Песах Амнуэль. Люди Кода
страница №10
...пускаю народ твой", и можноидти в пустыню, но Моисей медлит, он куда-то отлучился, а люди,
собравшись, переминаются с ноги на ногу, ждут слова "вперед!", но голос с
неба молчит, да и нет ведь никакого неба, и голосу раздаться неоткуда...
Людмила прислушивалась к себе и ощущала какие-то толчки, будто
ребенок шевелился в ее чреве, и, как десять лет назад, она не понимала,
чего он хочет, и было ей сладко и страшновато. Это Андрей. Людмила не
сомневалась, что невидимая связь между нею и сыном не прервалась с его
уходом, только поэтому она смогла выдержать, знала, что нужно не метаться,
но - ждать. И только поэтому она не сошла с ума, когда вслед за сыном ушел
Мессия. Она чувствовала, что потеря не окончательна, что скоро придет и ее
черед отправиться следом, этого момента она ждала, стоя у окна и глядя на
редкие розовые облачка, освещенные заходящим солнцем и похожие на свиные
хвостики...
По телевидению передали, что в Москве люди выходят из домов и идут в
сторону Красной площади - большинство налегке, но многие катят тележки,
несут тяжелые сумки. Во многих городах Европы и Америки происходило то же
самое. А здесь, в Израиле - об этом передали еще днем, - люди шли в
Иерусалим, шоссе номер 1 стало похоже на живую ленту. Молодые шли пешком,
не оставив проезда для транспорта, и стариков везли по старой дороге через
Бейт-Шемеш...
Люди были подобны леммингам, совершающим самоубийство, толпами
бросаясь в океанские волны. Люди Кода действительно казались
закодированными - зомби, как сказал комментатор одной из программ
телевидения Дели. Людмила смотрела репортажи по всем восьмидесяти каналам,
и это слово на фоне живых лент, тянувшихся к Стене плача в Иерусалиме, на
Капитолийский холм в Вашингтоне, к Собору святого Петра в Риме, к
Эйфелевой башне в Париже, на центральную площадь в любой деревушке Европы
и Америки, это убивающее все живое слово "зомби" запомнилось Людмиле
просто потому, что остальные слова англоязычного комментатора остались
непонятными.
Почему я не со всеми? - спросила она себя наконец. И сама же
ответила: потому что жду сигнала. Андрей или Мессия, а может, и
Илья-первый должны позвать меня.
Ей принесли ужин. Официант - бородатый, в кипе, и не такой уж
молодой, со странным трагическим блеском в черных глазах - поставил перед
Людмилой поднос с салатами и куриным крылышком, помедлил у двери и,
наконец, решился сказать:
- Госпожа, Дом Мессии пуст. Исход начался, и мы прежде всего слуги
Всевышнего, а потом уж...
- Я знаю, - сказала Людмила. - Но я не могу уйти со всеми...
- Я знаю, - в свою очередь подтвердил хасид. - Я всего лишь хотел
сказать, что холодильники на кухне полны, и еды хватит надолго. Есть свет,
идет вода... И я... все мы... очень надеемся, что твое одиночество не
затянется, и Он позовет тебя.
- Скажи мне, - Людмила хотела дотронуться рукой до этого человека,
может быть, последнего, кого она видит, но не сделала этого - хасид не
понял бы жеста, счел бы его кощунством, - скажи, тебе не жаль оставлять
все это (она неопределенно повела рукой) и уходить неизвестно куда...
неизвестно зачем... а здесь все останется тем, кто не воспринял Кода, и
земля станет другой, и эта страна тоже. Так трудно было строить
государство, и так легко покидать?
- Хасиды никогда не говорили, что государство нужно строить. А наши
братья из "Натурей карта" никогда в нем и не жили, предпочитая галутную
Палестину. Ты это знаешь. Только приход Мессии дает евреям право иметь
свое государство на Земле обетованной.
- Вот эта земля...
- Мы думали так. Мы не понимали Всевышнего. Слова Мессии открыли
глаза на промысел Божий. Мы все еще в плену египетском. Перед нами
пустыня. И никто не знает, где находится земля, текущая молоком и медом.
Моше рабейну еще не повел нас. То, что записано в Торе, - было. Коэлет
сказал: ничто не ново. Это так. Но ничто не повторяется в точности.
- Ты не ответил, - Людмила прерывисто вздохнула. - Я спросила: тебе
не жаль?..
- Жаль. Мы жили здесь, мы мучились здесь. И думали, что это дом наш.
Но ведь и сыновья Яакова в земле египетской думали так же. Пока их не
разбудил Моше.
- Но тогда был плен, и был фараон, который не отпускал народ твой, а
сейчас...
- История повторяется, госпожа.
Хасид отступил за дверь и тихо прикрыл ее с той стороны.
Есть не хотелось, Людмила пощипала курицу, попробовала салат из
кукурузы с ананасом. Она вслушивалась в себя, ждала, что Мессия позовет,
наконец, но в душе было пусто, и она не хотела включать телевизор, чтобы
не видеть этого бегства, этих людских рек - так не могло продолжаться
долго, даже несколько часов, что-то должно было произойти.
x x x
Открыв глаза и еще не поняв, где находится, Муса Шарафи прежде всего
инстинктивным движением выбросил вперед правую руку, чтобы защитить себя
от удара. Рука встретила пустоту, и Муса подумал, что сейчас упадет. Это
было невозможно - он и так лежал на спине, а над ним сияло небо такой
ослепительной синевы, что Муса лишился бы зрения, если бы мгновенно не
зажмурился.
Муса не умел бояться, инстинкт самосохранения рождал в нем иные
эмоции - гнев, жестокость, желание мстить. Если он не боялся людей - самых
страшных созданий Аллаха, - то ни чужое небо, ни чужое солнце не могли
вызвать у него не только паники, но даже недоумения.
Доли секунды понадобились Мусе, чтобы напрячь мышцы и вскочить на
ноги, готовясь отразить любой удар Мессии, откуда бы он ни был нанесен.
Однако никакого Мессии не было и в помине - во всяком случае, не было
нигде вплоть до самого горизонта.
Муса подумал, что злые чары еврея перенесли его на юг Аравийского
полуострова. Золотистые барханы тянулись во все стороны, ноги по щиколотку
увязали в песке, и вокруг - ни единого следа. Ни зверя, ни человека. А
солнце жгло так, как не жгло никогда. Если бы Муса хоть на мгновение
отключил эмоции, включив разум, он непременно подумал бы о том, что небо
здесь слишком синее, солнце слишком большое и вовсе не золотистое, а
ослепительно и однозначно белое, как лист ватмана самой высокой пробы.
