человека, как бы совмещает в себе сразу и одноклеточную
водоросль, способную лишь делиться надвое, и мерзкую жабу, и змею, и
парящего в небе орла, и все, все, все!
Мозговые образы пращуров застряли в черепе, будоража его: неспроста
древние называли созвездия - Большая Медведица, Скорпион, Гончие Псы. И
человек обладает всеми свойствами прародителей: он может, как питон,
стискивать недруга в объятиях, выслеживать его с высоты орлиного полета,
месяцами или годами сидеть в засаде, окатывать его бранью, как лаем, на
страницах газет, но и с великодушием сытого хищника миловать малоценную
добычу; ниже травы и тише воды - вот и каким может быть человек; так
называемый гомо сапиенс потому стал отличаться от животных, что населил свое
сознание мыслями, имя которым - те же змеи, волки, орлы, пумы, лягушки; он -
венец природы, ибо обитающие в нем существа - оборотни: волк, например,
может прикинуться зайцем, а овечка вонзить внезапно отросшие зубки в
становой хребет мастодонта; мозг похож на охраняемый государством
заповедник, огражденный черепной коробкой, где уживаются звери и птицы,
сосны и папоротники, обезьяны и белки, где колеблющееся равновесие: что-то
убывает, что-то прибывает, и вся человеческая психика - это реакция
заповедника на вторжение инородной флоры и фауны или потворство бесконечным
дрязгам ревнивых вольнолюбцев, так и норовящих выпрыгнуть, пообщаться с
такими же беглянками; мысли рвутся наружу, претворяясь в лживые слова, в
манерные жесты и корявые буквы. Когда однажды разговорились об Австралии,
Анна так высказалась: да там же сумчатые, там утконосы, там иной, отличный
от всех континентов мир флоры и фауны, любой разведчик сам себя разоблачит,
если он родом из Европы или Америки, и в этой особости - причина вязкой
шпиономании австралийцев, они подозрительны ко всякому иностранцу!.. Из той
же теории следовало: само место рождения человека, то есть точка на
географической карте, предопределяет его сознание, вот и она, родившаяся в
Штатах, не прожившая там двух месяцев и увезенная родителями в Москву, тем
не менее сразу заговорила по-американски в возрасте тринадцати лет, а попав
на континент этот - освоилась почти немедленно, придав ему, Бузгалину,
уверенности...
Умница, редкостная женщина, в чужие зоопарки, леса, заповедники и цирки
могла входить так, что угрожающих стоек звери не принимали, продолжая
нежиться под солнышком, и если поднимались на лапы, то для того лишь, чтоб
подойти к незваной пришелице и лизнуть руку. И все же - как ей тяжко
пришлось в Штатах! Полгода ухлопала, приручая соседей - сквалыг Дентонов и
ханжей Гокинсов! И намного дольше - прорывая эшелонированную оборону
Американской ассоциации супружеской и семейной терапии, весьма не жаловавшую
дипломы иммигрантов. Чужаков нигде не любят, а в консультанты-психологи даже
не всякий американец после интернатуры принимается, с лицензией в штате
Иллинойс еще и свои трудности. Но - приняли, но - полюбили, и бок о бок
живший с дипломированным психиатром Бузгалин не мог не спрашивать супругу о
том, что такое мозг, и она отвечала... А однажды - умолкла, приказав ему
никогда не задумываться над бурями и штилями в чужих и своих извилинах.
Произошло это после того вечера, когда пожаловала к ним гостья, давняя
пациентка, женщина лет двадцати пяти, у нее были когда-то какие-то
неврозики, неопасные фобии, и Анна вместе с нею шарила по пыльным углам ее
памяти, что-то заодно корректируя. И нашла - забытый разговор родителей (а
как не забыться: те при младенце решали, куда спрятать завещание). Женщина
не поверила, но год спустя перетряхнула сундучок в спальне, с этим-то
известием и прикатила, после чего Анна надолго замолчала, а когда все-таки
Бузгалин поинтересовался как-то, а что все-таки хранится в мозгу, она
ответила тихо: "Все". Он переспросил с уточнением: что именно откладывается
в извилинах от года к году, и Анна вновь ответила: "Все... И не от года к
году, а от века к веку..." И глаза ее стали такими, что заглянешь в них - и
голова кружится, будто над тобою черное ночное небо и стало известно, что
звезд больше не будет.
Слыхом не слыхивал Иван Кустов о теориях Анны Бузгалиной, хотя,
возможно, и не согласился бы с ними, потому что дичком привился к
австралийской ветке и оказался таким живучим, что начальство ушам не
поверило, когда он, находившийся в нетях и вроде бы сгинувший, вдруг
объявился в Риме, откуда и пришла в Москву шифровка, над которой неделю
ломали головы, пока не отрядили в Австралию гонца: Кустов, зря не теряя
времени, выполнил побочное задание, нашел тайники для агентуры. Ему и
тайникам этим учинили жесточайшую проверку, убедились: чисто. Кустов же не
только процветал, открыв свое дело и обзаведясь полезными знакомствами, но и
соорудил надежное прикрытие для будущего, задокументировал и обрел
бразильское гражданство, кровную связь со страной, откуда сбежал в поисках
приключений (от чего не смогли удержать его давно почившие родители). Когда
же пришло время порывать с зеленым континентом, то так умно сделал, что
порушил свой бизнес чужими руками, лопнул с негромким треском, но достаточно
ощутительно для местной прессы. С повинной головой неудачник явился в
бразильское посольство, прибыл на родину, в свой штат, обнюхал и осмотрел
места, якобы совсем забытые за время скитаний. Три года (еще до Австралии)
трудились в Москве над его легендой, все получилось как нельзя хорошо,
настало время обвыкания, установлены каналы связи, пошла работа, нашлась
указанная им же фирма, которая дышала на ладан, которую спасли от краха,
которая и передвинула Ивана на север, поближе к границам США, но в
достаточном удалении от ФБР. Обосновался наконец в Колумбии, охватил сетью
(был приставлен хороший вербовщик) Центральную Америку, информация обширная,
ценная уже тем, что она - информация и течет регулярно. "Курочка по зернышку
клюет!" - говаривал когда-то Бузгалину инструктор, и зернышки, хоть и
мелкие, подбирались Иваном. Однажды побывал в СССР, виделся, как положено, с
матерью. Семь благодарностей в личном деле, медаль "За боевые заслуги". И -
не женат, что начинало уже обоснованно раздражать. Бизнесмен местной выпечки
смотрится доверчивей при супруге, с детства известной полиции; желателен
здоровый консерватизм семьи и кое-какой капиталец, освобождающий Москву от
лишних трат на валютное обеспечение агента. Наилучший вариант - женитьба на
среднего достатка американке с последующим гражданством, но что-то
удерживало от такой женитьбы и самого Кустова, и того человека, который в
Москве вел его по американским тропам.
