Станислав Борисович Елаховский. На лодках через снежные горы
страница №3
.... А трудимся ужесемь часов. И двенадцать часов прошло с тех пор, как покинули лагерь.
- Вторая космическая скорость - говорит Вилен.- По чистой воде тут
плыть полчаса. И то если по дороге будешь позировать фото- и кинорепортерам,
- В гору с гружеными нартами и то легче - соглашается Борис.
Заметно, что он очень устал, Петр тоже. Время останавливаться, искать
место для лагеря. Двигаться дальше среди промоин и по снегу - лишняя трата
сил. Лучше подождать, когда прибудет вода. А она должна. Вот-вот...
Дело идет к ночи, и становится заметно холоднее. Замерзает вода на
деках байдарок, и хрустящей корочкой льда покрываются рукавицы.
Левый берег горбатился обтаявшим пригорком и обрывался к реке
гранитными скалами. Ниже скал мы нашли удобное место, где можно было вылезти
на пригорок. На нем рос редкий лиственничник. Мы вытащили весь груз из
байдарок, выволокли их наверх, перевернули и положили на пологий склон,
поросший мхом и брусничником. От байдарок до льда на реке по высоте было не
меньше метра, но Петр все-таки привязал их к лиственницам. При этом Вилен не
упустил возможности напомнить ему историю, которая приключилась с бароном
Мюнхгаузеном, когда во время пурги он привязал свою лошадь к колышку,
торчавшему из-под снега, а сам устроился спать поблизости. Известно, что
ожидало славного барона утром... Петр ответил, что нам грозит несколько иное
- мы можем проснуться в воде, пробравшейся в палатку, и, выскочив из нее,
увидеть, как река уносит наши байдарки.
Привязав байдарки, Петр предложил лечь спать в спасжилетах - чтобы в
случае чего не утонуть. Тут-то мы уже поняли, в чем дело: Петр снова
принялся шаманить. Теперь он и за ужином, и в палатке будет капать в одну
точку. Повторять, что завтра река вздуется метра на полтора, что сломает лед
и понесет его (чего доброго, срежет веревки палатки). Или, наоборот, что
вода не начнет прибывать еще неделю или даже две.
И все это лишь для того, чтобы за ночь она поднялась хотя бы на десять
сантиметров.
...Проталина, на которой стоит палатка, растет. Так же неумолимо и
незаметно для глаз, как движется часовая стрелка. Смотришь на проталину
минуту, десять, полчаса - все та же, снег по краям на том же месте.
Отвернулся чуть, забыл про нее, и вдруг видишь, что проталина раздалась в
стороны и клином приближается к реке. На низком берегу возле лагеря
появились черные точки. Это на косе из-под снега вылезают камни.
Рядом с лагерем с треском и клекотом взлетают самцы куропаток и,
усевшись на лиственницы, удивленно замолкают. А самочки белыми комочками
застенчиво прячутся внизу, на снегу.
Серебрится перьями облаков небо, и матово блестят в неярком солнце
ледяные лысины гор.
Едва не задевая крыльями верхушки лиственниц, проносятся над нами
кулики, гагары, утки. Откалываясь парочками от стай, они падают на воду
промоин. Оставшиеся летят дальше по реке, выискивая места получше.
К костру подлетают мелкие лесные мухи. Они садятся на ладони, быстро
бегают по ним и приятно щекочут.
Пахнет теплым багульником и молодой сыростью.
Не отвлекайся, не отвлекайся. - Вилен взял из рук Петра ложку, вернее,
березовую щепу, которая едва начала приобретать форму ложки, и стал
продолжать строгать ее тонким перочинным ножиком.
- Дуй дальше... Значит, того старшего лейтенанта, сапера, которого
прислали к вам в полк, прозвали Студентом...
- Да, Студентом. Наверное, потому что он был какой-то мешковатый и в
очках. А он действительно учился до войны в МВТУ и с третьего курса ушел в
армию. Командовал он ротой так: "Пожалуйста, налево! Благодарю вас..." - и
приподнимал при этом свою пилотку. Солдаты, конечно, посмеивались, но
уважали его - толковый был полковой инженер и много полезного знал о минах,
о взрывпакетах. И вот однажды на очередных занятиях он рассказал о
применявшейся немцами так называемой шпринг-мине. Перед тем как взорваться,
эта мина подпрыгивает над землей метра на полтора и там уж
разлетается на мелкие осколки. Одна такая мина может вывести из строя
целый взвод. Зарывают ее в землю неглубоко, а на поверхности торчат три
усика, проволочки такие величиной со спичку. Надавишь ногой или колесом хотя
бы на один из усиков, и все - мина взведена. Можешь стоять на ней хоть целый
день, ничего не будет, но стоит отпустить усики, сработает взрывпатрон,
подбросит мину и... Одним словом, отпускать нельзя.