Просеяв сквозь пальцы пригоршню песка, Муса мог бы убедиться в том, что и
пустыня, в которой он оказался, не могла находиться на Земле - каждая
песчинка обладала очень сложной структурой и была подобна снежинке с
множеством окончаний, но ведь и снега Муса никогда, в сущности, не видел,
разве только один раз, когда зимой девяносто второго года оказался в
Аль-Кудсе.
По привычке идти против всего на свете, Муса начал карабкаться на
песчаный холм, перерезанный барханами, идти было трудно, Муса хрипел, пот
пропитал рубаху, в кроссовки набился песок, но Муса и не думал
разоблачаться, понимая инстинктом, что, скинув обувь и одежду, мгновенно
ошпарит спину и пятки, и тогда останется только умереть стоя, потому что,
если лечь, песок сварит его заживо.
Муса бросил взгляд на вершину холма и замер. Темной тенью на
ослепительно синем фоне перед ним стоял Пророк.
Значит, я умер, - мелькнула мысль.
Впрочем, это была скорее не мысль, но эмоция. Как следствие
рассуждения вывод никуда не годился, и Муса легко нашел бы в нем сразу
несколько противоречий, будь он способен рассуждать, а не только
чувствовать.
Пророк был высок ростом, широкоплеч, борода спадала на грудь волной
бархана, а глаз Муса не мог разглядеть, потому что вместо зрачков перед
ним открылась пропасть, бесконечный туннель, всасывающий в себя любую
мысль, любое движение.
- Аллах велик, и велика сила его, и нет пророка, кроме...
- Перестань, - сказал Пророк и сошел с вершины. Он приближался
медленно, и черты лица его неуловимо менялись. Он оставался Пророком,
потому что не внешние признаки определяют суть, но Муса с ужасом видел,
как все больше и больше проступает облик того, с кем он вел смертельную
схватку.
Мессия.
Муса не отрывал взгляда от двух открывшихся ему колодцев, он пил из
них; Мессия, принявший образ Пророка, переключал в организме Мусы
невидимые генетические каналы, перестраивал молекулы, работа эта была
неблагодарной, потому что требовала точности и не гарантировала
результата.
А потом колодцы взгляда неожиданно обмелели, и у Пророка оказались
серо-голубые глаза.
Мессия смотрел на Мусу с любопытством, улыбался, и Муса подумал, что
перед ним не тот человек, которого он собирался пытать в своем жилище.
Похожий как две капли воды, но - не тот. Другой взгляд, другая улыбка.
Другие мысли. Он знал, что другие, хотя и не слышал их.
- Да, ты прав, - сказал Мессия. - Мое имя Йосеф Дари, я тебе уже
говорил об этом. Я должен быть тебе благодарен. Хотя и не хочется быть
благодарным именно тебе. Ты вернул меня из смерти. Но ты едва не погубил
народ.
Жаль, нет ножа. Ничего, обойдемся. Муса осторожно сделал шаг, силы
вернулись, это он понял сразу и бросился вперед - движение было
молниеносным, и Мессия, взмахнув руками, упал. С головы его свалилась
кипа, и Муса успел даже втоптать ее в песок, прежде чем обрушился на
еврея, вложив в удар всю накопившуюся злость. Хрустнула челюсть. Руки,
пытавшиеся оттолкнуть Мусу, ослабли. Глаза Мессии закатились. Муса встал и
начал бить еврея ногами. Он не получал от этого удовольствия, просто
выполнял привычную работу, довершал начатое. Тело сначала дергалось, а
потом перекатывалось от каждого удара как мешок. Песок на песке. Все.
Муса стоял, тяжело дыша, смотрел на врага, надеясь, что тот умер. Изо
рта Мессии текла струйка крови, воротник белой рубашки уже пропитался ею,
а на черном пиджаке крови не видно, и на песке тоже, но еще была кровь
внутри, в желудке, будто Муса напился ею, горячей и сладковатой, как в
детстве, когда он пустил кровь Ибрагиму с соседней улицы, а потом
облизывал палец и был как никогда прежде горд, потому что кровь - это
победа. Победа - это кровь.
Он победил.
x x x
- Илюша, - позвала Дина, прервав течение мыслей И.Д.К..
Он открыл глаза, вставать не хотелось, земля была теплой, на ней
хорошо было лежать, и почему-то ему казалось, что от почвы исходит не
только тепло, но и нечто иное, пробуждающее в мыслях ясность. Дина стояла
над ним и смотрела в сторону леса.
- Там кто-то есть, - сказала она. - Человек.
И.Д.К. вскочил на ноги. Действительно, кто-то шел к ним - невысокий,
коренастый, знакомый. И.Д.К. бросился вперед, еще не узнав, но уже
узнавая.
- Андрюша! - кричал И.Д.К. - Андрей! Сын!
На мгновение он застыл, подумав, что Андрей не мог оказаться здесь,
он в Москве с матерью. Впрочем, мысль была мимолетной - И.Д.К. подхватил
мальчика на руки, живого, теплого, родного.
- Папа, - бормотал Андрей, - папа...
- Все хорошо, - сказал И.Д.К. - Но как ты здесь оказался? Нет, не
рассказывай, просто вспомни, ладно?
Но и вспомнить Андрей толком не смог - картинки, которые он вызывал
из памяти, хаотично перемешивались друг с другом (взгляд Мессии, тусовка в
Москве, приезд в Израиль, он с мамой гуляет по Арбату и кормит голубей,
Кфар-Хабад и Дом Мессии...). У И.Д.К. разболелась голова, и он вынырнул из
воспоминаний сына, будто из мутного омута на свежий воздух.
- Дина, - сказал он, - это Андрей.
Женщина, которую отец назвал Диной, стояла рядом, тихо улыбаясь.
Андрей понимал, что не должен любить эту женщину, но в то же время
чувствовал, что прошло время обид, что люди свободны и в выборе, и в
поступках своих, это было сложно для осознания, но Андрей знал еще, что
изменился сам, хотя и не знал еще - как.
Дина подошла к ним, протянула руки: правую - Андрею, левую - своему
Илье, И.Д.К. казалось, что из ладони в ладонь, из мозга в мозг перетекает
сила, какой он никогда прежде не ощущал в себе. Ему было хорошо.
- Папа, - сказал Андрей, - а здесь есть еще дети?
- Нет, Андрюша. Пока нет.
- А чудовища?
- С чего бы им... - начал И.Д.К., но не закончил фразу.
Собственно говоря, откуда он знал, есть ли чудовища на этой планете.
Что он вообще знал? Здесь могли быть и чудовища - почему нет?
- Ребята, - сказал И.Д.К., - давайте сядем и поговорим.
- Папа, что это в небе? Слово? Почему? Как оно там держится?
- Погоди, Андрюша, сейчас я тебе растолкую. Только вот сам пойму...