А дальнейшее холостячество грозило бедой, погружением в пьянство,
признаки которого уловились за много тысяч километров: недуг такого рода
знаком и хорошо изучен. Страх становится привычным, само течение жизни,
треволнения быта заглушают его; он, страх, сам становится бытом, но над
флорой и фауной в черепной коробке как бы нависает унылый, протяжный звук, и
никакие затычки в ушах не ослабят его и не прервут, он уже тот воздух,
которым дышится, небо, под которым живут и двигаются люди, - противный
надсадный звук, что может оборваться в момент, когда в дверях появится
полиция, и - порою - ареста ждут с нетерпением, а то и начинают вроде бы
бесцельно кружить вокруг того офиса, где обосновалось региональное отделение
ФБР; человек, годами чующий слежку, так свыкается с опасностью, что уже и
жить без нее не может. Он, страх, и целителен, он и вредоносен, он и гибель,
он и наслаждение. И спасение от него есть, надо чем-то увлечься - живописью,
собиранием марок (а зверюшки мозга хихикают: правильно, марки - это хорошо,
если заподозрят, сколько времени уйдет на версию о шифре в кластерах). Но
наилучшее хобби - алкоголь, никогда, впрочем, не опьяняющий до потери
сознания, и случайные женщины, наконец, с которыми можно сближаться только в
постели, а те, отдавая себя, и прошлое свое дарят мужчине, заодно обещая и
будущее, и обижаются, когда взамен получают какое-то ненормальное (о, как
они это умеют чувствовать!) влечение к себе, и мужчина засекается в памяти,
что опасно. (Мужчины с двойной или тройной биографией приманивают к себе
женщин какой-то, странно вымолвить, избыточной ущербностью.) Живи и работай
Иван в родной стране - давно бы детей нянчил, у него в техникуме и девушка
была, и письма ей посылал с курсов, и начальство одобрительно посматривало
на будущую жену, но - несчастье, автобус переворачивается, среди погибших -
та девушка, и более всех горевало руководство...
Только отсутствием боевой подруги объяснялись глупость и вздорность
предложенного Кустовым плана, доставленного в Москву курьером. Костяк
реальной власти в США, писалось, будет на следующее десятилетие
формироваться всего лишь из двухсот представителей истеблишмента, и вот вам
имена пятерых, которых можно завербовать, на которых надо ставить, которым в
нужный момент напомнят кое о чем, от которых и потечет информация. Люди эти
после выборов 1972 года приблизятся вплотную к таким должностям, как
заместитель председателя комитета в сенате, а кое-кто втиснется в
губернаторское кресло, имея серьезные виды на Белый дом. План этот хорош был
тем, что - невыполним, поскольку все в Москве доподлинно знали: ни
губернаторам, ни сенаторам невозможно платить ни чеками, ни наличными, ни
открытием счета в каком-нибудь люксембургском банке. Что все они продажны -
спору нет, но возникают сложности с мотивировкой того, что называется
предательством. Идея должна руководить сенатором, и не какая-то там "борьба
за мир" - идея, сглаживающая какой-то душевный дискомфорт, удовлетворяющая
какому-то интеллектуальному изыску, равноценному тривиальной наркомании или
назревающей педофилии; и толкнуть же на сотрудничество должен человек,
близкий к сенатору, внедренный в семейное окружение, на что уйдет уйма денег
с минимальными шансами на благополучный исход операции, которую и
доверить-то некому. Наконец, весь опыт указывал: не надо подкупать
президента, достаточно взятки секретарю, который всего-навсего (и этого
достаточно!) в подаваемой ежеутренней информации поменяет местами два
доклада, наиболее запоминающим и нужным сунув последний. Но на этот
дальнобойный - по секретарю - выстрел угробится столько пороха, что ни одна
разведка мира не раскошелится на такую операцию; тот же опыт говорил, что
вообще-то вербовки "сенаторов" возможны, однако только случай может
подбросить рыскающим по США разведчикам такой шанс, только счастливейшее
стечение обстоятельств.
И Кустова одернули - раз, другой, третий... За Кустовым установили
более строгий надзор. Обидных провалов с тяжкими последствиями, к счастью,
не было, успехи же внушительны, за что майор удостаивался похвал, и за дело
благодарности объявляли, за дело, памятуя, однако, что ценность любой
информации прежде всего в том, что она есть, эта информация, а уж какая она
- это еще проверять надо и перепроверять. В 1970 году решили майора Кустова
наградить орденом Красной Звезды, но сочли этот боевой знак отличия
недостаточным, не соответствующим его заслугам, поскольку как раз в феврале
он передал наиценнейшие сведения о новом палубном истребителе. И шифровкой
известили Ивана Дмитриевича, что отныне он кавалер юбилейной медали "Сто лет
со дня рождения В. И. Ленина".