Через неделю после этого занятия нам в наступление. Командир полка еще
не вышел из госпиталя, и я, как его заместитель, стал в полку за главного. И
вот едем мы на машинах на передовую. На полдороге, где-то на открытом
участке, вдруг налетели на колонну фокке-вульфы. Все сразу рванули из машин,
разбежались пс сторонам и носами в землю. Ну и я тоже. Лежу, слышу, как они
из пулеметов садят, и вдруг чувствую, что сквозь гимнастерку колет грудь.
Словно лег на что-то острое. Тут я и вспомнил про лекцию Студента. Усики...
Шпринг-мина! Заледенел весь. Лежу, а в мозгах стучит: "Мина,., конец.,,
мина..." Не заметил даже, когда немцы улетели, слышу лишь, кричат на дороге:
"Командира полка убило!" И топают, бегут ко мне. Сейчас, думаю, подбегут,
схватят меня, перевернут, чтобы посмотреть, жив ли еще, и оторвут от
усиков... "Стойте! - кричу.- Не подходите! Лежу на прыгающей мине!"
Остановились все и затем назад даже попятились. Подошли другие. Спрашивают,
что такое. Я объясняю - три усика грудью придавил. На мине лежу. Еще дальше,
смотрю, отодвинулись. Расселись все вокруг. Молчат. И вдруг ординарец мой,
кавказец Гриша Кулумбеков, заголосил: "Ай-вай, моего командира убило! Какой
был человек! Аллы-баллы... командир погиб.,." Потом вдруг перестал причитать
и говорит мне сердито: "Слушай, командир, тебе хорошо, тебя убьет, и все, а
меня на передовую из-за тебя пошлют. А?"
Я лежу, слушаю и думаю: надо что-то делать. Зову солдат. Говорю, чтобы
рыли впереди меня, метрах в двух, яму. Попытаюсь, говорю, нырнуть в нее:
может быть, успею. А нет, так и могила будет готова. А пока дайте мне бумаги
и карандаш. Написал письма. Матери. Другу лучшему. И девушке своей в
Свердловск. За это время ребята как раз выкопали для меня яму, под ногами
углубления для упора подрыли - такие, как раньше делали себе на старте
бегуны. Отдал я письма, попрощался с полком, с друзьями. Все отошли подальше
и залегли. Кричат: "Давай!" Я сжался весь и... не могу. Не могу и все,
словно отнялись ноги. Минута проходит, другая, полчаса, наверное, а я не
могу решиться. Чувствую, надоело всем ждать, зашевелились. Ну и, конечно,
интересно, успею или нет, а я все тяну резину. Задерживаю представление.
Попробовал считать - раз, два, три... Все равно не могу. Зову комиссара.
Прошу дать мне спирта. Осторожно приподнял голову, выпил почти целую кружку.
Без закуски, конечно. Ни в одном глазу. Но наверное, где-то там, внутри,
забрало. Все, думаю, хватит. Командую громко: "Ложись!" Вздохнул глубоко
и.„ рванул. Стукнулся я головой о дно ямы, наверное, здорово, потому
что на какое-то время потерял даже сознание. Потом очнулся и думаю, почему
же нет ничего, и вдруг - взрыв...
Петр замолчал, послюнявил козью ножку, которую во время рассказа не
спеша набил трухой из остатков табака и сухарных крошек, достал из костра
сучок с огнем на конце и жадно затянулся.
- Слышу, взрыв... смеха. Я высовываюсь из ямы и вижу: стоит рядом
Студент и держит в руках торжественно, как фокусник в цирке, дощечку от
ящика для снарядов. А в ней пара проржавевших уже гвоздиков. Усики...
...Напротив лагеря низкий лиственничный остров, за ним - протока. С
осени она, наверное, была сухой, поэтому за зиму на ней не появилось льда, а
сейчас, когда река поднялась, протока чистая, залитая водой. Течение на ней
тихое, и хорошо видны камни на дне, заросшие зеленым мхом и водорослями. В
протоку, как в столовую, прилетают на кормежку птицы.
Метрах в пятнадцати от берега на снегу мы соорудили шалаш из еловых
веток и сидим в нем по очереди с фотоаппаратом или кинокамерой. На протоке
идет бойкая весенняя жизнь, и, наблюдая за ней в щелки шалаша, мы забываем о
съемках.
Первыми на протоку обычно прилетают маленькие звонкие кулички
плавунчики. Они суетливо бегают по залитым водой камням и, потешно
встряхивая головками, заглатывают лакомые кусочки, обнаруженные в самых
мелких местах протоки.