- А где солнце?
- Андрюша, ты можешь помолчать?
- Могу. А мама тоже будет жить здесь? И Мессия?
И.Д.К. с Диной переглянулись. Людмила и Мессия - что ж, возможно и
это...
- Все. Садитесь вот здесь, трава совершенно сухая и теплая. Как
перина... Андрюша, ты вспоминай, и я буду время от времени читать тебя.
Дина, ты слышишь, как я сказал? А ведь правильно сказал... И тебя я тоже
буду читать, а вы оба - меня. И тогда...
- А если ты еще при этом будешь говорить вслух, - сказала Дина, - то
даже на рынке Махане Иегуда нет большего шума...
- Ты права, - согласился И.Д.К.
И замолчал.
x x x
К ночи Людмила осталась в доме одна. Никто не вспомнил о ней, никто
не зашел за ней, и больше всего ее удивило, что никто не подумал, уходя,
отключить в доме свет, газ и воду. В конце концов, если уходишь не за
хлебом и, скорее всего, навсегда, естественно принять меры
предосторожности. А если пожар? Или прорвет канализацию?
Выйти на улицу она не решилась - ей казалось, что, влившись в общий
поток, она потеряет некую неощутимую нить, все еще связывавшую ее с сыном
и с Мессией. Кроме того, Людмила просто боялась. Толпа всегда производила
на нее впечатление безнадежности, даже если это была праздничная толпа на
Красной площади. Людмила обошла здание, везде проверив, выключен ли свет,
не текут ли краны, не работают ли зря телевизоры. Потом, прихватив на
кухне пакет с "бейгеле" и пачку вафель, она вернулась в студию,
единственное место в Доме, где вся аппаратура работала на прием информации
из внешнего мира, села в тот угол, где сидела в момент ухода Мессии, и
стала следить за фигурками на экране телевизора, отключив звук - ей не
хотелось слышать слова, чтобы не впасть в панику окончательно.
Первый российский канал передачи прекратил - экран показывал лишь
серое поле, как это было в ночь на четвертое октября девяносто третьего
года. Ту ночь Людмила хорошо помнила, хоть и прошло немало времени.
Помнила страх - ей почему-то казалось, что вместе с "Останкино" исчез весь
мир. Возможно, это была естественная реакция человека, привыкшего
отождествлять событие с сообщением о нем. Хорошо, что работал канал
"Россия", это позволяло думать, что мир еще не провалился в черную дыру,
откуда не выходит ни свет, ни звук.
Канал РТР работал и сейчас, но показывал странные картинки. Камера
стояла, видимо, на крыше гостиницы "Москва" и смотрела в сторону Манежной
площади. Ясно был виден свободный от людей круг радиусом метров десять -
на полпути между гостиницей и Манежем. Люди что-то кричали, а кто-то один
вступал в круг, выходил в центр, поднимал над головой руки и... исчезал.
Первый израильский канал еще вел передачи, а второй и третий
показывали цветную рамку с предложением выключить телевизор. Так, во
всяком случае, показалось Людмиле, надпись была на иврите, Людмила даже
сумела прочитать ее и найти слово "телевизия", перевод же был чисто
интуитивным.
Она переключилась на следующий канал, то ли европейский, то ли
арабский, на котором уже не было передач. На восточных каналах - то ли
индийских, то ли малазийских, - повторялись кадры, уже виденные в
репортажах из Москвы и других европейских и американских городов.
Людмила сидела в своем углу, на экран уже не обращала внимания,
ничего нового там не происходило. Думала об Андрее и прислушивалась к себе
- сейчас он позовет, и тогда она будет знать, что делать. Вот сейчас...
Андрей не звал, молчал и Мессия, вместо них примерно около полуночи на
экране возник Любавический ребе в окружении огромной толпы хасидов. Ребе,
которому три месяца назад исполнилось семьдесят пять, казался помолодевшим
на полвека. Людмила включила звук и была оглушена ревом толпы. Ребе
опустил руку, и упала тишина.
- Мессия позвал нас, - услышала Людмила надтреснутый голос, тихий и
не очень внятный. Она понимала не каждое слово, но смысл был ясен. - Мы
должны выйти из египетского плена, мы должны перейти пустыню и войти в
дарованную нам Господом землю, текущую молоком и медом. Исход начался. Но
фараон не отпустит народ наш, фараон пошлет вслед свое войско, и Творец
поможет нам, осушив море, погубив врага и дав нам силу выжить в пустыне.
Об этом сказано в Торе. Не бойтесь. Уходя, не берите с собой больше, чем
нужно для того, чтобы выжить. Так повелел Творец. Уходя, не копите злобу
против Египта, бывшего нам приютом долгие тысячелетия, ибо такова была Его
воля.
Ребе сделал шаг вперед, его поддержали под руки, и толпа рванулась к
нему, Людмиле показалось, что два эти движения вызовут аннигиляцию, будто
частица с античастицей сольются, и произойдет взрыв.
И стало так.
Экран на мгновение ослепил голубым, потом ярко оранжевым, а потом
погас, прикрывшись чернотой, будто шторкой, что-то начало возникать в
глубине - грохот? свист? - но обернулось шипиением и смолкло.
Людмила переключила канал на Москву, но уже обе российские програмы
покинули эфир, а первый Израиль показал застывшую толпу перед Стеной
плача, лиц не было видно, но камере каким- то образом удалось передать
ощущение ожидаемого ужаса и готовности принять свой жребий.
Мы уходим или возвращаемся? - подумала она.
Она впервые так подумала - "мы". Значит, пора и ей.
Голос Андрея все еще не звучал. Сын не звал ее. Но что-то было...
Ощущение, будто стоишь в абсолютно пустой огромной комнате, где уже больше
нечего делать и где ничего больше не произойдет. И каждая мысль отражается
эхом от стен. И нужно выйти. А дверей нет. Значит - сквозь стену. Лбом. И
будет больно.
Вытянув вперед обе руки, будто слепая, Людмила прошла из дикторской в
комнату операторов. Дошла до студийного магнитофона, стоявшего в углу,
пальцы уперлись в ряд кнопок и сами нашли нужную. Поползла пленка, и голос
Андрея сказал:
- Мама... Мамочка...
- Иду, - то ли произнесла вслух, то ли подумала Людмила.
Оглянулась. Ей показалось почему-то, что все люди Кода во всем мире,
от Лос-Анджелеса до Новосибирска, смотрят сейчас на нее. Ждут, когда она
сделает шаг. Чтобы пойти вслед. Глаза, глаза, глаза...
- Почему я? - подумала она. - Моисей - мужчина...
