Песах Амнуэль. Люди Кода
страница №12
...амерла, смирилась, и, когда от нее меньше всего ожидали, сделала то, чтодолжна была сделать, по ее мнению, сразу - отправилась вслед за Андреем.
- Дина! - предупреждающе воскликнул И.Д.К., поняв, что и она сейчас
уйдет, и ее не остановить.
- Не бойся, - сказала Дина и подошла ближе к И.Д.К. - Я не уйду. Ты
найдешь Хаима, когда придет время. Да?
x x x
Поиск в пространстве совести несколько отличается от поиска чего бы
то ни было в простом и привычном четырехмерном пространстве-времени.
Людмилу вел инстинкт, и она не подумала о том, что и как станет делать, и
сможет ли что-то сделать вообще.
Андрей, в отличие от матери, все прекрасно обдумал, и потому
встретился с гораздо меньшими неожиданностями.
Облака внутри выглядели плотной ватой, как и положено облакам, если
смотреть на них из салона самолета, - ничего интересного. Оставив облачный
слой внизу, он сразу же забыл о цели путешествия, потому что самое понятие
путешествия - перемещения в пространстве и времени - потеряло смысл.
К чему путешествовать, если есть куда более интересное занятие -
спасать миры?
Он спас похожих на маленьких крабов жителей планеты, погубленной
болезнью, поразившей мозг. Мозг, впрочем, не жителей, но самой планеты,
которая и была, на самом-то деле, существом разумным и сотворившим жителей
на своей поверхности исключительно в познавательных целях. Конечно, Андрей
абсолютно ничего не смог бы сказать о том, где именно и когда существовала
такая планета. Знал только, что - да, существовала, и что - да, погибла, и
причину знал: болезнь возникла потому, что где-то на Земле в Уганде (он и
не знал, что есть такая страна на свете!) были в одночасье убиты ни за
что, ни про что пятнадцать тысяч человек. Причинно- следственные связи в
двумерном пространстве совести привели к однозначному результату, и мозг
планеты (он занимал почти весь ее объем, вплоть до кипевшего лавой ядра),
потеряв способность мыслить последовательно, принялся методично уничтожать
им же созданное население.
Так вот и начинается безумие, если говорить о планетах.
Возможно, что совесть Андрея устремилась именно к этой планете
потому, что спасти "крабиков" не представляло большого труда - планета их
создала, планета их погубила, она же и воссоздала погубленное, она не
помнила цели, но средства запомнила и воспользовалась этими средствами,
вполне доступными любой планете с подкорковым разумом лавового типа.
Людмила, поднявшаяся вслед за сыном, пересекла облачный слой в другой
области двумерного пространства, к тому же, сам тип измерений едва заметно
сместился, и потому не совестью стало ощущать себя сознание Людмилы, но
стыдом за все, что сделали люди с существами иных планет, звезд и
галактик.
Совесть конструктивна, стыд пассивен. Людмила терзала себя, но ничего
не могла исправить - что сделано, то сделано. Она облилась слезами над
серой пылевой туманностью: всем, что осталось от некогда прекрасного мира
в галактике, располагавшейся в трехстах миллионах световых лет от
Солнечной системы. Она страдала и, зная, что миров, подобных тому, чья
смерть так ее взволновала, еще очень и очень много, Людмила понимала, что
для сохранения здравого рассудка нужно немедленно вернуться на Саграбал.
- Андрюша! - воскликнула она, когда вновь увидела над собой
серо-сизое небо и лица бывшего мужа и его любовницы.
- Он только что вернулся, - сказал И.Д.К., и Людмила, повернув
голову, встретилась взглядом с сыном.
Им не нужно было времени, чтобы все вспомнить, а остальным пришлось
рассказывать, и рассказ этот оказался столь же бессвязен, сколь велики
были попытки Андрея и Людмилы создать хотя бы отдаленное подобие
хронологии. Резюмируя, И.Д.К. сказал, с сомнением в мыслях:
- Теперь, мне кажется, я понимаю, почему молчала Вселенная.
- Я тоже, - подал голос Ричард, - и это ужасно.
- А я не поняла ничего, - призналась Джоанна.
- Мы убили их всех, - сказал Муса.
И.Д.К. посмотрел на Йосефа - его реакция, реакция человека, более
других разбиравшегося в высших сфирот, была важнее прочих.
Но Йосеф молчал. Молчал голос Йосефа, молчали мысли Йосефа, он
никогда прежде "молчанием космоса" не интересовался, да и не знал, скорее
всего, об этой гойской проблеме.
- Мы убили их всех, - повторил Муса, будто в его мыслях эта фраза
вертелась кольцом магнитофонной ленты. - И мы должны их всех оживить.
- А чем мы, скажите на милость, занимаемся? - сказал И.Д.К. - Или вы
воображаете, действительно, что Код управляет лишь земной цивилизацией, и
что Творец, кем бы он ни был, лишь нами, людьми, более того - евреями,
ограничил деятельность свою? "И восстанут мертвые", верно? Почему вы
думаете, что это только о наших, земных, мертвецах? Почему не обо всем
живом и разумном, что было создано и погибло - от наших ли действий или по
естественным, с позволения сказать, причинам?
- Мамочка, - сказал Андрей, который не очень внимательно слушал
пререкания взрослых. - Мамочка, ты знаешь, Хаим все еще не попал на
Саграбал. Его нет здесь.
И тогда все замолчали, и мысли свои прихлопнули усилием воли, и
посмотрели на Андрея, а он, смутившись от неожиданного общего к нему
внимания, продолжал:
- Хаим вообще не на планете... Это какое-то место... Нет, я не могу
рассказать...
- Не рассказывай, ради Бога, - удивительно кротким голосом прервала
сына Людмила. - Закрой глаза, открой мысли. Можешь?
Андрей не ответил - обиделся.
Среди безвременья заоблачной выси (говорить ли о выси там, где нет и
глубины?) увидел или, точнее, ощутил Андрей некий остров. Не планета. Не
звезда; звезда была бы тускла и прозрачна - как еще может выглядеть звезда
в пространстве невыраженных ощущений? Это был остров - двумерная
ограниченность в трехмерной бесконечности. Забытая и легкая твердь.
Пересадочная станция, - подсказал И.Д.К., и Андрей согласился.
Хаиму было хорошо. Он летал над чем-то, что с высоты выглядело сразу
всеми рассказанными ему сказками. Он не мог отделить одну от другой, да и
не хотел. Ни пространства, ни времени на Острове не существовало.
Измерение сказок?
Скорее, измерение воображения, - подсказал И.Д.К., и Андрей
согласился.