Всегда внезапно плюхаются у шалаша на воду утки. Опустившись в протоку,
они не сразу принимаются пастись на подводных нивах, а плавают вначале
кругами и обрадованно покрякивают. Вот, мол, мы какие, нашли себе местечко,
сейчас поплаваем и приступим. И вот уже торчат из воды, вздрагивая, как
поплавки при слабой поклевке, утиные зады. Селезни кружат возле своих
подруг, зорко охраняя их от посягательств менее удачливых соперников. Иногда
из-за уточек вспыхивают драки, но, едва начавшись, прекращаются, и недавние
драчуны плавают рядом, мирно пощипывая подводный корм.
Важно расхаживают по дну протоки крупные кулики кроншнепы. Куда бы они
ни шли на своих тонких ходулях, вода всюду им по колено. Кажется, что так
вот, не замочив ног выше колен, они смогут перебрести и Танью.
На протоку прилетают и чайки. Они не бродят по воде в поисках пищи, а
садятся на выступающие и обсохшие камни и, склонив головы набок, греются на
солнце. При этом они, наверное, жмурятся, как кошечки, а может быть, и
мурлыкают.
Иногда эту будничную птичью безмятежность нарушает тревога. Кулички с
писком срываются и исчезают, утки поспешно плывут к берегам и жмутся к их
отвесным снежным краям и к кустам, затопленным водой. По протоке, по ее
берегам грозно скользит большая тень. Это хищник - орлан белохвост.
Тень уплывает, и снова появляются кулички. Шустрые, смешные птички. С
ними не соскучишься.
- Насколько поднялась вода? - спрашивает Петр.
- Совсем не поднялась - отвечает Вилен.
- Ну это ты брось. Я же вижу, что промоина ниже лагеря увеличилась.
- На два сантиметра. И это, по-твоему, 'поднялась? Просто промоина
стала чуть больше, потому что от солнца ослаб лед, вот и все.
Вилен регулярно следит за уровнем воды на реке. Он оборудовал для этого
небольшой гидропост - забил под водой, в расщелину скалы, толстую палку;
получилась своего рода водомерная свая. На нее два раза в день, утром и
перед сном, он ставит рейку - тросточку с метками-надрезами. Большие надрезы
через пять сантиметров, тонкие - через один.
Медленно прибывает вода, но перемены заметны. Река долбит, грызет
ледовые поля, проступает сквозь снег на льду зеленоватыми пятнами или вдруг
наплывает волной на льдины, слизывая с них снежную крышу. Давит на лед и
ломает, отрывая его от берегов. Там, где два дня назад мы тащили байдарки на
нартах, уже бьется о ледовые берега поток.
Порог ниже лагеря наступает на ледовое поле с другой стороны, неумолимо
его подгрызая. Льдины откалываются, несутся по порогу и, проплыв промоину,
упираются в ледовое поле. Там они толкутся, колотятся друг о друга и
становятся на дыбы. Чтобы так и остаться на некоторое время или исчезнуть
совсем, нырнув под ледовое поле.
- Нельзя плыть - говорит Борис, глядя на реку.- Чуть зазеваешься,
затянет байдарку, как льдину.
- А когда лед пойдет сплошняком, думаешь, будет лучше?
Вилен сидит у костра и догрызает вторую утку. Сегодня у нас день
здоровья. На завтрак каждому по две утки. Утки крупные, но Вилен ухитряется
одолеть обеих.
- Если ледоход начнется сразу, лед быстро пройдет.
- А вдруг наступит так называемое продолжительное и сильное
похолодание? И снова замерзнет река?
Вилен виртуозно расправляется с дичью и рыбой. Сначала он съедает мясо
и хрящи, а все косточки складывает в желтый мешочек. Этот мешочек у него как
кисет. Когда мы останавливаемся для отдыха при движении на нартах, или если
случится заминка на реке, и даже когда плывем на байдарках, Вилен достает
косточку и начинает ее не спеша и тщательно разжевывать. В конце концов он
съедает все кости, даже самые твердые. Всю куропатку или хариуса - с головы
до хвоста. Но, несмотря на такой высокий коэффициент поглощения дичи и рыбы,
Вилен внешне заметно сдал. Удлиненное лицо его осунулось и от этого стало
казаться еще более вытянутым. Не очень-то упитанный и до похода, теперь он
стал совсем поджарым. Хилый, хилый, но на удивление выносливый и терпеливый.