Это не имело значения.
x x x
Последние часы перед Исходом замечательно описаны в десятках книг -
как популярных, так и сугубо научных. Честно говоря, я не понимаю, почему
этой темы так избегают прозаики (поэты оказались более решительными - я
имею в виду "Сад и меч" Стефана Росата и "Не ведая..." Иммануила
Ступника). Как видите, я тоже обошел стороной многие чрезвычайно
интересные события, происходившие на планете Земля в день Исхода. Касался
лишь того, что имело непосредственное отношение к моим героям.
Моим... Это, конечно, фигура речи, не более.
Перечисленные произведения очень любопытны (особенно аналогии
Саграбала и Синая, Земли и Египта, Арлафа и Ханаана), но вполне
укладываются в концепцию современного постпримитивизма. Поэтому желающие
восполнить пробелы в своих знаниях о времени Исхода могут обратиться к
изысканиям Шварцкопфа, Модильяни, Юренского и многих других. Я же призываю
своих читателей увидеть события глазами людей, оказавшихся вовлеченными,
но для роли Моисея вовсе не приспособленных.
Они шли к пониманию сути. Все прочие просто шли. На Родину.
x x x
Прежде всего Людмила подумала о том, что люди окажутся совершенно
беспомощными. Без машин, квартир, телевизоров, магнитофонов,
соковыжималок, кухонных комбайнов и даже без зубной пасты. Каким бы
райским местом ни оказалась эта планета, как бы ни стремились сюда сотни
миллионов человек, подчиняясь диктату наследственности, по сути здесь
пустыня похуже Синая. Древним иудеям нечего было терять, кроме фараоновой
неволи. К пустыне и жизненным тяготам они были привычны. А современные
люди, евреи и все, кто никогда не помышлял о сродстве с еврейской нацией,
а вот, поди ж ты, оказался евреем в каком-то пятидесятом, предками
забытом, колене?
Людмиле было бесконечно жаль людей, даже самого последнего гада. Даже
соседа по московской квартире Сергея Горохова, который способен был лишь
на то, чтобы выпить с утра и обложить матом сначала свою жену, а потом
любого, кто попадется. Себя ей жаль почему-то не было. Она вовсе не
думала, что здесь ей понадобится квартира (если понадобится, она ее
построит) или телевизор (впрочем, если одолеет любопытство, почему не
собрать и телевизор?). Собственно говоря, единственным ее желанием сейчас
было увидеть Андрея.
Людмила стояла на вершине пологого холма, поросшего низкой травой.
Трава была живой и сердитой, ее тонкие стебли не хотели, чтобы по ним
ходили, стебли не привыкли к подобному обращению, Людмила их понимала и
старалась ступать на проплешины сухой почвы. Чуть ниже начинался настоящий
лес, хотя и деревья тоже выглядели непривычно - будто столы, поросшие
листьями, вросшие в землю сразу четырьмя кривыми ножками, это был готовый
каркас дома, и Людмила подумала, что с деревьми нужно договориться,
попросить, чтобы они отрастили еще и стены, и тогда это, действительно,
будет дом.
Небо над головой было именно таким, каким она всегда хотела видеть
небо: мягкий свет пронизывал светло-серые облака, солнца не было видно, и
от такого освещения наступали покой и ясность мысли.
Мгновения перехода Людмила не ощутила. Она была физически и мысленно
готова, она ждала, все уходили, ушла и она, тем более, что Андрей позвал
ее, и значит, пришло время. Была в студии в Кфар-Хабаде, оказалась на
вершине холма здесь, на Саграбале. Название ей никто не говорил, но она
знала, что планета называется именно так, хотя и не знала, откуда она это
знает, как не знала и того, кто дал планете имя.
Людмила начала спускаться с холма, и ей казалось, что трава сама
пригибается перед ней, создавая нечто вроде тропы. Ее приглашали идти, и
она шла. Остановилась - ей всегда не нравилось, когда кто-нибудь пытался
ее вести. Она хотела сама. Тропинка приглашала, но Людмила повернула и
пошла вдоль склона, раздвигая руками вставшие перед ней высокие стебли.
Мгновенный порыв ветра коснулся ее щек, трава пригнулась, и опять
вперед вела тропинка, но недалеко, смыкаясь метра через три, будто ожидая,
какими будут желания Людмилы.
- О Господи! - сказала она, ощутив привычную злость, хотя и не
понимала ее причины. Бывало с ней такое, вдруг накатит, и хочется делать
все назло, даже назло себе, а уж назло этой траве - подавно. Свободная
женщина, и буду делать что захочу.
И трава поняла. Стебли встали будто солдаты в строю. Казавшиеся на
вид тонкими и упругими, они сопротивлялись с безнадежностью воинов царя
Леонида, и Людмила чувствовала, как стебли давят на ладони, это было не
пассивное сопротивление растений, но упорная битва какого-то странного
разума. Людмила почувствовала себя глупой и брошенной девочкой. Кому она
мстит, в конце концов? Илье-первому, которого сама же и прогнала, а до сих
пор не забыла, себе-то может признаться - не забыла, и в Израиль поехала
разве потому только, что погнал зов тех нескольких молекул, что остались в
ней от неведомого еврейского предка? И нечего себя обманывать - разве
только Андрея ищет она на этой земле? Мужа она ищет. Му-жа.
И найдет.
Она перестала думать о траве, и тропинка вновь обозначила ее путь,
Людмила больше не сопротивлялась, шла по зелено- коричневому коридору, а
коридор сворачивал - постепенно и незаметно для глаз, и Людмила оказалась
у подножия холма, здесь трава кончилась. Между полем и лесом текла река,
журчала вода, а может, и не вода это была вовсе, а какая нибудь отрава, и
если сейчас напиться, то быстро отойдешь в лучший мир. И конечно, Людмиле
захотелось пить.
Она подошла к берегу, здесь был песок, но не желтый, а серый с
черными вкраплениями. Вода - вода? - была прозрачной, Людмила наклонилась
и погрузила палец. Теплая.
Набрав пригоршню, она попробовала воду языком. Вкуса не было
никакого. Она отпила глоток, не думая уже о том, опасно это или нет. В
конце концов, не для того ли, чтобы жить, пришла она в этот мир? Дышит же
она этим воздухом, ни на миг не задумавшись, что и в нем могла заключаться
смерть.
Людмила напилась, подбородок стал мокрым, она стряхнула с ладоней
капли, вытянула руки вперед, и они обсохли почти сразу, будто обдуваемые
теплым воздухом домашнего фена.
Нужно было перебраться через реку, потому что Андрей - это она знала
точно - ждал ее у леса, а не на этом открытом месте. На вид река была
неглубокой, метр, может, чуть больше. И течение небыстрое. Но ширина...