Хаиму было хорошо, потому что он сам создавал мир, в котором жил. Мир
был низок, а летать хотелось высоко, и Хаим придумал высокий мир, так и не
поняв, что понятие высоты существует лишь в его воображении, как и понятие
добра и зла - добром он наделил все живое, а зло отдал мертвому, которого
на Острове было предостаточно, а если чего недоставало, то воображение
Хаима достраивало мертвечину зла.
Присутствие Андрея Хаим ощутил, он Андрея даже увидел, он с Андреем
даже обменялся мыслями, а потом попросил уйти, потому что с ходу не смог
разобраться, что принес ему Андрей - добро или зло.
- Тебя мама ждет, - подумал Андрей.
- Ждет? - усомнился Хаим и был прав, в мире без времени ожидание
теряло смысл.
- Где ты? - спросил Андрей. - Как сюда попал?
- Пришел-прилетел-приполз-явился.
- Иди-лети-ползи за мной.
- Нет, - сказал Хаим неожиданно твердо, и Андрей перестал его
ощущать, он оказался вне представлений Хаима о добре и зле; измерения, в
которых они существовали, перестали пересекаться, и Андрей вернулся в мир
совести, где ему стало страшно, он понимал, что здесь воплощенного зла
куда больше, чем того легкого зла, что создавал Хаим на своем Острове,
выдержать этого Андрей не мог и ринулся под облака, как в теплую воду
бассейна после ледяного воздуха зимней московской улицы...
- Я смогла бы найти Хаима по тем вешкам, что показал Андрюша, -
сказала Людмила.
- Думаю, что и я сумел бы, - согласился И.Д.К.
- Я сама, - это была мысль Дины, и все подчинились ей, не задавая
вопросов.
Дина ушла по-английски - не попрощавшись.
x x x
Этот эпизод нуждается в комментарии, хотя большинство читателей
именно его восприняло без внутреннего протеста. Мир, в котором оказался
Хаим на своем пути к Саграбалу, очевидно, принадлежал к группе миров, в
терминах физики имманентного пространства называемых "креационными". Я
интересовался статистикой - оказывается, примерно два процента людей Кода
приходили на Саграбал именно таким путем.
Проблема, однако, в том, что среди множества описанных символьных
измерений мироздания - "сфирот", в терминологии Кода - попросту нет того,
где был обнаружен Хаим. Возможно, его нет сейчас. Возможно, его вообще
никогда не было. Возможно, оно только появится - такой вариант не исключен
тоже. Поэтому физики (см. дискуссию по проблеме Миньяна в "Физическом
сборнике", Израиль-11, год Исхода 201) предпочитают относить эпизод с
поисками Хаима к категории артефактов, каких действительно достаточно в
вероятностной Вселенной, где количество сфирот определено лишь
статистически и меняется с изменением физических условий.
Моя реконструкция основана на знании документа, о котором я упоминал
в начале повествования. Я вернусь к этому документу впоследствии, а пока
прошу поверить мне на слово - было именно так.
x x x
По взаимному согласию - разошлись.
Джоанна и Ричард вернулись к людям, пришедшим на Саграбал за
последние сутки - от зари до зари, если называть зарей смену мрака светом.
Людмила с Андреем продолжали в излучине реки строить для прибывших
поселение, хотя те и сами могли бы справиться с задачей. Йосеф с И.Д.К.,
решив заняться исследованием планеты с воздуха, сразу же и приступили к
выполнению задуманного, а Муса остался на поляне, погруженный в себя, - он
продолжал решать задачу, не имевшую в тот момент решения.
И.Д.К. согласился с предложением Йосефа только для того, чтобы чем-то
занять мысли и душу, не думать о Дине и не провалиться в трясину страха за
нее.
Они поднялись над лесом и увидели сверху лагерь - один из тысячи, -
где в зарослях травы-дорожки бродили сотни людей, многие из которых уже
вполне освоились и, осознав себя строителями, возводили и уничтожали
странные сооружения, ни к чему не приспособленные - разве что служившие
доказательством причастности человека к природе этого мира. Среди них
бродили и Ричард с Джоанной - старожилы! - объясняя растерявшимся (таких,
впрочем, было немного) простые истины Саграбала. Истина первая: этот мир
наш, и он нас принял. Истина вторая: в этом мире мы можем все. И третья
истина, которая следовала из первых двух: мы еще не знаем своих в этом
мире возможностей, и потому нужно быть очень осторожными.
Предостережение казалось излишним - люди были осторожны, в том числе
и те, кто на Земле имел характер агрессивный и даже злобный.
Йосеф переместился на сотню километров в сторону поднимавшихся из-за
горизонта гор, и И.Д.К. последовал за ним - оба прибегли к телепортации.
Йосеф возник неподалеку, метрах в десяти, и И.Д.К. едва удержался от
смеха - очень уж нелепо выглядел Илья Давидович, стоявший в воздухе будто
на твердом полу и даже притоптывавший ногой в нетерпении; фалды пиджака
болтались, туфли же выглядели полным анахронизмом. Почему-то именно сейчас
И.Д.К. пришло в голову, что одежда, которая все еще была на них, стала
даже не анахронизмом, а просто бессмыслицей. Стеснялся ли он своего тела?
Нет, конечно, так же как ни в малейшей степени не стеснялся своих мыслей,
обнаженных по природе своей, не прикрытых с некоторых пор одеждами лжи.
Почему, обнажив мысли свои, они до сих пор инстинктивно противились
следующему естественному шагу?
И.Д.К. перестал думать об этом, потому что Йосеф сказал, всматриваясь
в темное пятно далеко на горизонте:
- Я не вижу деталей.
Бросив себя на высокий холм, где, казалось, и находилось пятно,
И.Д.К. обнаружил лишь густые заросли все той же травы- дорожки, которая в
растерянности пошла волнами, не понимая, чего хочет И.Д.К., а он и сам не
знал этого, но, осмотревшись, увидел все то же темное пятно - на фоне
уходившего за горизонт леса. Пятно висело в воздухе и, похоже, едва
заметно шевелилось. Это подтвердил и Йосеф, опустившийся рядом. Он
предпочел преодолеть расстояние по воздуху и мысленно показал И.Д.К., как
пятно изменяло свое положение по мере того, как Йосеф, раскинув руки,
удерживал тело Мессии от падения и направлял его по прямой к цели,
эфемерность которой стала ему быстро ясна.
Теперь они поменялись ролями - И.Д.К., преодолевая неожиданный и
странный приступ боязни высоты, бросил свое тело в воздух, а Йосеф исчез,
чтобы в следующее (или - в то же самое?) мгновение возникнуть там, где,
как они оба были уверены, находилось пятно.