В апреле того же семидесятого года в жизни супругов Бузгалиных появился
друг, Френсис Миллнз, и его часто вспоминал теперь Василий Петрович, жалел
временами и мучился желанием известить его каким-либо образом о смерти Анны,
потому что этот человек мог сдуру пуститься в розыски их по всему свету и
подпортить, если не сорвать, операцию, которую Бузгалин решил сделать
безукоризненной, она стала бы его лебединой песней, что ли, и она же
осветила бы смыслом всю службу его - и прошлую, и ту, что начнется после
возвращения из Штатов...
Ни в СССР жены не предвиделось, ни в США, ни в Мексике, ни в Бразилии,
куда временами заглядывал Иван... И вдруг - удивительное и неразумное:
Майами, пляж, и Кустов, будто он в Сочи, знакомится с девушкой, влюбляется в
нее и умоляет руководство дать согласие на брак с нею, благословить!
Произошло это в середине 1972 года, мальчишеское словечко "втюрился"
вперлось в текст шифровки, и куратор призадумался: у нечаянной возлюбленной
- не совсем подходящая родословная. Начался сбор всеохватывающих сведений о
невесте, результаты еще не были получены, согласие еще только
вырабатывалось, как Кустов совершил не первое, но, возможно, самое серьезное
нарушение дисциплины: церковь, венчание, таинство по всем канонам. Невеста,
супруга уже, - американка, дочь из малообеспеченной и отнюдь не
респектабельной семейки, француженка по матери, отец - испанских кровей;
натура необузданная, давшая о себе знать задолго до знакомства с женихом,
когда Жозефина (такой впоследствии псевдоним получила жена Ивана Кустова),
учащаяся школы, в 1968 году рванула, презрев экзамены, в Париж побуянить
вместе со студентами. В сентябре же семьдесят второго молодожены прибыли в
Москву, почти одновременно с ними - ценнейшая информация из Гаваны, куда
частенько наведывалась Жозефина: часами выстаивала речи Фиделя и не раз
пылко заявляла, что за Кубой пойдет вся Южная Америка. Скрывать от
незавербованной супруги основное занятие мужа - можно, конечно, однако
овчинка выделки не стоит, подозрение в супружеской измене - неминуемо, а там
уж недалеко до признания в шпионской деятельности, что не всякая женщина
примет, хотя чаще всего - вполне удовлетворяется и начинает помогать: любовь
все-таки творит чудеса. Удалась вербовка более чем успешно. Молодые отбыли
за океан, информация от них потекла полезная, подпортилась она тем, что
Кустов нежданно-негаданно получил американское гражданство. Такая
возможность заложилась в самой легенде, гражданство было зарезервировано в
ней (мнимые родители Ивана сына своего произвели на территории США, в штате
Айдахо), но Кустову приказали держать о сем язык за зубами, поскольку очень
уж гладко и ладно вычерчивался путь его к берегам Штатов: настоящая легенда
должна быть корявой, а тут все сходилось наилучшим образом, каждая деталь
подгонялась к другой безукоризненно, прямо указывая на деланность биографии.
Поэтому о природной национальности Иван помалкивал, до истины докопалась
нетерпеливая Жозефина, хотя в бразильском паспорте мужа стоял вполне
благоприятный, разрешающий житье-бытье где угодно штамп. Из властей Айдахо
она вытрясла свидетельство о рождении бразильянца в рочестерской клинике;
Ивану не пришлось клясться на Библии в преданности американским идеалам, и
то хорошо...
Трехкомнатная квартира, четвертый этаж, кресла под чехлами; еду, газеты
и папки личного дела майора Кустова привозили по утрам; обживаться здесь не
хотелось, Бузгалин спал в кухне на раскладушке, по вечерам слушал
настроенный на Чикаго "филлипс"; телефон отключен, телевизор помалкивал;
где-то рядом был стадион, оттуда доносились крики матерых болельщиков, но
уши предпочитали тихие дворовые голоса, глаза с радостью посматривали вниз:
туда, под окна, будто в тупик загнали вагон электрички и сняли крышу, все
пассажиры как на ладони. Парнишки возвращаются с вечерних и дневных смен
школ и заводов, и среди них те, кого отфильтруют, возьмут в специальные
питомники, обучат умению слушать и видеть, на долгие годы забывать имя свое,
погружаясь в чужой быт, становящийся родным. И первой их любовью будет не
девушка с Марьиной Рощи или с Ленинских гор, а куратор, человек в Москве,
кому он станет объясняться в любви цифрами и буквами секретных донесений.