Впечатление было странным. Если смотреть, не думая, не оценивая, река
казалась неширокой. Но едва Людмила называла в уме какое-то число - десять
метров или пятьдесят, - как немедленно понимала, что число это неверно.
Сто метров? Нет, не сто. Но ведь не километр же? Нет, и не километр.
Сколько?
Вот так и Моисей, - подумала она, - стоял на берегу Красного моря, а
вдалеке уже виднелись передовые отряды египтян, и море выглядело
непреодолимой преградой, хотя, казалось бы, что стоит перемахнуть на
другой берег? Моисею помог Творец. Так сказано в Торе. А кто поможет мне?
За Моисеем шел народ. А за мной?
x x x
- Значит, пока мы тут валандались, - заключил И.Д.К. - на Земле
прошли полгода. А мы даже проголодаться толком не успели.
- Наверное потому, что эта планета летит со скоростью света, - сказал
Андрей, демонстрируя недюжинные познания в теории относительности.
- Андрюша, - сказал И.Д.К., - расскажи, как вы с мамой жили все
эти...
Он не договорил.
Слово, висевшее в небе, неожиданно вспыхнуло ослепительным светом, в
глазах запрыгали радужные зайчики, а потом запахло паленым, и послышался
какой-то гул, звук нарастал быстро и стал не звуком уже, а чем-то жестким
и острым, впивавшимся в уши, проникавшим в мозг, разрывавшим на части
сознание.
И.Д.К. показалось, что земля под ним проваливается, а может, так оно
и было, он воспринимал мир только через звук. Звук был реален, а больше ни
для чего в сознании не оставалось места. Даже для страха за Андрея и Дину.
Он ничего не мог.
Ему казалось, что это - конец.
x x x
- Разве ты не понял, что смерти нет? - спросил Мессия.
Труп еврея поднялся на ноги, глаза его уставились на Мусу пустым
взглядом несомненного мертвеца, а когда окровавленный палец, направленный
Мусе в лицо, коснулся подбородка, Муса закричал и бросился на песок. Он
был уверен, что не боится, он знал, что такое страх. Но, никогда не
испытав животного ужаса, он не знал, что это такое и в чем это
проявляется. Ему показалось, что тело его поступает по-своему. Падает,
отползает в сторону, поднимается, бежит, дыхания не хватает, и оно, тело,
хватает жаркий воздух широко раскрытым ртом, а рот раскрыт потому, что из
горла рвется вопль, конечно же, это кричит лишь тело, а не Муса. Муса
наблюдает за истерикой будто со стороны и не делает никаких попыток
вмешаться, остановить себя.
Мертвое тело Мессии медленно повернулось в сторону убегавшего Мусы,
набрало в ладонь пригоршню песка и швырнуло вслед.
В следующее мгновение, будто сменили кадр, Муса увидел мир
собственными глазами и остановился. Руки дрожали. Он не хотел
оборачиваться. Он хотел смотреть только на далекий горизонт. Хотел закрыть
глаза и оказаться в своей хибаре. Вернуться домой и поругаться с сестрой
Азой, потому что приправа к бастурме опять горчит. Еще он хотел припасть к
материнской груди и, захлебываясь, втягивать вязкое молоко из упругого
соска. Родиться заново, чтобы жить в другом мире.
Плеча его коснулась чья-то рука, но Муса не обернулся. Стоял, ждал.
Пусть убьет. Он тоже будет мертвым, и тоже будет смотреть пустым взглядом.
Проклятый еврей. Проклятый еврейский Мессия. Враг. Неверный. Захватчик.
Он думал так, но не испытывал ни малейших эмоций. Это были просто
слова. Муса поискал в себе желание убить и не нашел. Поискал привычную
ненависть, но обнаружил только удивление, непонимание самого себя и
остатки пережитого ужаса, хотя и эта эмоция невероятно истончилась,
обратилась в пустой символ.
- Ну же, - сказал голос Йосефа Дари, и Муса, наконец, обернулся.
Мертвец не стал выглядеть живее оттого, что разговаривал.
- Выходи, - сказал голос, - не нужно так сильно цепляться за тело.
Вернешься, если понадобится. Выходи, я покажу тебе мир и кое-что объясню.
В том числе про Бога, зови его Аллахом, если тебе так удобнее. Ну же...
И Муса вышел.
Это оказалось легко, он будто воспарил и увидел себя сверху, ему
стало смешно, и он не удержался, рассмеявшись, но не услышал собственного
смеха, а увидел лишь, что падает, и тело Мессии падает на него сверху, так
они и лежали, будто обнявшись. А голос сказал:
- Это ведь, в сущности, просто.
Муса опустился ниже, к самой земле, огоньки смеха еще тлели в нем, он
подождал, когда они погаснут, и только после этого сказал:
- Я хотел тебя убить, а убил себя.
- Так и бывает обычно, - философски отозвался труп Мессии голосом
Йосефа. - Не ты первый, но парадокс в том, что ты можешь стать последним.
- Я умер?
- Я еще не очень понимаю, как организован этот мир, - признался
Йосеф. - Сюда я попал из... нет, и этого названия я не знаю тоже. Прошу
тебя, Муса, не называй меня Мессией даже мысленно. Я Йосеф Дари. Точнее -
был им на Земле. Я знаю, что где-то в этих мирах находится и мое земное
тело. Но не знаю, так ли уж мне хочется возвращаться именно в него. Не
кажется ли тебе, что дух без тела гораздо свободнее? Правда, он лишается
способности убить.
- Я был воином Аллаха, - сказал Муса. - Я убивал евреев. Я их
ненавидел, и было за что. Ты - еврей. Я должен убить тебя. И не знаю -
как.
- А зачем тебе меня убивать? - удивился Йосеф. - Ты вообразил, что
Аллах поместил тебя сюда наедине с евреем, чтобы вы в поединке решили
давний спор. Это не так. Когда ты встретишься с Аллахом...
- Что?!
- Ты с ним встретишься. Я не знаю, как это будет выглядеть, но знаю,
что будет. И я встречусь с Творцом. Для этого нужно собрать народ. Мы
должны вернуться к тем, от кого ушли. Но я не знаю ни где мы сейчас, ни
куда должны уйти отсюда, ни как это сделать.
- Помолчи, - рассердился Муса. - Никуда я не хочу. Я хочу стать
человеком.
- Стань, - согласился Йосеф. - Ты воображаешь, что, находясь в теле,
сможешь передвигаться быстрее? Попробуй.
Муса поступил иначе. Он поднялся вверх: просто подумал о том, что
неплохо было бы подняться, и сразу же земля начала удаляться от него.
Быстрее, - подумал он, и ему показалось, что в ушах засвистел воздух. Два
тела на песке казались теперь маленькими червяками, горизонт расширился до
размеров большой страны, и всюду был песок, песок и песок. Барханы
сливались и распадались, казалось, что кто-то вывел на песке странные
иероглифы. Возможно, это действительно был текст, который, вероятно, можно
было бы прочитать, если знать язык.