Хоть бы раз за поход каким-либо образом дал понять, что тяжело... А косточки
эти Вилен так чисто перерабатывает, конечно, не от страха возможной голодной
смерти, это для него, некурящего, просто заполнение досуга. Как семечки. И
если нет какого-нибудь походного дела или занятия, Вилена можно застать лишь
за его любимыми двумя - вырезанием ложек из березовых чурок и поглощением
косточек. Впрочем, часто эти развлечения Вилен совмещает.
- Будет похолодание, пойдем снова на нартах - продолжая разговор,
отвечает Борис.- По крайней мере не так опасно.
Мы понимаем, что, если будет похолодание, придется впрягаться в нарты,
но молчим. Не за этим мы ехали на Полярный Урал, чтобы тащить байдарки вдоль
реки.
- Сейчас уже июнь. Шестое июня - говорит Петр.- Должно же наступить
лето...
И снова молчим и, подкидывая ветки в потухающий костер, смотрим на
реку. Вилен вырезает новую ложку и пережевывает очередную косточку. Мы тоже
берем по косточке и начинаем их грызть. Делать больше нечего. Как это мы не
догадались взять с собой на случай непредвиденной задержки с полсотни
кроссвордов?
Облака упали на горы и остановились. Застряли, как льдины на камнях. За
ночь похолодало, и посыпал редкий снег. Появилась надежда, что к середине
дня снег перейдет в дождь, взбухнут ручьи и речки и на Танью взломается лед.
Но облака так и не превратились в ливень, лежали неподвижно на высоких горах
и даже днем роняли снежинки. Поняв, что дождя не будет, мы решили сходить с
Петром на разведку вниз по Танью, посмотреть, не вскрылась ли река там,
ниже. Сидим тут, а может быть, в трех - пяти километрах от лагеря чистая
вода...
За первым поворотом реки наткнулись на остатки лося. Из-под снега
торчали ребра и обглоданный череп с шерстью на лбу. Вокруг было натоптано,
свежие следы направлялись вниз по долине. Мы решили, что это росомаха. Следы
шли вначале по берегу, а затем, спустившись к воде, бросались налево, к
речке, впадавшей в Танью. Речка оказалась глубокой, а вода в ней была
темная, красноватого оттенка. Видимо, где-то в верховьях она текла через
торфяные болота.
Напротив этой речки, справа от Танью, возвышался холм с голой вершиной.
Мы подумали, что неплохо было бы туда взобраться.
Мы перешли на лыжах Танью через поток, текущий поверх льда. Мы втыкали
под водой в лед палки и упирались в них лыжами, чтобы не снесло на скользком
дне, и при этом неоправданно рисковали, но очень уж хотелось забраться на
этот высокий холм, чтобы посмотреть, что там, дальше.
И вот теперь мы лезли в гору. Было тяжело, и Петр злился. Конечно,
злился он не зря, потому что я шел сзади и все подсказывал, куда идти, какой
выбрать путь, чтобы легче и быстрее забраться в гору. Действительно, как
нянька. Тут мог взвиться и менее самолюбивый.
Мы обогнули холм с юга и вылезли на его вершину.
От холма во все стороны простиралась зима. Всюду снег. Лишь на юге
виднелась бурая тундра, но и она была вся в белых пятнах - на тундровых
озерах еще стоял лед. Хорошо просматривался и ближний участок Танью. Сверху
видны были зеленоватые плети потоков, текущих поверх льда, и совсем открытые
отрезки реки. Каждый из них кончался ледяным крошевом - полем колотого льда.
Значит, местами уже прошел ледоход.
Там, где Танью просматривалась с холма, уже можно было плыть или
проводить байдарки по чистой воде закраин. Но это только в горной части
реки. При выходе на равнину Танью слегка заворачивала влево и была закрыта
высоким гребнем, но дальше на юго-восток, там, где земля сливалась с серым
повисшим над ней небом, виднелись белые извилины. Мы долго не могли их
рассмотреть, так как их то и дело прикрывали тучи, проползавшие по склонам
холма, на котором мы стояли. Но потом тучи разметало ветром, и мы увидели,
что белые извилины - это Танью в тундровой ее части, ниже впадения крупного
левого притока Сезымъегана. Значит, там, в тундре, река еще стоит и нет,
наверное, ни закраин, ни потоков воды поверх льда. Только снег. Иначе
извилины не были бы такими белыми.
- Странно, что нам не пришло это в голову раньше - сказал Петр - ведь
Танью в низовье, перед озером Варчато, спокойная и глубокая, лед там
нарастает толстый, а быстрого течения, чтобы его сдернуть, нет. Там,
наверное, как на озере: лед держится, пока не растает на месте от солнца.
Да, похоже, что теперь-то мы уж точно в ловушке. До тундры еще
как-нибудь доберемся. По закраинам. А там что? Восемьдесят километров по
льду?