Эти шифровки чем-то схожи с любовными записочками из дупла: запоминаются
сразу, с одного налета глаз, каждое слово толкуется так и эдак, иногда
кажется, что от шифроблокнота пахнет духами "Красная Москва"; составленное в
Москве сообщение - как письмо от любимой девушки, которая, тебе не изменяя,
поглощена все же множеством неведомых забот; поводырю же московскому иное
видится, и не может не видеться, редко какой куратор побывал в шкуре
нелегала. Но чтоб держать того в повиновении, надо изображать полное
всезнание, лишь оно убеждает изгрызаемого сомнениями человека в том, что
кто-то лучше его осведомлен о связях мистера N и шашнях его супруги. Отлично
сознавая, что куратор с потолка берет информацию, человек верит каждому
слову его, потому что - кому еще верить? Так скрепляется телесная и духовная
связь, и агент, со всех сторон теснимый врагами, порою начинает беспокоиться
о своем московском любимом: а он-то как там - что в семье его, хватает ли
денег на пропитаньице в полуголодной стране... Никто еще не воспел этот жанр
возвышенной лирики, эту драму и трагедию тайной связи, эти страсти, которые
помнятся до конца жизни, эти бурные волнения, когда идешь на выемку так,
будто тебя ждет возлюбленная, готовая отдаться! Эти-то страсти и будут
воспеты полковником Бузгалиным - для чего надо благополучно вернуться из США
с целехоньким Кустовым и получить новое назначение - кадры готовить; есть в
поведении человека такие не бросающиеся в глаза странности, которые там, за
кордоном, выдадут его мгновенно: упрятанный в фонетике акцент, который
вымолвится когда-нибудь, манера жестикулировать, плавать, ходить, то есть
все то, что никаким последующим тренингом не выдавится и не поглотится; все
обычное, повседневное человек не замечает, только выпирающие детали режут
глаз, высвечиваются на фоне тягомотины буден, и в отыскании таких деталей ой
как пригодится опыт Бузгалина. Не только пестовать смену, но и наставлять
кураторов: так нельзя, товарищи офицеры, нельзя! Ибо очень неразумно ведут
они подшефных, прибегая порою к недозволенному: сажают провинившегося на
голодный паек, чтоб показать свою власть, отдают невыполнимые приказы,
грозят отзывом на родину. (Все финансовые дела у Бузгалиных вела Анна,
однажды рассвирепела: "Да они нас что - на отхожий промысел послали? Я после
работы бегу преподавать, чтоб на пропитание пятьсот долларов заработать, а
они с меня в пять раз больше требуют!")
Парнишки, которым уготована великая участь настоящих мужчин, пробегают
по двору, где бабушки у сонных колясок, где судачат молодые мамаши да
щебечут девушки без образования, которое сможет дать им разведка, потому что
пришло их время - время домохозяйственных женщин, упорных тихонь, которые
смело вгрызутся в чужие языки, обычаи, на лету схватят все курсы
страноведения и, серенькие, невзрачные и потому кажущиеся безобидными,
проникнут в любое учреждение, станут сеять разумное, доброе, вечное, то есть
освоят - уборщицами - коридоры правительственных офисов, да и к любой другой
работе горазды будут, при нужде переспят - истово и мудро - с охранниками
посольств, на крючок подцепят писаря, который поважнее Председателя
Объединенного комитета начальников штабов. Это в бурных 30-х годах
требовался другой тип - яркая, эффектная красавица с таинственным прошлым,
выборочно соблазняющая министров по указке ОГПУ или Коминтерна; гремучая
смесь еврейской, румынской и польской крови бурлила в приграничных областях
обоих бывших империй, растекаясь оттуда по Центральной Европе и России.
Короток был век этих авантюристок, удел их - разовые задания, они и поняли
это, быстро повыходили замуж, положив начало новой породе, новым женщинам,
таким же соблазнительным, будоражащим, но - обязательно при муже, потому что
этих новых женщин нельзя было в одиночку посылать за рубеж: слишком
бросались они в глаза, слишком отчетлива для западного глаза печать
возможной или былой проституции в высших кругах, авантюризм просвечивался,
поэтому их стали придавать респектабельным мужчинам, вплоть до послов, и в
роли таких жен они делали фантастически много, красавицы из НКВД резвились
вволю - старый и загруженный делами муженек, предмет насмешек во все века,
как бы оправдывал амурные похождения супруги, заодно отводя от себя - до
поры до времени - все подозрения. И что странно: гибли мужья, обвиненные во
всех смертных грехах, а жены оставались невредимыми. Но и такие красавицы
уже не потребовались через десяток лет, другие пришли на смену, за плечами
которых техникум и яростное желание стать истинной женщиной. Обучать их было
нелегко, потому что мало кому учение шло впрок, мощные позывы извне и порывы
изнутри ломали карьеры и биографии, инструкторы так и не научились прерывать
или останавливать беременность сверх какого-то срока, в поисках нужных
работниц трясли всю страну и в конце концов находили их, да и резерв
оказался значительным. Стоило девушке посожительствовать с человеком, чья
жизнь предполагалась там, за кордоном, как, даже за человека этого замуж не
выйдя, она уже не могла прерывать все связи со службой; она уже как бы в
кадрах состояла, потому что на нее заводилось дело, и при нужде или оказии
она всегда была под рукой и легко соединяла свою судьбу с тем, кто мог
безвозвратно уехать на Запад. Они терпеливо ждали их, знали, как отвечать,
когда их спрашивали, а где отец Юрочки или Танечки, порою изменяли сгинувшим
мужьям, что им прощалось.