Муса подумал, что мысль не могла принадлежать ему, и Йосеф согласился
- это ему пришла на ум идея барханного письма, ему даже почудились
ивритские буквы ламед и бет, а уж про вав, йуд и нун говорить не
приходится, их много, слишком много, в обычном тексте они не встречаются
так часто, и это наводит на мысль о другом языке, может даже арабском с
его непрерывной вязью, скорее всего и произошедшей от барханов пустыни.
Небо, приближаясь, становилось темнее, но звезд Муса не разглядел,
впрочем, его это и не занимало, мысль о звездах пришла Йосефу, а Мусе было
все равно, он смотрел, как планета внизу становится все более выпуклой и
похожей на крутой бок огромного глобуса. На сколько они поднялись? Сто
километров? Тысячу? Хватит.
Муса прекратил подъем, не ощутив никакой физической перемены.
Двигался - перестал. Два тела на песке внизу он видел теперь каким-то
странным зрением - будто на экране, подвешенном на огромной желто-песчаной
стене. Он мог видеть самого себя так, будто и не поднимался вовсе, а мог -
как песчинку, одну из миллиардов.
- Действительно, - произнес рядом голос Йосефа, - это не физическое
зрение, сам понимаешь. Душа видит иначе. И если так, то мы можем увидеть
то, чего обычно разглядеть не в силах. Напряги зрение.
Муса напряг. Зрение или что-то иное, неважно. Он видел планету всю и
сразу, в том числе и ночную ее сторону, где темнота была почти полной,
потому что планета не имела спутника, способного сообщить ночи
таинственную прелесть. Пустыня была везде, песок, барханы, изредка
пробивавшиеся зубья скал, из чего можно было заключить, что планета, во
всяком случае, не состоит нацело из песка, внизу, под ним, есть и твердая
порода.
- Никого, - разочарованно сказал Йосеф. - Мы одни с тобой.
- Мы не одни, - возразил Муса. У него действительно возникло такое
впечатление - будто его внимательно рассматривают чьи- то глаза. Не одна
пара глаз, а гораздо больше. Может быть, миллион. Взгляды падали сверху,
но сверху было только солнце, и Муса впервые разглядел его внимательно.
Солнце было белым, и на его поверхности чернели многочисленные пятна
разнообразных форм. Мусе приходилось слышать о том, что на Солнце есть
пятна, но он считал это глупостью.
- Кто-то смотрит на нас, - сказал Муса.
- Не чувствую, - отозвался голос Йосефа..
- Давай смотреть вместе, - предложил Муса, сам мгновенно удивившись
своим словам: он обратился к еврею, к врагу, он предложил сделать что-то
вместе, он сошел с ума, он перестал быть воином Аллаха, он предал себя и
народ, вот потому он и умер, потому и стал бесплотным ангелом, и принужден
смотреть на свое тело из выси, с неба.
Мысль эта перетекла лениво из одного угла сознания в другой, не
вызвав эмоций, это была даже не мысль, а скорее информация к размышлению,
но думать Муса не привык и оставил мысль на потом, потому что сейчас были
куда более насущные проблемы.
Вниз, - подумал он, а мысль Йосефа подтвердила, - да, пора вниз.
Они понеслись вниз, как в скоростном лифте, падавшем с вершины
небоскреба, и пустыня приблизилась, но планета не перестала быть шаром, и
Муса не понимал, как это возможно, да и не думал об этом, он потерял из
виду самого себя, свое тело, и теперь на миллиардах квадратных километров
желтого тонкорунного полотна не мог разглядеть собственного пустого
взгляда. Он испугался, ему показалось, что он потерял опору, но Йосеф
подставил невидимые ладони, Муса погрузился в них, и в этот момент
увидел-таки себя, а рядом тело Мессии со струйкой крови на подбородке. Они
лежали, оказывается, не так уж далеко от скального разлома, где пустыня
распадалась на две части, и это было похоже на рану топором в голове
человека, только крови не было, вся вытекла, планета была мертва, рану ей
нанесли давно, в древности это был живой мир, и росли деревья, и пели
птицы, и текли реки. А потом кто-то нанес удар, и планета умерла.
Откуда в мысли Мусы вторгся этот образ? Он не смог бы ответить. Ему
было жалко.
Муса камнем упал вниз и вошел в свое тело, ощутив внезапную и резкую
боль в ногах и затылке. Он встал с песка и потянулся, с удовольствием
поигрывая мускулами. Тело Мессии лежало неподвижно, запекшаяся кровь все
еще возбуждала Мусу, он даже поднял ногу, чтобы пнуть врага, но не стал
этого делать, подумал лишь, что с Йосефом было бы удобнее разговаривать,
если бы он тоже вернулся.
x x x
Голоса звучали, скорее всего, в ее голове, потому что ни на холме, ни
у реки, ни на том берегу - около леса - никого не было. Людмила слышала
отдельные слова, но не понимала их. Она точно знала, что говорят
по-русски, но люди будто набрали в рот каши. И еще слышно было слабое
шипение. Неожиданно ей пришло в голову, что именно так должна звучать
радиопередача, если приемник настроен не точно на нужную частоту. Людмила
даже сделала мысленный жест - покрутила невидимую ручку настройки.
Голоса стали четче, и Людмила расслышала слово "найдено". И почти
сразу - "поверить". Один голос был мужским, другой - женским. Конечно, это
галлюцинация, следствие нервного напряжения. Так бывает. Она не знала, где
бывает и почему, но должна была уверить себя, что ничего странного не
происходит, и если, мысленно настроив этот приемник, удастся услышать
что-то интересное, почему не попробовать?
Если по часовой стрелке...
Голоса уплыли, возник тихий шорох, уши заложило, будто при резком
наборе высоты. Назад. Голоса возникли вновь, а ощущение давления в ушах
исчезло. Так. Еще чуть-чуть - теперь уже против часовой стрелки. Господи,
чушь какая. Видел бы кто...
- ...а мы даже проголодаться толком не успели, - сказал мужчина, и
Людмила не могла не узнать голоса. Илья! Господи, это Илья, он где-то
рядом, это какая-то звуковая аномалия, звуковой мираж...
- Илья! - крикнула Людмила, и настройка мгновенно сбилась, в ушах
послышался треск, Людмила испугалась и затихла, подкрутила колесико
настройки - налево, направо, - голос вернулся, это точно был голос Ильи,
его интонации, едва заметное придыхание на звуке "р":
- Андрюша, - сказал Илья, - расскажи, как вы с мамой жили все эти
годы.