Петр молчал. Может быть, он подумал о том, что, когда вода в реке
сильно прибудет, лед все же должен пойти: ведь бывает же ледоход на тихих
реках у нас в средней полосе? А может быть, Петр мудро решил, что время
разгадает все загадки. Надо только протянуть это время.
- Спускаться по Танью можно, но лучше дня два подождать - сказал Петр.-
Вдруг пойдет лед и там, на равнине?
Да и в горах за это время река станет чище.
Я согласился. Конечно, надо ждать. Если начнем спускаться через два-три
дня, мы все равно придем к Варчато ненамного позже, зато достанется нам этот
путь гораздо меньшей ценой.
- Посмотри, какой красивый перекат - сказал Петр.
И правда, протоки, как кровеносные сосуды, расползлись по льду. И
каждая своего цвета и оттенка. Голубые, зеленоватые, совсем зеленые.
Наверное, это зависит от цвета льда и дна, на котором он осел.
Обратно через Танью мы переправились с большим трудом. Вода заметно
прибыла, кроме того, потоком размыло лед, и стало глубже.
От переправы до лагеря было километров пять, но мы так измотались за
день, что еле добрели. Последний километр пришлось еще тащить тяжелого
глухаря, который вылетел из тайги и весьма неосторожно сел метрах в двадцати
на голую лиственницу прямо перед нами.
В лагере было тихо. Петр заглянул в кастрюлю, висевшую над остывшим
костром, и обнаружил, что в ней лишь холодная вода. Из палатки доносился
храп.
- Борис! - крикнул Петр.
В палатке завозились, затем Борис отозвался сонным голосом:
- Ну что?
- Почему не готов обед? Ты же дежурный!
- Сейчас приготовлю - ответил Борис и что-то проворчал еще. Мне
послышалось, что он сказал: "Полковник... Привык командовать..." Не знаю,
слышал ли это Петр, но он швырнул на землю глухаря и полез в карман за
сигаретой.
Я подумал, что злится он зря. Мне тоже хочется есть, и в душе я также
проклинаю Бориса, но раз у нас все так сложилось, надо стараться сдерживать
себя.
К вечеру тучи разошлись, и появилось солнце. Только теперь, на ярком
свету, мы заметили, как изменилось все вокруг. Не только на реке, но и на
берегах. Бугор, на котором стояла наша палатка, почти совсем очистился от
снега. Вылезла наружу и вся каменистая коса ниже лагеря. На кромке берега
возле скал появились мелкие белые цветы. Среди них виднелось и несколько
высоких растений с бутонами на бледных ножках. Бутоны еще не раскрылись, но
сквозь тонкую водянистую их кожицу уже угадывалось что-то лиловое.
С протоки, где стоял наш шалаш, из тайги, с оттаявшей каменной косы --
отовсюду доносились крики птиц, сливавшиеся в один радостный вопль. И в этот
весенний галдеж особым звуком врывалась река. Слышались удары, шорох воды,
волной прокатывающейся по ледовому полю и слизывающей остатки снега, вздох
льдин, оторвавшихся от камней и береговых скал и всплывающих на поверхность
воды.
Еще два-три дня - и река прорвется и потащит на своей спине лед.
- Слава, что ты собираешься делать дальше? - спросил
Борис, когда мы расправились с обедом. - Пора двигаться вниз.
- Зажирели уже. Хочется пошевелиться - сказал худой как скелет Вилен.
Похоже было, что Борис и Вилен все тут обсудили и все решили, пока мы с
Петром ходили на разведку.
- Надо подумать. Не все так просто.
- А чего ждать-то? Вода прибыла, она почти всюду течет поверх льда,
много чистых закраин.
- Извини, Боря, но мы с Петром и поднимались на гору как раз для того,
чтобы посмотреть реку и решить, что же делать... И видели мы больше, чем
можно разглядеть из лагеря...
Борис воткнул топор в ствол стоявшей рядом лиственницы.
- Может быть, ты не спешишь, а у нас кончается отпуск.
Интересно, у кого это "у нас"? Отпуск кончается у всех,
но это не значит, что надо лезть на рожон. И для чего - чтобы через два
дня упереться в ледовое поле там, где Танью выходит в тундру?
- По реке можно идти лишь километров десять или пятнадцать. А дальше
лед стоит, и...
- Ну и хорошо, пройдем хоть десять, а потом будем думать, что делать
дальше...
- ...и не видно просвета. Поэтому вряд ли есть смысл трогаться сегодня
же. У нас здесь хороший лагерь. Рядом протока, на которой удобно охотиться.
Недалеко ушли от того места, где ловили рыбу. Заботы о питании здесь не
будет, а на ходу вряд ли мы сможем добывать дичь и рыбу... Кроме того, идти
сейчас тяжело и очень опасно.