Когда начальство сводило двух молодых людей, то близость скорой разлуки
так воспламеняла обоих, что этот взрыв чувств накалом страстей, яркостью и
жаром превосходил многолетние любовные радости и печали. Кому как повезет -
выразился однажды начальник Бузгалина, а тому как раз-то и повезло. Вызвали
его по делу на квартиру в тихом и зеленом районе, поговорили о футболе и
погоде, а тут - стук в дверь, входит женщина, так входит, будто не дверь
приоткрылась, а все окна распахнул порыв свежего ветра; не движения, не
жесты, не взгляды создавали это ощущение легкого приятного сквознячка, не
испарения умно подобранной парфюмерии, а просто запах, аромат тела, кожи, -
это он уже потом понял, как и то, какой она, Анна, была: есть женщины, при
виде которых почтительно умолкают ведущие беседу знаменитости мирового
ранга, а юные джентльмены приходят в суетливое нетерпение и совершают
глупости. Она не пыталась вести себя по-королевски, но она давала безмолвным
намеком - взглядом или сменою позы - понять, что мужчина, доказывая нужность
свою, обязан быть послушным и сильным. Тогда, при первой встрече, он испытал
приятное напряжение чувств, мышц, мыслей, он начинал понимать, как много
даст ему эта женщина, а дала ему то, что он как был Васей Бузгалиным, так и
остался им во всех превращениях. И утвердился в этом позднее, в Париже, и не
только укрепился в желании вечно быть пацаненком, хворостиной гоняющим
гусей, но и возвел желание в некий непроизнесенный, а оттого и более жесткий
жизненный принцип. Они несколько месяцев жили во Франции с Анной почти
впроголодь, а потом разбогатели и решили шикнуть, стали выбирать отель
познаменитее и с хорошей кухней, Бузгалину представлялось: величественные
своды ресторанного зала, предупредительность лакеев высокого класса,
священнодействие, в какое французы облекают обычный ритуал готовки и подачи
пищи... Стали гадать: "Риц"? "Георг Пятый"? "Бристоль"? "Крийон"? (Тогда еще
не было позвездного деления отелей, сами названия тянули на хилтоновскую
пятерку.) Решили - "Крийон" на Плас де-ла-Конкорд. Вошли. Одеты более чем
прилично. Анна замешкалась в дамской комнате, а он предпринял разведку боем,
первым заглянул в зал и - встретился взглядом с ресторанным мажордомом,
человеком, умевшим по походке клиентов определять толщину их бумажников,
владыкой, мимо которого к столикам проходили сильные мира сего, люди, для
которых этот фешенебельный ресторан - что обычная забегаловка для
простолюдинов. Облаченный в смокинг, плотный, коренастый, неопределенного
возраста - такого, что его можно считать ровесником отеля в любой год и
любое столетие после 1909 года, когда возведен был "Крийон", - с отчетливым
пробором и дымчатыми глазами, лишь на долю секунды глянувшими на вошедшего,
а затем погаснувшими. Но и то, что уловил в этих глазах Бузгалин, повергло
его в раздражение, тревогу, обиду и злость, потому что мажордом
(назывался-то он по-другому, и как именно - Бузгалин знал, но так неприятны
были потом воспоминания о "Крийоне", что он запихнул поглубже слово это в
пыльную щель памяти), - да, мажордом этот мгновенно унюхал и дешевенькие
супцы последнего месяца, и присущую всякому бедняку неприязнь к богатеям,
услышал и частое хлопанье дверей сортира против комнатенки, которую они
снимали, и - что тоже возможно - увидел потного связного в Булонском лесу,
разъяренного неудачной скамейкой и опозданием.
Все, мерзавец, учуял! Но - деньги есть деньги, и уже прикидывал, к
какому столику вести глупого провинциала, как тут за спиной Бузгалина
появилась Анна - и на влитого в смокинг местоблюстителя пиршеств дохнуло
оранжереей, бризом, величием дамы, снизошедшей до жалкого вертепа, в обслуге
которого и состоял не приниженный, а возвеличенный королевой вассал. И
спутник ее достоин был знаков уважения, немедленно оказанных, но без тени
раболепия, поскольку нравы царствующих особ сего не позволяют... Вот
тогда-то и решено было Бузгалиным: никоим образом не отступать от себя, не
предавать себя, потому что за Анной не угнаться, а она сама ничегошеньки не
играет, она сама по себе королева, Анна Австрийская, и ему надлежит
оставаться ярославским пареньком со всеми русскими причудами, которые как
нельзя лучше подходят к образу не слишком удачливого американского
бизнесмена - суетливого, настырного, то хитроватого, то глуповатенького...
("Крийон" аукнулся много лет спустя. В Марселе он присмотрелся к официанту в
закусочной - к юноше, которого снедало честолюбие без алчности, неуемная
тяга к незримому господству над людьми, желание скроить себя по особой
мерке. Завербованный, выведенный в люди мальчик этот стал через десяток лет
контролировать всю атомную промышленность Франции...)
За год до "Крийона" знакомство с Анной произошло, на служебной
"жилплощади" в Покровско-Стрешневе; посмеялись втроем, а потом и вчетвером,
начальник отдела приехал. Брак наметился, хоть о нем и ни слова, он
назревал, он не мог не состояться, и не только легенда обязывала: тренаж
отъезжающей за кордон супружеской пары - занятие весьма трудоемкое, здесь
надо плести узоры невиданной сложности, и Анна прекрасно вписывалась в это
не очень благополучное - из-за дурного нрава муженька - легендированное
супружество, ценное тем, что знакомство будущей миссис Эдвардс и самого
мистера Эдвардса подтверждалось официальным источником, протоколом, которому
предшествовал замысловатый эпизод в полицейском участке лондонского
Ист-Энда, где некий случайно задержанный джентльмен был - в нарушение всех
законов - обыскан без собственного на то разрешения, что повлекло визит
адвоката; судебного разбирательства полиция избежала, принеся извинения;
джентльмен, кстати, потребовал свидетеля вменяемого ему правонарушения, им и
оказалась некая юная дама, туристка из Австрии, студентка на вакациях, перед
которой джентльмен расшаркался. Случай попал в анналы городской полиции, в
могилу ушли многие персонажи скромной драмы, не избежал сей участи и сам
оскорбленный в лучших чувствах джентльмен, в личину которого уже влезал