Пятно мерно, будто бурдюк толстого барана, колыхалось на полпути к
горизонту. Примерившись и оценив расстояние (возможно, совершенно
неправильно), И.Д.К. нырнул, телепортируясь, и сразу же вынырнул.
Никуда.
x x x
У Мусы были свои соображения, которыми он не хотел пока ни с кем
делиться. Скрывать свои мысли он не умел - точнее, ему казалось, что, если
он старается о чем-то не думать, то окружающие сразу узнают об этом его
намерении и из любопытства (а может, и по иным причинам) начинают копаться
в глубине - в том, что И.Д.К. называет подсознанием. Ему это не нравилось.
Но еще меньше Мусе нравилось, когда на него не обращали внимания, когда
его мысли игнорировались; в этом, конечно, заключалось противоречие, и
Муса разрешил его стандартным методом, многократно описанным в теории
творчества, хотя, естественно, никаких книг подобного рода Муса не читал.
Решение представлялось единственно верным.
Впервые за много дней Мусе захотелось помолиться. Он и в той жизни
далеко не всегда совершал намазы, а здесь, на Саграбале, и думать забыл об
этом, да и не знал, как это делать - где Мекка, в какую сторону направлять
мысленные призывы? Сейчас у него почему-то не возникло сомнений, Муса
опустился на колени, собрав траву-дорожку в подобие коврика, повернулся в
ту сторону, где, как он знал, И.Д.К. и Дина видели Стену имен, отыскал на
этой несуществующей и, возможно, не существовавшей, Стене, имя Аллаха - он
сам поместил это имя между землей и облаками так, чтобы удобнее было
смотреть, не задирая головы, - сказал "О Аллах, всемилостивейший и
всемогущий" и, услышав тихий полувздох- полустон, принял его за ответ.
Последние сомнения исчезли. Муса знал теперь, что ему делать.
Он не подумал о том, что решение его противоречит всем законам
природы, даже если они созданы были самим Аллахом.
x x x
Бросившись будто с обрыва, Дина и оказалась там, куда можно попасть,
нырнув в беспросветную глубину.
Темнота. Тишина. И ощущение, будто в уши попала вода. И плывешь
куда-то, не различая верха и низа. Невесомость?
- Хаим! - позвала она, но мысль, как в вату, вонзилась в черноту и
отразилась от нее, вернулась к своему истоку, и отразилась опять, и
мгновение спустя только эта мысль и существовала во всей Вселенной,
повторенная бесконечное число раз, свернувшаяся кольцом, кусавшая свой
короткий хвост и уже не пытавшаяся вырваться.
- Илюша! - позвала она, и этот призыв, как и предыдущий, обратился в
собственную противоположность, никого ни к чему не призывая, и потому Дина
поразилась, услышав ответ.
Услышала?
Ответ на свой призыв она ощутила жесткой преградой на пути, ударом о
твердую поверхность - эта поверхность и была откликом, она означала:
- Дина! Ты пришла ко мне!
- Господи, Илюша! - возглас Дины тоже был подобен твердой грани,
уперевшейся в броню и не способной продавить или разбить преграду. Что
могли сделать две твердые поверхности в мире, где нет звуков, а существует
лишь смысл, этими звуками передаваемый?
- Илюша! Где ты, что с тобой?
- Где? Я не задаю себе такого вопроса. Что со мной? Я в порядке,
Дина, я вывел народ из Египта, а ты с Ильей проведешь людей через Синай.
- Я с Ильей...
- Не пугайся в мыслях своих.
- Я виновата перед тобой, Илюша...
- Не более, чем любой человек перед любым другим, Дина.
- Ты знаешь?..
- Конечно.
- Как? Где ты?
- Дина, ты задаешь этот вопрос вторично. Правильно ли спрашивать, где
свет? Где тьма? Где разум? Если ты хочешь знать, скажу: я видел вас
всегда. Если ты спросишь - когда именно, то не получишь ответа, потому что
"когда" имеет не больше смысла, чем "где".
- Ты меня поражаешь, Илья... Ты другой.
- Дина, я и не подозревал, что в тебе столько предрассудков.
- Во мне? Я...
- Именно в тебе. Йосеф, попав в аналогичную ситуацию, нашел и нужные
слова, и нужные мысли. А ты мечешься - мне даже уследить за тобой трудно.
- Я ничего не понимаю, Илюша, объясни. Замечательно, что ты жив и...
- Почему ты решила, что я жив?
- Но...
- Дина, я умер в тот момент, когда тело мое перешло к Йосефу. Я -
единственный среди миллиардов людей - не вернусь к жизни, когда настанет
час воскрешения. Таков мой удел, и не спрашивай меня, нравится ли мне это.
Не спрашивай меня, хорошо ли это. Не спрашивай вообще ни о чем, потому что
на большинство вопросов я не смогу ответить.
- Тебя... тебя можно увидеть?
- Разве ты меня не видишь?
- Я... Не глазами.
- А разве Илью ты видишь глазами? Глазами вообще ничего нельзя
увидеть - даже поверхность вещи, и ту не целиком.
- Я ищу Хаима, Илюша. Нашего сына.
- Знаю.
- И знаешь, где он?
- Где? Да, это легко. Когда? Вот вопрос. А есть еще - зачем? Почему?
Как?
- Андрей - это сын Ильи - видел Хаима и говорил с ним.
- Знаю. Они совпали в координатах цели и смысла, но лишь на
незначительный квант измерения причины. Изменились причины, и Хаим сейчас
в других уже координатах цели, и...
- Как мне найти Хаима? Илья, ты всегда был демагогом! Илья, ты отец,
ты мой муж, и ты...
- Дина, дай себе труд немного проплыть по течению. Волны смысла
баюкают не хуже океанской зыби... И ты поймешь, почему не нужно искать
Хаима. Почему не нужно искать кого бы то ни было вообще.
- Илюша, я боюсь тебя. Ты стал другим.
- Ты тоже, Дина.
- Ты любил меня...
- Есть и такое измерение. И мои координаты в нем далеки от твоих. Я
мог бы показать тебе - насколько далеки.
- Илюша, мы должны быть вместе...
- Мы вместе. Мы - это ты, Илья, Людмила, я, Йосеф, Хаим, Андрей,
Муса, Джоанна и Ричард. Нас десять - десять человек, составляющих Миньян.
Мы вместе. Поэтому я и говорю тебе - не нужно искать Хаима. Ты не найдешь
его там, где он есть, а искать там, куда он еще не пришел - бессмысленно.
Мы вместе - и Хаим тоже.
- Да, - сказала Дина.
x x x
В дальний лагерь Людмилу вызвала Джоанна.