- А ты знаешь, что будет здесь через два дня? Может быть, пойдет такой
лед, что в реку не сунешь и носа?
- Тогда и там, куда доползешь за эти два дня, тоже нельзя будет плыть.
Зато лотом, когда пройдет основной лед, за три часа можно будет пройти то,
что сейчас обойдется в двое суток.
- Откуда ты все так хорошо знаешь?
- А я ничего не знаю, я лишь предполагаю. В нашем положении, к
сожалению, только это и остается делать.
Мне вдруг стало ясно, что все это пустой разговор. Еще немного, и мы
опять собьемся на тему: "А ты кто такой?"
- Давайте решать вместе. Ты за то, чтобы двигаться вниз сейчас, я -
через два дня. Ты, Вилен?
Вилен продолжал сосредоточенно вырезать ложку. На этот раз он задумал,
видимо, сделать черпак - такую большую он взял березовую чурку. Мне
показалось, что Вилен не слышал вопроса, но он, не отрываясь от ложки,
ответил:
- Все равно. Могу подождать, могу и плыть сейчас. Мне трудно судить, я
ведь на разведку вниз не ходил.
- Петр?
- Ждать здесь. Два дня, не меньше.
Борис плюнул в костер и сказал так, словно плюнул и в лицо Петру:
- Конечно, что Слава, то и ты. Подпевала!
Раздался треск. Петр так быстро вскочил с толстой палки, на которой
сидел, что она переломилась. Потом вдруг появилось серое облако, и сквозь
него я увидел, что Борис лежит на земле за костром, а по эту сторону костра
- Петр, пригнувшийся перед новым прыжком. В медленно оседающем облаке золы я
разглядел также, как Борис быстро поднялся, схватил обгоревший кривой сук и
приготовился кинуться на Петра. Но на Бориса бросился сидевший с ним рядом
Вилен и повис на нем, уцепившись руками за палку. Я схватил сзади Петра и
потащил его в сторону.
...Петр надел лыжи и куда-то ушел. Наверное, мне надо было пойти за
Петром, присмотреть, чтобы не влетел куда-нибудь сгоряча. Может быть, и надо
было, а может, и нет. По правде говоря, мне уже надоела педагогическая
деятельность. И вообще я даже рад был, что Петр ушел. По крайней мере пока
он вдали от Бориса, продолжения не будет. Впрочем, куда уж дальше... Дальше
только... Мне лезли в голову всякие нелепые мысли, и я собрал все патроны,
которые у нас были в разных местах, сложил их в коробку, крепко завязал и
сунул себе в рюкзак. Ружье я положил в палатку, под мешок. Охотничий нож
свой, торчавший в дереве, спрятал в ножны. И топор - выдернул его из
лиственницы и бросил на землю в сторону от костра.
Итак, что будем делать дальше? Ясно одно - нам надо быстрее выходить из
тайги. Волчок снова наклонился и может завалиться. Не подходим мы друг к
другу. Не совпадают группы характеров. К сожалению, мы не можем расстаться
тотчас же, мы связаны одной ниточкой - называется она Танью. И тюка эта
ниточка не кончится, придется друг друга терпеть.
Дело, видимо, еще и в том, что сидим мы сейчас без занятия и без
движения. Но не глупо ли ломиться вниз по реке только потому, что это
лекарство? Может быть, и не глупо.
Петр вернулся из тайги к ночи. Молча снял лыжи, стряхнул с них
рукавицей снег и приставил к лиственнице. Посмотрел на них и перенес на
другую, солнечную, сторону. Повесил рукавицы на сучок и стал шарить на земле
вокруг костра. Нашел два крохотных окурка, выдавил остатки табака из них на
обрывок газеты и скрутил тонкую трубочку. Снял штормовку, пристроился удобно
у костра, прикурил от горящей ветки и, затянувшись, сказал, обращаясь к
Вилену:
- Видел сейчас двух белочек. До чего хороши! Меня не замечают, бегают
друг за другом по веткам. Крутятся на дереве, как в колесе. Пожалел я, что
не было со мной кинокамеры.
- Только сеть возьмем? - спрашивает Борис - А спиннинг или леску с
мушкой брать не будешь?
- Сеть одну. Возиться еще с удочками.
Мне действительно не хочется рыбачить. Вся эта затея лишь для того,
чтобы было какое-то занятие. Ставили мы уже сеть тут, возле лагеря, но ее
всю забило тиной. Вода прибыла, пошла мелкими протоками и, смывая траву с
камней, понесла ее в реку. Тогда Борис и предложил сходить километров за
пять от лагеря, на приток Танью - может быть, там повезет.