Бузгалин. Документально, да еще самой полицией подтвержденная легенда - этим
пренебрегать не стоило, да и весь набор имеемых и хранимых коллизий позволял
свинчивать, как в детском конструкторе, не просто заведомо устоявшуюся и
отлично легитимизированную биографию, но и создавать судьбы: временами
Бузгалин силился вспомнить сообщенный ему на ухо телефон юной дамы; его, в
ту пору жившего на краю Москвы, не понарошку тянуло в квартиру, снимаемую
мистером Эдвардсом на Корнуэлл-стрит; он даже удивлялся по утрам, какой черт
занес его вчера вечером в эту коммуналку: не иначе опять перепил (за
мистером Эдвардсом замечался такой простительный грех, из-за чего он,
человек достаточно состоятельный, колесил по белу свету в поисках
экзотических питейных заведений). Единственным темным пятном в уже
сбывающейся судьбе были семь месяцев, не заполненные ни одним
свидетельством. Ист-эндская леди козырной картой могла - неудачными якобы
родами на юге Франции - покрыть этот период. Уже опаленный многими страхами,
Бузгалин разработал план: через Алжир они попадают во Францию и здесь - в
каком-либо городишке под Марселем - задерживаются надолго, с признаками
скорых родов. И будущее их обеспечено: по святым человеческим вывертам и
заскокам сознания, ведущим происхождение от пещер каменного века, где, не
покидая их, рождались и умирали, все предшествовавшие родам месяцы
беременности будут отнесены тоже к Франции... Начальство план одобрило,
Анна, разумеется, тоже, шли они как-то после занятий к метро "Павелецкая",
чтоб разъехаться по домам, попили газировки, он повертел стакан в руке:
"Послушайте, дорогой товарищ и соратница... Туда мы должны прибыть со
сложившимися стереотипами поведения, и первую брачную ночь не там надо
проводить, не там! Договоримся: здесь, сегодня, у меня!" Она так и
застыла... Потом расхохоталась: "Идет! Тогда уж лучше у меня - зеркала
есть!" (О, этот смех ее, внезапный, не предваряемый улыбкой или настроением
глаз! Она издевалась - и над ним, и над собой, надо всеми!..) А через много
лет спохватились, надобность в ребенке возникла не велением шифровки, а
потребностью быта, и когда беременность была санкционирована, то
ничегошеньки не получилось: выкидыш. И еще один выкидыш. Тогда-то Анна в
каком-то пустячном споре наедине бросила ему в лицо, внезапно побледнев до
синевы: "Это ты накаркал - теми родами под Марселем!"
Иметь детей (но числом не более двух) Корвину и Жозефине разрешили, но,
к явному неудовольствию куратора, все старания молодоженов шли прахом, да и,
как писал руководству тот же куратор, моральный климат в семье оставлял
желать лучшего. Молодая семья стала разваливаться, кто прав, кто виноват -
не разберешься, Иван бросал смутные намеки о неверности супруги, гораздо
больше основания имела для жалоб Жозефина, обладавшая отдельным каналом
связи и нытьем досаждавшая своим московским товарищам по борьбе. А они уже
поговаривали о том, что не пора ли на парткоме обсудить нездоровую
обстановку в семье сослуживца. Навели справки и горестно повздыхали: правда
выглядела убогой мелодрамой, Ивана застукали на интрижке с обыкновеннейшей
потаскушкой. Супруги стали жить раздельно, временами, правда, сходясь. От
Жозефины узнали много интересного, сопоставили ее донесения с тем, что муж
ее писал о себе, поскольку никогда не доверяли его отчетам, и не потому, что
на двадцать пять австралийских месяцев он выпал из наблюдения и контроля.
Всякий профессионал прибегает в отчетах к уничижающему или возвышающему
стилю в описании своей работы, простейшая операция по выемке порою выглядит
на бумаге романтической историей с песенным финалом, а бывает, не
удостаивается даже строчки. (Профессионалы к тому же знают: чем полнее и
честнее донесение разведчика, тем с большим подозрением относятся к нему.)
По уверениям Жозефины, Кустова мучили головные боли, но о них он помалкивал,
за что его мягко пожурили, в ответ получив едкий вопрос: "Откуда эти
сведения?.." Постеснялись поэтому спросить и о том, что злило Жозефину: та
намекала на некоторую недостаточность Ивана в мужской сфере. Однако же
забавляться с девицами дефект этот супругу не мешал, он, видимо, сказывался
лишь на общениях с женой, и винить Жозефина могла только себя: с таким
пылким темпераментом да не расшевелить мужика!
В декабре же 1973 года произошло нечто странное. Фирма Ивана понесла в
Мексике жестокие убытки, безрассудно закупив громадную партию пылесосов
новой модели - в количестве, превышающем даже безумный спрос на них. Это
настораживало: не мог столь опытный, как Кустов, делец так грубо ошибаться,
не мог! Нищим, бродягою очутился в Австралии - а сколотил приличный капитал,
показал невероятную коммерческую изворотливость. А тут - опростоволосился,
имея прекрасное прикрытие - и финансовое, и правовое! Здесь что-то не то,
что-то не так - и в который раз приступили к проверке австралийской легенды
Кустова в его собственной интерпретации, попристальнее всмотрелись в
перечисленные Кустовым места для тайников и нашли крохотную ошибку, которой
раньше не придали значения: указанное им местечко будто бы для объемных
предметов годилось разве что под записочку. Затем стали допытываться, кто
помог ему стать богатым, и австралийская резидентура обещала найти доброхота
из ЦРУ. Тут же возникла и такая догадка: ФБР за пределами США действует с
оглядкой на свои и местные законы и, заподозрив Кустова, прибегло к
коммерческой дезинформации, чтоб разорить фирму и прибрать к рукам чересчур
удачливого дельца, на которого уже имелись кое-какие материалы. Версия эта
получила вскоре продолжение и подтверждение. В Будапешт пришла открытка из
Нового Орлеана: некто Джордж поздравлял племянника с окончанием колледжа.
Вкупе с бессмысленностью послания, именем и адресом текст означал: попал под
плотное наблюдение. По косвенным же сведениям - ФБР о существовании
Кустова-Корвина не знало. Но оповестить Будапешт Кустов мог и при отступной
легенде, майор, следовательно, уже дал какие-то показания в местной полиции.