- Ох, кажется, началось, - добавила она.
Людмила бросилась на зов Джоанны прямо сквозь плотное тело планеты,
сквозь ее кору, мантию и раскаленное ядро (во всяком случае, мгновенная
смена ощущений располагалась именно в такой последовательности).
Дальний лагерь находился еще в стадии формирования. Ричард трудился,
создавая, подобно джинну, дворцы по собственному вкусу. Больше всего эти
сооружения были похожи на искаженные копии Вестминстерского аббатства -
они были столь же монументально массивны и устремлены в небо. Это,
конечно, не имело значения - внутри, как убедилась Людмила, заглянув в
один из дворцов, было светло, даже светлее, чем снаружи; стены оставались
прозрачными, если кому-нибудь из обитателей не приходило в голову
уединиться, а на потолке сверкали тысячи звезд земного неба - вероятно,
для создания у вновь прибывших комфортного ощущения близости к оставленной
родине.
Джоанна - сбросив платье, только сковывавшее движения, она стала
похожа на постаревшую Венеру с полотна Тициана - сидела на своеобразном
пуфике, который для нее соорудила трава- дорожка, а перед ней стоял, глядя
вдаль, нелепого вида оборванец - мужчина лет сорока, в широкополой помятой
шляпе, завернутый, будто в саван, в серую накидку, возраст которой, судя
по многочисленным потертостям и прорехам, был наверняка больше, чем
возраст хозяина. Человек был бос и переминался с ноги на ногу, хотя
трава-дорожка успела уже разобраться в его желаниях и создала под ногами
подобие толстого коврика.
- Вот, - сказала Джоанна. - Это Армандо Лопец, испанец, вяло
отрицающий наличие какой бы то ни было связи с евреями. Родился в тысяча
триста шестидесятом году после Рождества Христова, а умер... когда ты
умер, сеньор Лопец?
- Я уже говорил госпоже, - мысленный голос Лопеца оказался звучным
как слегка надтреснутый колокол, - что был убит на улице цмрюльников в
Мадриде, когда было мне сорок три года.
- Где же ты был все это время? - задала Людмила невольный вопрос,
совершенно лишний, поскольку ответ был ей известен.
Лопец пожал плечами.
- Меня заколол убийца, я почувствовал ужасную боль, и сердце
остановилось. Я взлетел и увидел сверху самого себя, я лежал на камнях, и
кровь текла из раны в груди...
- А если без натуралистических подробностей? - спросила Джоанна.
- Я понял, что умер, - продолжал испанец, - и понял, что покинул свое
мертвое тело. И я отправился на небеса, к престолу Господнему...
- Слушай, - сказала Джоанна Людмиле, - это очень интересно.
- Нет, - подумала Людмила, обращаясь к испанцу, - не рассказывай,
лучше покажи.
Лопец покачал головой, гдядя в глаза Людмиле, но нужные образы
возникли сами, вызванные воспоминаниями, о которых Лопец и не подозревал.
Он оказался в Чистилище. Это был огромный плоский мир с крышей, на
которой проступали странные, плохо различимые узоры. Откуда-то капала
вода, и Лопец ловил ее, открыв рот. Он был один, но ему не было страшно,
потому что самое страшное уже произошло - он умер, он это знал, а в
загробном мире нет ни боли, ни наказаний. Разве что он попадет в Ад.
Он ждал своей очереди быть судимым и осужденным. Он просто ждал -
бездумно, как статуя Командора в поэме о доне Хуане.
- Посмотри на небо, - услышал он голос и решил, что с ним говорит
Бог.
Бог-отец? Или Бог-сын? А может, Дух святой?
Лопец всмотрелся в небесные узоры и понял, что это - карта. Карта
неведомой страны Эльдорадо, о которой он много слышал и куда стремился
попасть во время своих морских экспедиций. Но попадал он обычно не в
страну мечты, а на Западный берег черной Африки, где однажды едва не
погиб, пронзенный отравленной стрелой, выжил чудом, с морем пришлось
расстаться, и Лопец был уверен, что доживет до старости, лет до пятидесяти
наверняка - разве сравнить опасности столицы с тайнами и страхами мира
туземцев?
Не повезло.
Он поведал о своей жизни Духу, говорившему с ним, он даже не пытался
скрыть прегрешений - совратил малолетнюю Инессу, и она удавилась, а еще
убил своего врага Альфонсо Кохидора - ножом в спину, а что оставалось
делать, Лопец мог потерять корабль, и фрахт, и кучу заработанных честной
торговлей денег. Были грехи помельче - он уже год не посещал свою мать,
слышал, что она бедствует в Севилье, но у него не было времени отправиться
туда самому, он посылал деньги с доверенными людьми, но мать не получала
их, доверенные люди оказывались на поверку обычными ворами.
- Все не то, - брюзгливо отозвался Дух, - ты не говоришь о главном.
Лопец неожиданно оказался заключен в клетку с прочными прутьями, и
хотя он знал, видел, понимал, что решетка вовсе не металлическая, а
сделана из его же, Лопеца, покаянных мыслей, она не становилась из-за
этого ни менее прочной, ни более гибкой. Он не пытался выйти наружу, да
снаружи и не было ничего - равнина, желтовато-сизая, гладкая как лысый
череп.
Ему хотелось женщину, и с этим желанием он неожиданно для себя прибыл
на Саграбал - в самый центр нового поселения.
- Его увидел Ричард, - пояснила Людмиле Джоанна, - когда Лопец
пристал к девушке...
Испанец протянул руки вперед и неожиданно упал на колени, подумав: "Я
воскрес!"
- Может быть, есть и другие воскресшие? - спросила Людмила. - А мы
просто еще не знаем об этом?
- Мы не задавались подобным вопросом, - сказала Джоанна. - Было
достаточно забот с приемом прибывающих с Земли.
Ричард, слышавший каждое слово, вмешался:
- Осмотримся, дамы? Думаю, проблема решится просто.
Она, действительно, решилась просто, но кто знал это - тогда?
x x x
В измерении, которое И.Д.К. назвал измерением совести, Муса
чувствовал себя на удивление комфортно. Страха не было, но было волнение,
совершенно для Мусы непривычное. И.Д.К., если бы он в тот момент подумал о
Мусе, определил бы это ощущение, как нетерпение творчества.
Передвигаться в измерении совести можно лишь по течению - от высокого
уровня сознания к более низкому. Эти тонкости физической структуры Мусе
были неведомы, он лежал - так ему казалось - на зыбкой волне, и мысль его
колебалась от "я отвечаю за все" к стандартному "да провалитесь вы, и
пусть мне будет хорошо".