Андрей здесь! Она знала это! Только не волноваться. Иначе настройка
собьется опять. Но не волноваться она уже не могла. Людмила закричала. Она
ничего не могла с собой сделать. Напряжение последних суток взорвалось,
превратилось в крик - во что же еще могло оно превратиться? - и вырвалось
в пространство, и грохот нарастал лавинообразно, рвал барабанные
перепонки, нужно было выключить этот приемник, какие сильные помехи, это
она сама создала их, и теперь, как ни крути ручку настройки, тишину не
вернуть. Глаза! Господи, почему этот грохот такой красный? Выключить!
Людмила кричала.
x x x
И.Д.К. никогда прежде не думал, что звук может нести всю информацию о
мире. Он был оглушен, еще минута - и он не выдержит напряжения, но в то же
время И.Д.К. понимал, что напряжение возникает не из-за силы звука, а
из-за насыщенности информацией. Слушая, он видел женщину, которая стояла
на берегу реки и кричала, подняв к небу руки. Женщина была его бывшей
женой, матерью Андрея. В звуке заключен был запах ее волос, который он
долгое время вспоминал, а потом забыл, казалось, навсегда, И.Д.К. протянул
руку, и рука погрузилась в вязкую жидкую звуковую массу, теплую как парное
молоко, и прошла насквозь, и на том конце ощутила холод и чье-то быстрое
прикосновение, будто пальцы скользнули и сорвались.
И.Д.К. еще глубже погрузил руки в молоко, и в звуке увидел Людмилу,
схватившую его за пальцы, чтобы удержаться и не упасть, он почувствовал
это прикосновение, будто большая рыбина проглотила наживку и повисла на
крючке, и нужно подрезать, дернуть, потянуть и... Звук прервался
мгновенной истерической нотой, И.Д.К. повалился наземь, потому что не смог
сдержать инерцию навалившегося на него тела.
- Люда, - пробормотал он, - откуда... как ты здесь оказалась?
- Мама! - закричал Андрей.
x x x
Муса рыл могилу руками, и это было тяжело. Песок был сухим, осыпался,
Муса выбился из сил, не углубив яму даже на полметра. Наверное, - подумал
он, - это потому, что я не прочитал молитву. Человека нельзя похоронить
просто так - земля не примет его. Но какую молитву читать, и по какому
обряду хоронить? Не по мусульманскому же! А иначе Муса не умел.
Голос Йосефа произнес:
- Ни к чему все это.
- Помог бы лучше, - сказал Муса.
- Как? - коротко спросил Йосеф.
- Вернись в это тело, как я вернулся в свое.
- Ты же знаешь, что не могу, потому что тело не мое. Я лишь страж
ему.
- Я хотел прочитать молитву, - пожаловался Муса, - но не знаю -
какую. И время не знаю. Что сейчас? Утро? Вечер? Какой день недели? И куда
идти, чтобы попасть в Газу?
- Время сейчас - полдень, - уверенно отозвался Йосеф, - а идти нужно
только к себе. Или в себя - как тебе больше нравится.
Муса продолжал ковыряться в песке - только потому, что нужно было
занять руки, иначе мысли в голове застывали, а ощущения сводились к
единственному - острому голоду. Почему-то, когда он рыл могилу, голод
притуплялся, и это было очень странно; выгребая ладонями песок, Муса
специально начинал думать "хочу кабаб, и рис, и помидоры, хочу..." И не
хотел. Но стоило опустить руки, и мысль о сухой корке хлеба вызывала
озноб. Силы иссякали, и Муса подумал, что, окончательно отказавшись от
идеи похоронить еврея, он тут же, на месте, умрет от голода.
В чем наказание Аллаха? - подумал он. В том, что я должен до конца
дней своих рыть эту могилу, которую никогда не смогу вырыть? Или в том,
чтобы умереть от голода в пустыне, где некому будет похоронить меня, и
смысла в моей смерти не будет вовсе, потому что еврей останется жить, хотя
и непонятно - как и в каком теле.
- Ты не подумал о том, - заговорил Йосеф, он нашептывал Мусе в уши,
будто горячий и сухой ветер пустыни касался барабанных перепонок, - ты не
подумал, почему мы с тобой оказались именно здесь? Почему Творец дал мне -
тебя, а тебе - меня?
- Нас трое, - сказал Муса, имея в виду еще и Мессию. Он хотел
похоронить врага и этим символическим поступком зарыть в землю всех
евреев. Хотел, но Аллах не позволил ему. Или, может быть, еврейский Бог,
оказавшийся сильнее Аллаха? Как может один Бог быть сильнее другого, если
Бог - един, как бы его ни называли? Если Бог един, то, называя Его разными
именами, меняемся лишь мы сами, а вовсе не Творец, чье имя люди произносят
по-разному, воображая, что, меняя название, меняют суть.
Эта мысль, Мусе непонятная, тем не менее, всплыла в его сознании, но
воспринял он упрощенную и доступную ему интерпретацию: Бог един, и верим
мы в одного и того же Бога. Ты - еврей, я - палестинец. И если я враг
тебе, и если ты враг мне, то потому только, что Бог натравил нас друг на
друга, присвоив в мыслях наших себе разные имена. Разделяй и властвуй!
Когда-то и где-то Муса слышал эти слова, а сейчас решил, что придумал их
сам, и эта мысль была приятна сознанию.
Всемогущему не нужно властвовать, разделяя. И это значит...
Значит, мы глупцы, не понимаем Его желаний, и это естественно, Он
всемогущ, а мы муравьи. Пророк понимал Его, но поняли ли мы пророка?
- Пророков никто и никогда не понимал так, как они хотели, - сказал
Йосеф (или Мессия?). - Пророки интерпретировали Творца, люди
интерпретировали пророков. Разница в интерпретации вызывалась различиями в
образе жизни. Согласен?
Муса не понял Йосефа, точнее - интерпретировал его слова по- своему.
Думая, он перестал перебрасывать песок, и голод сразу же сделался
невыносимым. Муса заработал руками, и голод, неутоленный, все же отступил,
но отступили и мысли.
- Мысль для тебя что мельничный жернов, - сказал Йосеф. - Ты уже
подтащил ее к вершине, но опустил вниз.
Йосеф мог бы сравнить Мусу с Сизифом, но ведь он и сам был ограничен
рамками, внутри которых греческим мифам места не нашлось.
- Что делает Творец, если хочет наказать человека? - спросил Йосеф.
Вопрос был прост, и ответ очевиден.
- Аллах посылает в мир орудие, - пробормотал Муса, не переставая
копать. - Я был орудием Аллаха, когда боролся с вами, евреями.
- Почему же ты перестал быть им здесь? Эй, не останавливайся, копай,
иначе умрешь от голода! Все проще. Творец предлагает человеку нарушать
принципы. Поводов всегда достаточно, и ты поддаешься.