Всполошенная Жозефина (с ней вышли на прямой контакт) опровергла все
варианты, к тому же поступившая по обычным каналам шифровка от Кустова не
содержала ничего, внушающего подозрения; там излагались очень дельные
рекомендации и давался перечень лиц, через которых можно добраться до
нужного источника информации; анализ шифровки показывал: все чисто. Однако
же достоверность ее легко объяснялась игрой, затеянной ФБР.
Как только эта мысль пришла в московские головы, тут же приняли
решение: все алмазы информации, что поблескивали в тоннах шифрованного
навоза, изучить и перепроверить!
Не успели перевести дух, как легальная резидентура доложила о совсем уж
диком происшествии. Знать, кто такой Кустов, она прав не имела, между ним и
ею всегда ставилась непроницаемая стена, и вдруг люди, наблюдавшие за
тайником, засекли выемку, произведенную не то что с нарушением всех правил,
а вообще преступно безграмотно и так, будто выемка заснималась полицией на
пленку с участием свидетелей. Человек, который не мог не быть Кустовым по
времени и по описанию, на виду у прохожих и гуляк в парке преспокойно
приблизился к увитой растениями ограде, выдернул третий камень слева от
металлического прута, извлек капсулу, критически осмотрел ее, развинтил,
убедился, что содержимое в целости и сохранности, деловито сунул шифровку в
карман, где долго искал что-то, не обращая внимания на публику. А люди в
парке если и не глазели, то все-таки посматривали на Кустова с интересом. А
он вдруг обратился к проходящему мимо с каким-то вопросом, а затем после
долгих поисков все-таки нашел в кармане нужный ему мел, чтобы сделать им на
камне росчерк; сердце, пронзенное стрелой, удостоверяло не выемку закладки,
а заложение ее, что было нелепо, но могло сойти за случайность.
Налюбовавшись этим сердцем, Кустов удалился, чтоб через полчаса вернуться:
рука его на том же помеченном камне дополнительно вычертила некую фигуру,
весьма схожую с чайкой или альбатросом. При тщательном изучении присланной
фотографии пришли к выводу, что морская птица - всего-навсего женская
задница. Что означает сие - никто не знал.
Донесение резидентуры ошеломляло. Было оно пострашнее послания в
Будапешт и разорения фирмы, в которую немало денег вложила и Москва.
Открытку от Джорджа из Нового Орлеана сам Кустов дезавуировал, так сказать,
послав точно такую в другой адрес. Закупку пылесосов в количестве,
достаточном для разворошения всех песков Сахары, можно при желании объяснить
латиноамериканскими страстями покупателей или происками Жозефины, но
учиненная Кустовым сцена в парке превосходила опасностью все мыслимое.
Кустов - не боялся! Кустов потерял чувство страха, что уже граничило с
предательством, потому что страх - это психологическое оружие, страх сам
собой превращает быт, в который ты врос, во вражеский тыл, всех людей вокруг
делая врагами; далекая за океаном Родина становится ближе и притягательнее,
потому что она, только она способна спасти тебя, вытащить из готовящейся
западни. Страх исцеляет, страх - прививка от мутного буржуазного влияния
среды, и страх надо в человеке поддерживать, культивировать даже, для чего
Кустову время от времени подбрасывали - не без некоторой паники - указания:
в Джексонвилль ни шагу, как и на Багамы, с мистером Клептоном оборвать все
контакты, на связь не выходить до особого сигнала... Наконец, агент просто
опасен, раз в нем ослаблен естественный, присущий всякому здравомыслящему и
нормальному человеку инстинкт самосохранения. Если же он не боится ФБР, то,
не исключено, от организации этой уже получены соответствующие гарантии.
Страх должен жить в душе и теле агента, вообще человека!..
Тайник проверили, там оказалась - против всех ожиданий - шифровка,
текст был ответом Кустова на предложение прибыть в Москву за деньгами,
которые помогут прогоревшей на пылесосах фирме встать на ноги, и ответ
поразил бесстыдством, излагалась просьба: немедленно прислать как можно
скорее детские фотографии! А те были изъяты еще в середине 50-х годов, никто
посылать их, конечно, не собирался, и не потому, что они уж очень
советскими, разоблачительными были и вполне годились для американского суда
как уликовые материалы. Более того, нелепое поведение Кустова не осталось,
как прояснилось далее, не замеченным, за оградой стала присматривать
полиция, и привело это к тому, что пришедший на выемку другой агент был едва
не схвачен, а два дипломата в группе обеспечения несколько часов провели в
полиции, после чего - на самолет и в СССР. Агенту же, во избежание
неминуемого ареста, приказали исчезнуть. Опоздали, однако: человек сгинул.
Где он, что с ним - полная неизвестность, тем не менее вина Кустова
очевидна. Им, возможно, и затеян весь этот спектакль. А Жозефина доложила:
на связь не выходят уже несколько помощников Кустова. Сам же он, зайдя
однажды в книжный магазин, чуть ли не с порога заорал: "А как насчет лагерей
в стране победившего социализма?" Выходка удручала, поневоле иначе глянешь
на желание иметь под рукой детские фотографии: человек накануне полного и
окончательного разрыва с Родиной хочет забрать только ему принадлежащие
вещи. Майор не выдержал идеологического давления буржуазной среды - заключил
бы куратор, случись такое годом раньше. Ныне же тяга к детским фотографиям
получала более точное объяснение.
Тревожный колокол задребезжал вторично, когда Кустов-Корвин пошел вдруг
на несанкционированный контакт с тем, кого, уже завербованного, называл в
шифровке "Мартином". Самовольность вербовки усугублялась тем, что ранее к
таким нарушениям дисциплины Иван никогда не прибегал и, более того, всегда
послушно сворачивал знакомства с теми, кто, по мнению куратора, был
непригоден к доверительным связям. На ночных совещаниях в Москве решили
поначалу, что "Мартин" - агент ЦРУ или ФБР, которого Кустов пытается
внедрить в сеть. Кое-какие сомнения оставались, поскольку такое служебное
упущение предусматривалось отступной легендой. Она, правда, могла излагаться
только при провале и на допросах в ФБР, но, быть может, майор в таком
затруднительном положении, что уже соображать правильно не в состоянии и
чуть ли не открытым текстом дает знать: плохо, очень плохо, спасайте, люди
добрые!