Оттолкнувшись, Муса выпал в трехмерное пространство, пронизанное
четвертым измерением - временем. В пространстве Муса ошибся ненамного, во
времени - чуть больше, но по всем четырем координатам относительная
погрешность не превысила трех-четырех процентов, вполне допустимая
погрешность для непросчитанного, проведенного интуитивно, эксперимента...
Было жарко - гораздо жарче, чем ожидал Муса. Судя по растрескавшейся
почве, с неба не капало по меньшей мере полгода. Именно здесь, сейчас, а
не в двадцатом веке, живут настоящие евреи. Именно им и сейчас он объяснит
суть предназначения человека. Так примерно думал Муса - он был уверен, что
попал в Иудею времен Второго храма.
Какой-то город (неужели Иерусалим?) был виден в северной стороне, и
Муса побрел к людям, не очень понимая, как среди Иудейских гор оказалась
похожая на Араву пустыня.
Пройдя, по его оценке, километра полтора, он приблизился к городским
постройкам - ближе всего к нему оказалась длинная и высокая стена
какого-то сооружения, в стене была открыта дверь, куда Муса и вошел просто
для того, чтобы хоть немного побыть в тени. В ту же секунду ему захотелось
выскочить обратно: лучше погибнуть от жары, чем от вони, мух и заунывного
пения. Однако человек, который выводил невыносимо нудные рулады, уже
увидел пришельца, Муса замешкался (по правде говоря, он испугался, потому
что в руке у мужчины был большой острый нож) и, не сумев совладать с
мгновенным столбняком, оказался вовлеченным в события, к которым вовсе не
считал себя подготовленным.
- О боги! - сказал мужчина. - Вы не позволили мне это!
Мужчина говорил по-арабски, и Муса ответил ему на том же языке:
- Я пришел с миром. Мне нужен кров. Я голоден.
Мужчина, казалось, не слышал. Он повторял свое "вы не позволили мне",
и Муса сделал несколько шагов вперед. Он находился в открытом дворике
сооружения, скорее всего, предназначенного для отправления какого-то
религиозного культа. Посреди дворика стояли два заляпанных кровью и грязью
идола, а перед мужчиной лежало мертвое тело мальчика лет пятнадцати. И еще
- навоз, трупный запах и мухи.
Странные вещи делает с человеком страх, особенно если это ощущение
непривычно. Муса не привык к страху. Он не знал, что страх может заставить
бежать сломя голову, даже если опасность не очень-то велика. И может
заставить идти навстречу явной гибели, потому что, достигнув какого-то,
трудно установимого, предела, страх лишает человека способности правильно
оценивать ситуацию. Муса просто не мог заставить себя повернуться спиной к
человеку с ножом. Оставалось одно - идти вперед, что он и сделал.
Мужчина уронил нож, упал на колени и завопил:
- Боги не приняли жертву! Боги вернули мне сына!
Может, так оно и было?
Некий житель Мекки Абд аль-Муталлиб приносил богам в жертву
собственного младшего сына Абдаллаха, поскольку в свое время дал обет:
если родятся десять сыновей, одного обязательно пожертвую. Почему бы и нет
- я породил, я и убью. Сыновья не возражали, даже сам приговоренный: воля
отца - закон. И повел Абд аль-Муталлиб сына своего Абдаллаха к идолам
Исафа и Найлы, на задний двор храма Каабы. И принес богам жертву, страдая
всей душой. Но боги решили, что негоже лишать человека сына. Как иначе мог
Абд аль-Муталлиб объяснить то, что произошло? Кровь еще капала с кончика
ножа, когда открылась дверь в задней стене и явился юноша, почти
обнаженный, похожий на Абдаллаха взглядом и осанкой. И сказал посланец
богов:
- Я пришел с миром!
Слова эти пролились бальзамом на истерзанное сердце отца, и Абд
аль-Муталлиб, не сходя с места, дал новый обет: принять посланца богов как
собственного сына Абдаллаха, ибо означает это имя - "раб божий". А богам
принести иную жертву. И чтобы не впасть в гордыню, Абд аль-Муталлиб решил:
пусть назовет жертву прорицательница из Хиджаза, что в Ясрибе.
И было так. Десять верблюдов, - сказала прорицательница, - а если
окажется мало, то еще и еще десять. Пока боги не скажут: довольно.
Муса, обросший уже бородой, вынужденный следить за каждым своим
словом и жестом, проклинал себя за непродуманность действий (поддался
эмоциям, не посоветовался ни с И.Д.К., ни с Йосефом), но понимал, что
сделать ничего нельзя, он и не хотел уходить сейчас, и нужно было жить по
законам курайшитов, а какие там законы в шестом веке, да еще в Аравийской
пустыне, в Мекке, вовсе еще не священной? Мусе казалось, что иссушающая
жара выпарила из него все способности, он не мог, хотя и мучительно желал
этого, вернуться в серую синеву Саграбала, и даже родная Газа, казавшаяся
сейчас красивейшим местом во всех временах, была недоступна - как ни молил
Аллаха Муса, как ни напрягал все уровни разума, подвластные его сознанию,
сделать он ничего не мог. Он пришел сюда. Он остался здесь. Он ошибся. И
нет пути назад. Нет пути.
Он был виноват перед Йосефом - почему-то именно эта вина казалась
Мусе самой значительной.
Братья приняли рассказ отца на веру, и могло ли быть иначе? Фатима,
жена Абд аль-Муталлиба, лишь на третий день преодолела внутреннюю
неприязнь к посланцу богов и поцеловала Мусу в лоб, отчего ему почему-то
захотелось плакать.
А потом привели в жертвенный загон храма Каабы десять верблюдов, и
гадатель Хубал метал стрелы, и жребий пал на Мусу, и он понял, в чем был
смысл жертвы, принесенной им во славу Аллаха, и закрыл глаза, чтобы ничего
больше не видеть, но Абд аль-Муталлиб велел привести еще десять верблюдов,
и снова стрелы указали на Мусу, а потом еще и еще... Он едва держался на
ногах, тем более, что наступил полдень, и в загоне было невыносимо душно и
зловонно. Сто верблюдов терлись друг о друга боками, когда гадатель
провозгласил "боги говорят: хватит!"
На пире Муса сидел по правую руку от отца своего, а братья хлопали
его по плечу и славили, хотя новоявленный Абдаллах и не верил в их
искренность.
x x x
Первым ощущением И.Д.К. было ощущение распада сознания. И.Д.К.
показалось, что мозг его распался на отдельные молекулы, которые в то же
мгновение были разнесены на расстояние многих тысяч парсеков друг от
друга. Он видел, чувствовал, слышал, обонял, но главное - понимал все, что
обонял, слышал и видел. Понимание всего лишь стало одним из каналов
восприятия - наравне со зрением.