- Тоже мне наказание, - сказал Муса.
- Но ведь именно это делаешь сейчас ты.
- Не понимаю, - сказал Муса, окончательно выбиваясь из сил.
Он наклонился вперед и упал в неглубокую яму, в могилу, которую рыл
не себе, лежал на спине и смотрел прямо на солнце, и ждал, когда придет
конец, а конец - Муса знал это - придет скоро, потому что желудок свело
так, будто не ел всю жизнь. Слабость. Ноги уже не двигаются. Так бывает на
тридцатые сутки голодовки, Габиб рассказывал, голодал он в "Абу-Кабире",
ничего не добился, а вышел год спустя по амнистии с больным желудком, вот
и все дела.
Руки еще повиновались, и Муса набрал пригоршню песка, тонкой струкой
высыпал себе в рот, закашлялся, песчинки попали в горло, и уж теперь-то
действительно пора было умирать.
Муса кашлял, натужно, с хрипами, а песок продолжал сыпаться на него,
хотя уже не слушались и руки...
- Ну вот, - сказал Йосеф, - теперь мы на равных. Может, мы, наконец,
поймем друг друга?
x x x
Людмила рассказывала о последнем дне Исхода, об исчезновении Мессии,
всем было неуютно и страшно; почему-то именно сейчас, во время сбивчивого
и во многом противоречивого рассказа, стало очевидно, что земная жизнь
кончилась.
На Дину Людмила старалась не смотреть, Дина и сама держалась поодаль,
ей казалось, что она внимательно слушает, но на самом деле думала Дина об
Илье, об их ночи, о том, что ее муж, Мессия, самозванец, вовсе не нужен
ей, а сын Хаим тоже покинул Землю, и родители ее, и нужно их найти, потому
что где им быть, если не на этой планете, и как жить потом, она не сможет
оставить Илью, и этой женщине, Людмиле, отдать его она тоже не может...
- Это было ужасно? - спросил И.Д.К.
- Ужасно? - переспросила Людмила. - Почему ужасно? Это было...
Господи, Илья, ты, как всегда, все переиначиваешь! Андрюша, ты можешь
объяснить? Ты понимаешь своего отца лучше, чем я. Нет, помолчи, я сама.
Когда я сидела у телевизора, а потом очутилась на каком-то холме... Было
чувство облегчения, будто кончились роды, а я и не знала, что это были
именно роды. Когда тяжело, привыкаешь и не обращаешь внимания, а потом
вдруг становится легко, как в полете, и тогда спрашиваешь себя - как же ты
жила раньше, под этакой тяжестью?
- Два миллиарда человек, - сказал И.Д.К. - Два миллиарда. Когда я
начинал... Я был уверен, что, если что и получится, то коснется только
евреев. Да и то не всех, а только тех, чей генетический аппарат сохранил
способность реагировать на Код. Я думал, что любая мутация или, скажем,
сложение генетических программ при смешанных браках - все это лишает
человека способности воспринимать Код. А оказалось...
- Природа умнее тебя, - насмешливо сказала Людмила, - и тебя это
обижает.
- Ты все та же, Люда, - улыбнулся И.Д.К. - Тебе всегда нравилось меня
уязвить. Помнишь, даже в первую брачную ночь...
Он осекся, скосил глаза на Дину, и Людмила поняла его смущение.
- Ой, да чего ты, - сказала она, - здесь все свои. Точнее - все твои.
Твоя бывшая жена, твой сын, твоя новая любовь. И почему здесь никого
больше нет? Мессии, например? Он ведь твое творение в гораздо большей
степени, чем я или Андрюша.
- Наверное потому, - подала голос Дина, поняв вдруг, что Людмила не
враг ей, и главное - что и она вовсе не желает зла этой женщине,
полюбившией (бывает же такое!) Илью, который, по мнению Дины, мог вызвать
у нормальной женщины интуитивное чувство жалости, но никак не любовного
восторга, - наверное потому, что Мессия здесь лишний. Лишний как Моше
рабейну в своей семье, если она у него была.
Людмила вспомнила свое ощущение в тот момент, когда поняла, что
сейчас покинет планету под названием Земля. Ощущение мессианства. За мной
- народ. Наверное, то была мгновенная и исчезнувшая связь с Ильей
Кремером, его мысль, воспринятая и непонятая. Что было еще? Может быть,
нечто позволявшее определить, где находится Мессия? Нет, не вспоминается.
Ничего не было.
Андрей, которого не интересовали сложные взаимоотношения взрослых,
бродил вокруг, постепенно расширяя круги и все дальше удаляясь от
родителей. Трава была живой; когда Андрей собирался сделать шаг, стебли
мгновенно пригибались, и потому ему не удалось сломать ни одной травинки.
Он вертелся на месте, делал неожиданные движения в разные стороны -
травинки пригибались прежде, чем он успевал опустить ногу. Ему пришла в
голову любопытная и вовсе не тривиальная мысль: а что, собственно,
происходит раньше - он делает шаг, и травинки чувствуют его желание, или
наоборот - травинки пригибаются, и лишь затем у него возникает желание
поставить ногу именно на это место? Кто, в конце концов, кем управляет?
А что, если это телепатическая трава? - подумал он. - Она командует,
и я иду. А что, если и деревья телепатические? И вода в реке? И небо над
головой? И все-все вокруг?
Нет, - то ли услышал, то ли понял он. Никто здесь никем не командует.
Можно принимать решения и выполнять их. Вместе.
Вместе с деревьями? Травой? Животными и солнцем?
Конечно.
Произошло то, чего Андрей всегда хотел. Он подумал, что стал
взрослым.
Минуту спустя он убедился в ошибке.
x x x
Во всех канонических описаниях Исхода наличествует вполне надежная
феноменология, начиная с момента явления Мессии и вплоть до его
неожиданного, повергшего людей в шок, исчезновения - существуют
многочисленные теле- и звукозаписи, фотографии, бюллетени о здоровье и так
далее; вполне достаточно для того, чтобы сложить приемлемую для каждого
историка картину. Следующий этап - после исчезновения Мессии с Земли и до
Финала - не имеет ни научного обоснования, ни сколько-нибудь надежной
феноменологии.
Если верить рассказу самого Ильи Кремера (см. архивные записи
департамента Истории Исхода на Израиле-4), все обстояло достаточно просто.
Он умер, и душа его стала частью сути Создателя, каковой и должна являться
душа Мессии.
Ни историки, ни биологи, ни генетические реконструкторы этим
рассказом удовлетвориться не могут (исключение, впрочем, составляют
иудо-масоны с Израиля-5, но их мнение по любому вопросу...