Почти одновременно Жозефина подала отвратительную весть о себе:
забеременела! От мужа, в марте, когда приехала к нему для окончательного
разрыва. Во время вулканически бурной ссоры и произошло зачатие, и Жозефине
порекомендовали лучших на континенте врачей, то есть кубинских, она прибыла
на Кубу и застряла там надолго, сообщить мужу о будущем ребенке она могла
только через Москву, но и у той были свои трудности: Кустов-Корвин вышел из
режима связи. Самого его, когда-то пылко желавшего ребенка, решили все-таки
держать в неизвестности. Сигнала всей агентуре ложиться над дно, зарываться
в ил дано пока не было. О близящемся провале всей агентурной сети
Центральной Америки сообщать военной контрразведке не стали, чему имелись
веские доводы: ситуация тревожная и только полное выяснение всех
обстоятельств провала даст возможность доложить руководству о принятых
мерах. Сбивало с толку и то, что сообщенные Кустовым данные о новой
американской системе гидроакустического контроля Западного побережья были
убедительными.
Что именно предпринимать - никто пока не знал. Вспомнили о головных
болях, мучивших - по уверениям Жозефины - Кустова уже второй год. По
резервному каналу связи предателю Родины предложили пройти курс лечения от
них в здравницах Кавказа. Ответ был незамедлительным: "Климат не тот!"
И - там же, в шифровке - вновь некто "Мартин", на него ссылался Кустов,
обосновав отказ: это "Мартину" не нравился климат, "Мартин", якобы известный
Москве, и рекомендовал Кустову отклонить приглашение.
Квартира, где Бузгалиным читался нескучный роман, была в советском,
разумеется, доме, планировка ее была советской, то есть рассчитанной на
непременную тесноту и настойчивое пожелание хозяев переехать в более удобную
и вместительную; в квартире была советская мебель, но множество предметов
прямо указывало на западное происхождение их и род занятий хозяина - аппарат
разведки под крышею (в буквальном смысле) посольства; одна комната - на
ключе, она, конечно, набита коробками с вещами, приобретенными там, куда
хозяина посылали в командировку. Куда именно - легко угадывалось, по
фотографиям и бытовой мелочишке восстанавливался жизненный путь
ответственного квартиросъемщика. Подполковник или полковник, начинал с
Аргентины, послужил там мало, был стеснен и денежно, и в передвижениях по
стране, свидетельством же пребывания в ней избрал якобы по забывчивости
оставленное у радиоприемника ресторанное меню с экзотическими названиями
блюд (от пучеро-де-гальино до чурраско и маниес, то есть самые обиходные и
простонародные, какие подают в каждой пульперии, но все - с
умопомрачительными ценами). Но чем-то все-таки отличился, иначе не перевели
бы в Париж. Хорошо показал себя во Франции, заслужил сперва Лондон, а потом
Вашингтон, чем гордился, понарасставив фотографий: он - у Трафальгарской
колонны, он - на смотровой площадке Эйфелевой башни, он - в шезлонге и под
тентом на борту комфортабельного пассажирского трансатлантического лайнера.
Разные безделушки намеренно разбросаны по комнате, внушая гостям мысль о
полной погруженности хозяина в западную жизнь. Бузгалину же они внушили
подозрение, что полковник (или подполковник) преподносил хорошие подарки
руководству и кадровикам, только этим и отличаясь, а не успешными вербовками
или добычей сверхценной информации. Что в легальной разведке взятки возможны
- не надо гадать и предполагать: в России (и не только в ней) общественное
согласие достигается поборами и прочими укрепляющими державу сквернами.
В том дворе, куда выходили полковничьи (или подполковничьи) окна и где
гомонили молодые женщины, еще не ведая, что кое-кого из них примеряют к
Форин Оффису, а то и к госдепу, где резвились прыткие школьники, - во двор
этот ближе к закатному часу въезжал грузовичок, весь день мотавшийся по
продбазам и доставлявший в магазин мелкие партии товара. На ночь грузовичку
разрешали оставаться на магазинных задах, у обитых железом дверей заднего
входа, и кончавший трудовой день шофер позволял себе маленький, но
чрезвычайно эффективный отдых, каких-то двадцать минут углубления в себя,
подведения итогов протекшего дня и утверждения себя в истинности мира
сущего. Было шоферу уже за шестьдесят, пора бы на пенсию; какие-то нелады с
позвоночником, поясница поглаживалась его жилистыми руками, в коленных
суставах что-то, вероятно, поскрипывало, раз он, кабину покинув, натужно
исполнял танец с присядкой перед святым для него занятием. Уже припасен был
огурчик (издали не определишь, малосольный или свежий), горбушка черняшки,
вареное яйцо, шматочек сала (или полукружок колбаски) и, наконец, трепетно
доставаемая из бардачка четвертинка. Ею венчался трудовой день, четвертинка
и закусь являлись тем, что для людей иного рода были симфонический оркестр в
Карнеги-холл или в Зале Чайковского, бейсбольный матч или пляж в Серебряном
Бору. В нем, этом шоферюге, - и оправдание гулянок мистера Эдвардса, и
нервический хохоток миссис Эдвардс, и многое, многое из того, что сводилось
к примитивненькому вопросу: бедным - подавать? богатых - обделять?
справедливость - существует?
Справедливости ради и план образовался сам собой: организовать поездку
Марии Гавриловны на Кубу, предложить сыну ее посе...