Первое, что понял И.Д.К., была структура гравитационного поля
Галактики. Звездная система, состоявшая из ста семидесяти семи миллиардов
трехсот шестнадцати миллионов звезд, обладала стабильным полем тяготения,
но в тридцати двух местах поле это казалось будто пробитым - на ровном
золотистом фоне лежали темные капли. Мгновенное удивление сменилось
мгновенным же пониманием - эти капли в обычном пространстве-времени были
ничем иным, как массивными двойными системами, содержавшими черные дыры.
Именно здесь, в эргосфере черной дыры, вращаясь вместе с падавшим
веществом, возникали кванты измерений-сфирот, не совпадавших с
традиционными пространством и временем.
Первым желанием И.Д.К. стало желание найти свою планету среди
миллиардов, населяющих Галактику. Ответ он нашел сразу - Саграбала в
Галактике не было. Не было его и в Местной системе галактик, а равно и в
ближайших скоплениях, на которые И.Д.К. бросил взгляд, сразу и однозначно
поняв, что искать Саграбал в четырехмерной Вселенной не имеет смысла.
Вслед за этим (вообще говоря - одновременно, но И.Д.К. подсознательно
раскладывал собственное понимание на временные интервалы) И.Д.К. понял,
что на Саграбал, где и когда бы он ни находился, привела их необходимость
создания Миньяна - не в том, конечно, достаточно примитивном определении,
которое дает ортодоксальный иудаизм, но в его истинном смысле, каковой и
открылся И.Д.К. одновременно с иным знанием - знанием того, что Муса
Шарафи может этот миньян разрушить, пусть из побуждений, благоразумных с
его точки зрения и даже благородных.
Для не знающего сути разумность субъективна, а истины нет вообще -
есть лишь представление.
Он вынырнул из коричневого пятна.
x x x
- Если, - сказал Йосеф, - поступком Мусы руководил Творец, то целью
его было спасти избранный народ. Распространить Код.
- Благодарю тебя за это "если", - кивнул И.Д.К. - Не хочешь ли ты
сказать, что, если поступком Мусы руководил Творец, то мы не должны ничего
делать, что исправить и вернуть?
Йосеф долго молчал, глядя на коричневое пятно, висевшее в недвижном
воздухе над строящимся городом - пятно слабо шевелилось, будто спящая
амеба, и временами то ли сжималось едва ли не вдвое, то ли просто
удалялось к облакам и возвращалось обратно.
- Уверен ли ты, - сказал, наконец, Йосеф, - что сумеешь определить
положение Мусы в том прошлом, каким оно открылось именно его восприятию?
- Думаю, что смогу.
И.Д.К. мысленной командой направил свое тело вверх, Йосеф последовал
за ним без лишних вопросов, а почему вдруг рядом оказался еще и Ричард,
выяснилось лишь впоследствии, когда они вернулись, и Ричард рассказал о
том, что следил за происходившим с момента исчезновения Мусы.
x x x
Они стояли на вершине высокой горы. Склон был крут, собственно,
скорее даже отвесен, а с одной из сторон срезан будто острым ножом, и
поверхность камня (если это был камень, а не иной материал, которому, как
и горе, еще не придумали названия) зеркально отражала подступавшие к
склону долины. И.Д.К. стоял, придавленный собственными плечами, будто
коромыслами весов, на которых покоились в неустойчивом равновесии две
огромные, в несколько пудов, гири.
Зрение было скорее ассоциативным, чем физическим, ибо видел И.Д.К. не
страну, окружавшую гору, но время, скользившее вниз, склон лет, веков и
тысячелетий.
Мир, в котором они находились, существовал не "где", но лишь "когда"
и охватывал это трехмерное "когда" с точки начала времен, уходя в будущее
до другой, столь же бесконечно далекой точки, когда время закончится,
исчерпав себя.
- Гора времени, - определил Йосеф.
- На все три стороны? - усомнился Ричард, но И.Д.К. уже
сориентировался.
- Йосеф прав, - сказал он, - мир трехмерного времени, где
пространство является лишь четвертым измерением, ощущаемым как процесс, и
не более того. Так должно быть, к примеру, в эргосферах черных дыр.
- Ты полагаешь, что мы оказались...
- Порассуждаете потом, - сказал Йосеф. - Мир растекается, ищите Мусу,
иначе зачем мы здесь?
Мир действительно растекался - во всяком случае, такое впечатление
возникало, если смотреть на горизонт, который в этом мире представал не
привычной окружностью, окаймляющей видимую землю, но двумя точками -
впереди и сзади, - испускавшими и вбиравшими в себя все времена от их
бесконечно далекого начала до не менее бесконечного в отдалении конца.
Время вываливалось из точки и впадало в нее же, отстоявшую от самой себя
на расстояние поворота головы. Расстояние измерялось годами, и И.Д.К.
отмерил на глазок несколько столетий - примерно, конечно, он не видел пока
ориентиров и мог ошибиться. На пределе зрения проявились картины
средневековой Европы - возможно, это был Париж, возможно, иная европейская
столица: город был большим, только это и мог сказать И.Д.К., описывая
увиденное. В глазах зарябило от напряжения, И.Д.К. прикрыл веки и тогда
понял, что видел вовсе не земной город - да, время, но не место...
И.Д.К. бросил взгляд вокруг, стараясь сориентироваться более точно.
Если он видел перед собой временной срез всей Вселенной, найти здесь
Землю, и уж тем более - Мусу, было задачей поистине безнадежной.
И.Д.К. пронесся по двадцатому веку будто комета Галлея, единым
взглядом охватив события не только земной истории, но и всего, что
происходило на этом срезе трехмерного времени во всей Вселенной.
Не обратив внимания на десятки взрывов в галактических ядрах,
осветивших всепроникающими квантами времени события, происходившие на
Земле, И.Д.К. опустился по горному склону и, будто сквозь гряду облаков,
проник к век девятнадцатый - Мусы здесь не было, путь лежал глубже, а в
семнадцатом веке Мусы и быть не могло, И.Д.К. не сразу понял - почему
именно. Он успел пронестись, будто на санках по снежной целине, сквозь три
века, и лишь тогда до него дошла простая, по сути, аксиома: в трехмерном
времени существуют свои запреты, и путешественник не волен
останавливаться, когда пожелает.
Вязкая точка горизонта даже не приблизилась, а вершина горы
отдалилась чуть ли не в бесконечность, и И.Д.К. с ужасом подумал, что,
когда нужно будет возвращаться, он может и не найти того времени, откуда
стартовал.