За рыбой мы собираемся втроем. Петр посидит с ружьем в шалаше на мелкой
протоке. На Петра я рассчитываю больше, чем на нашу рыболовную экспедицию.
Из лагеря выходим почти одновременно. Петр, ощупывая палкой лед,
переходит на лыжах через реку и скрывается на острове, в лесу. Там, за
густым лиственничником, стоит шалаш.
А мы метрах в пятидесяти от лагеря, сразу за нашей проталиной,
натыкаемся на большие свежие следы.
Медведь направлялся прямо к палатке, но, учуяв нас, резко свернул в
тайгу. Похоже, что он где-то близко. Нам-то что, нас трое, и мы уходим, но
как там Петр? У него, правда, единственное наше ружье, но он один...
Мы кричим Петру, чтобы был осторожнее. Ответа нет, хотя Петр, конечно,
должен нас слышать - он всего лишь в сотне метров от нас, в тихой протоке.
Наверное, на протоку только что сели утки и Петр молчит, чтобы их не
спугнуть. И мы отправляемся своим путем, вверх по Танью.
Река очень изменилась. Там, где мы везли байдарки по сне-г"у на нартах,
теперь течет вода. Камней на перекатах уже не видно, лишь белые буруны над
ними. Конечно, мы поторопились уходить из первого лагеря. Я вспоминаю, как
тогда Борис рвался в тайгу один, чтобы снимать скалистый каньон. И весь тот
разговор. Труха это все - авторитет, принцип, самолюбие. Надо было тогда
задержаться дня на три, на четыре, поснимать вдоволь, поохотиться,
покататься со склонов на лыжах. Глядишь, и вода к этому времени подошла бы.
Ясно, что я тогда в чем-то сделал ошибку. Но не делаю ли еще большей ошибки
сейчас, задерживая выход?
Мы идем, молчим. Тень случившегося лежит между нами, и не тянет нас
разговаривать. Что ж, тем лучше. Иди себе, поглядывай по сторонам, наблюдай
весну. А если что в голову лезет, жуй и проглатывай это сам.
Вернулись мы без рыбы. Едва поставили сеть, как ее забило тиной. А Петр
пришел с добычей - у костра валялись три утки. Но самого его в лагере не
было. Не видно и ружья. Мы решили, что, сварив ужин, он снова отправился на
охоту и засел в шалаше, но тут Вилен увидел Петра на косе. Он устроился на
толстой коряге, перед ним, на подставке, был неоконченный этюд. Петр писал
маслом реку, и горы вдали, и оранжевое с сизым вечернее небо. Рядом на
колышках, издали похожее на ручной пулемет старого образца, лежало ружье. Он
увидел нас и направился к палатке. Вид у него был радостный и немного
растерянный.
Оказывается, пока мы совершали свое безуспешное путешествие за рыбой,
тут происходили волнующие события.
...Убив трех уток, Петр вернулся в лагерь, и в этот момент прямо над
костром пролетел глухарь и сел на дерево где-то недалеко. Петр зарядил ружье
патронами с крупной дробью и направился в тайгу за глухарем. Ну и, конечно,
налетел на медведя (нашего предупреждения он не слышал, возился в это время
в шалаше, устраиваясь поудобнее). Увидел он медведя метров с десяти,
испугался - и драпу. Запутался в кустах лыжами, упал, выронил ружье, и оно,
как назло, нырнуло под снег. Вначале пытался найти, но вдруг ему показалось,
что сзади затрещали сучья; Петр бросил все и мигом вскарабкался на ближайшую
лиственницу. И тут увидел на соседнем дереве глухаря, с любопытством на него
взиравшего. Картинка, конечно: глухарь и Петр сидят рядом на деревьях...
Посидели они так рядом, а потом мирно расстались - Петр спустился с
лиственницы за лыжами и ружьем, а глухарь улетел своей дорогой.
- Все ясно: пока вы там с глухарем сидели и смотрели друг на друга,
медведь пришел в лагерь и съел весь компот - сказал Вилен, проверив
содержимое кастрюль.
Борис громко засмеялся. Пожалуй, он смеялся впервые за последнюю
неделю.
А перед сном, когда мы с Петром остались у костра одни, я все же не
удержался:
- Ты и шутник, Петр... Полез от медведя на дерево. Он бы тебя стряхнул
оттуда, как шишку...
- Так интереснее.
- Что интереснее?
- А ты не понял?..
...Увидели медведя мы все вместе. Когда укладывали вещи в байдарки,
готовясь отплывать вниз.