Ужас, впрочем, был мгновенным, И.Д.К. отделился от него, и перед
глазами возникло лицо Мусы.
Седьмой век. Где?
И.Д.К. упал в чьи-то объятия, ослепительный дневной свет заставил его
зажмуриться, и голос Йосефа сказал:
- Хорошо, что ты сумел затормозить. У Ричарда это не получилось, и он
провалился во времена фараонов. Подождем?
Открыв глаза, И.Д.К. обнаружил, что стоит, погрузившись по щиколотку
в горячий песок пустыни. Солнце было привычным, а фигура Ильи Давидовича
Кремера вполне материальной. Мессия был обнажен по пояс и бос, но кипа
плотно сидела на макушке, а черные брюки, хотя и выглядели нелепо,
окаймленные золотом песка, представлялись непременным атрибутом странника
во времени. Голосом Йосефа Дари Мессия повторил:
- Подождем?
Ждать им пришлось недолго.
x x x
Истинная история происхождения Ислама была предметом научных
дискуссий на Израиле-3 лет сто назад, а сейчас каноны определились и не
вызывают сомнений. Но, канонизировав известное, современная историография
не нашла ни единой возможности связать явление Мусы Шарафи в Мекке
середины VII века христианского летоисчисления с историей Исхода. По
мнению Ицхака Садэ (Институт религий, Израиль-2), история курайшитов
принципиально независима, поскольку в те времена Код не мог быть прочитан
даже на мутационном уровне. Во временные пластовые сдвиги Садэ не верит,
поскольку, видите ли, современная физика не дает им
адэкватно-непротиворечивого описания.
Можно подумать, что процесс Творения современная физика описывает на
удовлетворительном уровне.
Код предстояло распространить среди всех людей на планете, и кто ж
это мог сделать, кроме евреев, чьи гены изначально содержали необходимую
генетическую информацию? Евреи, потомки которых - из колена Исмаила -
стали прародителями арабской нации. Ислам рассеял Код по планете не хуже,
чем иудаизм. Есть еще и христианство, но о нем - потом.
Пребывание Мусы Шарафи в реальном прошлом документировано (см.
подборку материалов в хранилище Института физических измерений на
Израиле-7), неясны были лишь интерпретации. Надеюсь, что читатель, не
скованный догмами ортодоксальной историографии, догадался о том, что
произошло четырнадцать лет спустя после явления Мусы Шарафи в храм Каабы,
в августе 670 года, когда Муса-Абдаллах, сын Абд аль-Муталлиба, муж Амины,
возвращался в Мекку из поездки в город Дамаск.
И.Д.К. с Йосефом выловили караван в пустыне, а Ричард, находясь на
грани измерений и готовый поспешить на помощь, фиксировал подробности этой
первой операции, связанной с проникновением в реальное физическое время.
x x x
И явились они пред взором Абдаллаха, и тот простерся ниц, не зная -
радоваться спасению или печалиться расставанию.
- Я хочу увидеть своего сына, - закричал он. - Моя Амина должна
родить со дня на день!
- Почему ты думаешь, что у тебя родится сын? - спросил Йосеф.
- Я люблю Амину, - помолчав, ответил по-арабски Муса Шарафи,
Абдаллах, сын Абд Аль-Муталлиба, - я люблю ее как цветок в пустыне ранней
весной, а любовь всегда рождает мальчиков. Мы хотели сына, как могло быть
иначе?
- Как... как ты собираешься назвать сына? - спросил Йосеф и замер в
ожидании ответа.
- Мухаммад, - сказал Абдаллах. - Я хотел сам воспитать его. Я хотел
внушить ему, что Бог един. Я хотел, чтобы курайшиты поняли, в чем истина
мира, чтобы они перестали поклоняться идолам, как сделали это вы, евреи. И
разве не того же требует Код? А ты... вы...
Абдаллах сжал кулаки и встал, но злость, вспыхнувшая в его глазах,
сменилась мгновенной тоской - он вспомнил любимую свою Амину, оставшуюся
вдовой, и отца своего с матерью, и братьев с сестрами, и Мекку вспомнил
он, город юности с шумным базаром и храмом Каабы, и перевел взгляд на
пологий холм, неподалеку от главного лагеря, на серо-голубое небо
Саграбала, на лица людей, которых он любил уже многие века, но когда-то и
ненавидел тоже, и хотел погубить, и ощущение это на мгновение вернулось,
взорвалось яростью и рассеялось в воздухе, как рассеивается до полной
неразличимости даже непредставимая мощь ядерной ударной волны.
Он хотел домой.
- Что ж, - сказал Йосеф, обращаясь скорее к самому себе, чем к Мусе,
- ты передал своему сыну по наследству то, что мог. Он привел людей к
единому Богу. Аллах - имя ему.
- Аллах, - повторил Муса, прозревая.
x x x
- Этот испанец, - сказала Людмила, - объявился на Саграбале в тот
самый момент, когда ты, дорогой Илюша, начал свой поиск в красном пятне.
И.Д.К. поднял голову - пятно, дверь в провал времени, висело под
облаками и едва заметно колыхалось.
- Удалось ли установить какую-нибудь закономерность? - спросил он. -
Эти воскресшие - они из разных эпох или из одной?
- Из разных, - сказала Людмила. - И у меня вовсе не создалось
впечатления, что первыми воскресают праведники.
- Вот теперь, - подал голос Йосеф, - можно начать восстановление
Третьего храма.
- Мы, - ответил И.Д.К., - начали строить Третий храм в тот момент,
когда воскрес Лопец.
Йосеф посмотрел И.Д.К. в глаза.
- Послушай, - продолжал И.Д.К., - в нашей десятке ты единственный,
кто был близок к Творцу всю жизнь. В плоть и кровь твою вошла привычка
говорить с Ним в определенное время, совершать определенные действия,
выполнять заповеди, начертанные Им.
- Я понял тебя, - подумал Йосеф. - Я не произнес ни единого
благословения после того, как оказался здесь, на Саграбале. Я ни разу не
подумал о том, что здесь нужно построить синагогу. Я ни разу не пожелал
наложить тфилин и не пожалел о том, что у меня нет моего привычного
талита. Все так.
Он помедлил, обратившись за поддержкой не к И.Д.К., но к Мусе,
который сидел на пороге своей лачуги и глядел в серое небо с равнодушием
отшельника, давно утратившего связи с жизнью. Мысль Мусы уловили все:
- Ты говорил с Ним, Йосеф. И я говорил с Ним. Потому ты и не молился
Ему, уйдя с Земли. И я тоже ни разу не совершил намаза. Вместо этого мне
захотелось...
Он перешел от словесной речи к образной, и все увидели глазами Мусы
пыльную Мекку, храм Каабы, и женщину, чем-то неуловимо похожую сразу на
Людмилу, и Дину, и Джоанну. Женщину звали Амина, она умерла полторы тысячи
лет назад, родив пророка, и теперь, сидя на пороге своего дома, Муса, отец
Мухаммада, ждал воскрешения своей жены.
- И сын твой Мухаммад вернется тоже? - спросил Йосеф, и Муса
улыбнулся печально, он понял скрытый смысл вопроса. И ответил:
- Пророк вернулся. Он там, где Мессия. - Подумав и найдя в глубине
сознания слова, близкие к объяснению смысла, Муса добавил: - Мессия и
Пророк создают каркас Мира. Саграбал - связь между ними и материальными
измерениями. Именно эту задачу в прежние времена выполнял Храм. Значит...
- Значит, - подхватил Йосеф, - мы сейчас делаем то, что делал
Первосвященник в обоих Храмах. Осуществляем связь материальных измерений с
нематериальными сфирот. И не нужно мудрствовать. Мертвые воскресают, и
наша задача - принять их в мир.
x x x
И.Д.К. с Диной проводили ночи на той опушке, где они впервые увидели
Стену имен. От Стены, перерезавшей планету надвое, остался слабый след -
казалось, что в воздухе проходит невидимая граница. В ночные часы
Вселенная съеживалась до нескольких простых измерений - взгляд, мысль,
любовь, нежность, страсть.
- Я очень боялась, что Люда будет ревновать и все разрушит, - сказала
однажды Дина, нарисовав образ разъяренной фурии - женщины с горящим
взглядом и длинными жилистыми руками. - Как хорошо, что она встретила
Илью!
- Хорошо для них или для нас? - улыбнулся И.Д.К.
- Наверное, больше для нас, чем для них.
- Ты... ты больше не боишься за Илью и Хаима? - спросил И.Д.К., он
знал, что Дина уже несколько раз пробовала отыскать сына по тем вешкам,
которые показал Андрей. Попытки не удались, но Андрей время от времени
разговаривал с Хаимом, точнее - получал от него мысленные послания, из
которых следовало, что мальчику хорошо, и он вовсе не жаждет встречи с
мамой.
- Ну... - сказала Дина, помедлив, - если и боюсь, то только одного.
Она показала - чего именно. Дина боялась монстров. Многолапых существ
с тремя головами, зловонно дышавших и пожиравших все живое.
- О чем ты? - изумленно подумал И.Д.К.
- Это может произойти в любую минуту, - подумала Дина.
- Не может, - уверенно сказал И.Д.К., но его уверенность Дину не
обманула.
- Что ты сможешь сделать, если это случится? - спросила она, и "это"
немедленно спроецировать в сознании И.Д.К. невероятно сложной картиной
разбойных нападений, налетов, стихийных бедствий, и все это было,
насколько понял И.Д.К., отголосками земных воспоминаний - даже не о самих
событиях (когда это Дина присутствовала при налете?), но об их описаниях
на страницах газет, в том числе и ивритских, в которых Дина мало что
понимала, а цветные фотографии лишь возбуждали фантазию, ничего толком не
объясняя. Возможность разбойного нападения на Хаима неких инопланетных
монстров представлялась И.Д.К. не просто нелепой, но и физически
невозможной.
x x x
Многие из моих критиков нашли немотивированными эти страницы
повествования. Между тем, я уже призывал читателя погрузиться, насколько
это возможно, в психологию человека Кода, знавшего, что Код существует,
умевшего использовать преимущества, Кодом данные, но не понимавшего еще
сути того, что происходило.
Современному человеку зачастую непонятно, как можно было, зная уже о
существовании множества измерений мироздания, в том числе и
нематериальных, не задумываться о том, что ни одно из измерений (сфирот -
буду пользоваться этим словом, оно точнее) не существует само по себе.
Прошу принять к сведению: И.Д.К. и остальные люди Кода еще не знали,
например, о законах интерференции сфирот, и уж, тем более, не умели этими
законами пользоваться.
Иными словами: каждый современный человек понимает, что нельзя было
разговаривать так, как разговаривали, лежа на холме под ночным небом
Саграбала, Дина с И.Д.К. Однако никто из них, первопроходцев, еще не знал
этого.
Естественный результат: они вызвали к жизни события, которых избежал
бы нынче любой ребенок.
x x x
Сначала они услышали, как закричал Андрей.
Потом - сразу - И.Д.К. увидел, что холм, на котором лежали они с
Диной, стал островом в мутном, бурлящем и жарком болоте, от которого
исходил сладковатый запах тления. Переход от идиллии к кошмару был
настолько неожидан, что И.Д.К. принял верное решение мгновенно, не дав
себе труда подумать. Он держал Дину за руки, так они и оказались в том
дальнем лагере, где Людмила с Андреем принимали людей, а с некоторых пор -
и бывших мертвецов, которые знали о своем воскрешении, но воспринимали
явление в материальный мир совершенно по- разному, в зависимости от
времени и места своего проживания на Земле.
От лагеря ничего не осталось. Площадка, на которой еще минуту назад
стояли десятки созданных Людмилой домиков для "воскресших", превратилась в
глубокий овраг, будто планета вывернулась наизнанку. На дне оврага
плескалась и пучилась та же болотная жижа, источавшая запах мертвечины. В
первое мгновение И.Д.К. показалось, что Людмила, Андрей и все, кто здесь с
ними находился, барахтаются в глубине, и выдернуть их оттуда не удастся,
даже приложив все мысленные и физические усилия. Крик Дины вернул его к
реальности - он увидел сначала Людмилу, стоявшую метрах в ста на небольшом
возвышении, а затем и Андрея - рядом с матерью.
- Дина! - позвал И.Д.К., но Дина уже опередила его, он увидел ее
рядом с Андреем и сам мгновение спустя оказался там же. Сын немедленно
схватил И.Д.К. за руку и прижался к нему всем телом.
Островку, на котором они стояли, жить оставалось не больше минуты -
мертвое болото, хлюпая и предвкушая легкую добычу, ленивыми волнами
подкатывалось к людям.
- Андрюша, - пробормотал И.Д.К., - отпусти меня, так мы не справимся.
Я сейчас...
Призвав мысленным криком Йосефа, Мусу и Ричарда, И.Д.К. вывалился в
какое-то из нематериальных измерений, не пересекавшееся ни с одним из трех
измерений времени. Не задавая конкретных координат, он бросил себя в
видимое ничто сфирот духовных ценностей и обнаружил, что стоит на гладкой
поверхности огромного кристалла под черным беззвездным небом, рядом
возникли друзья, И.Д.К. видел...