Медведь появился у реки метрах в двухстах выше лагеря. Когда мы его
заметили, он стоял на снегу и смотрел в нашу сторону. Можно было подумать,
что он прощается с нами, понимая, что теперь мы поплывем по вышедшей на лед
воде и ему за нами уже не угнаться. Но скорее всего он с нетерпением ждал,
когда же мы наконец уберемся отсюда, чтобы прийти на место лагеря за
объедками. Бедный голодный зверь, поднятый весенним теплом из берлоги и
тоскливо шляющийся по тайге в поисках пищи, немного же поживы останется тебе
после нас. Особенно после Вилена.
Медведь постоял и побрел к реке. Мы гадали, как он будет через нее
перебираться: там, куда подходил медведь, уже чернела полоска воды. Поплывет
или перепрыгнет?
Но медведь оказался не таким уж простаком. Он подошел к воде, понюхал
ее и побрел по кромке льда вверх по течению, туда, где через всю реку
тянулась полоса льда. Тогда мы решили, что медведь все-таки провалится там
на ледовом мосту. Но он и тут не доставил нам удовольствия - постоял на льду
и по каким-то только ему ведомым приметам, выбрав место, где лед крепче,
проворно проковылял по нему на другой берег и, оглянувшись еще раз на наш
лагерь, скрылся в тайге.
На хвосте зимы
Байдарки уткнулись носами в берег. На камнях - костер. Яркое солнце. Мы
сидим без рубашек, но даже вдали от костра, у реки, тепло. Метрах в тридцати
ниже байдарок река кончается. Дальше - крепкое ледовое поле. В тупике
нагромождение льдин. Мы молча смотрим на прыгающие по веткам языки пламени.
С реки доносится гул. Затрещало, сломалось ледовое поле, и двинулись
льдины, выталкивая одна другую на берега. Но до ледового моста ниже нас дело
не дошло. Это еще не сплошной ледоход, а местное событие. Подвижка. Теперь
мы глядим не на костер, а внимательно наблюдаем за рекой выше, готовые в
любой момент, если пойдет лед, выдернуть байдарки дальше на берег. Но лед
неподвижен. Мы быстро обедаем и "отплываем" вниз - берем байдарки и, не
разгружая их, вчетвером переносим каждую метров на сто, за ледовый мост. Там
начинается узкая закраина, и на другом, правом, берегу тоже видна полоса
воды. По правому берегу идти лучше, там нет ни кустов, ни снега, лишь узкая
лента вытаявшей на солнце гальки.
- А ну, взялись за борта - командует Петр.
Мы вытащили одну байдарку на ледовое поле посредине реки, и теперь нам
предстоит перетащить ее в закраину вдоль правого берега. Всего метров на
двадцать. Нам не хочется возиться с нартами - отвязывать их с кормы, ставить
на них байдарку, тянуть затем, поддерживая, чтобы не перевернулись. Мы
думаем, что легче просто продернуть байдарку на руках. Аккуратно
приподнимая, чтобы мерзлым, шершавым льдом не содрать заплатки с оболочки.
- Взяли... И-и-и раз! И-и-и раз!
Байдарка повисает на наших руках, делает рывок вперед и опускается на
лед. И снова - повисла, рывок, на лед. Так мы подтаскиваем к закраине обе
байдарки.
- Осторожно! - кричит Борис.
Он идет первым, тянет байдарку на бечеве и медленно, ощупывая лед
сапогом, приближается к кромке льда. У закраины кромка тонкая, изъеденная
течением, вся в раковинах и дырах. И прозрачная как стекло, такая, что под
водой еле видна.
Под ногами у Бориса лопается льдина, но он успевает спрыгнуть с нее на
выступающий из воды большой полосатый камень. Вилен хватает байдарку за нос
и толкает ее по воде к Борису, а затем вместе с Борисом подтягивает ее к
спускающемуся в реку снежнику.
- Лед! Лед! - кричит сзади Петр.
Ледовое поле, на котором он стоит, вдруг поползло. Захрустело вдоль
берегов. Затем раздался звук, словно лопнула натянутая туго веревка, и через
всю реку пробежала извилистая, как молния, трещина. Полоса воды между
берегом и льдиной быстро увеличивается.
- Прыгай, Петр! - кричит Вилен.- В воду, к берегу!
- Байдарку! Байдарку ему толкни! - Это Борис.
- Лови! - Я бросаю Петру весло, и в этот момент льды вдруг
останавливаются. Ничего страшного не случилось, никакого ледохода, просто
опять подвижка. Петр бросает весло обратно и, подтянув голенища сапог
повыше, спускается с льдины на дно и по камням доходит до берега.
Отдохнув, мы снова идем вдоль закраины. Петр по льдине, а я берегом.
Барахтаюсь в снегу, то и дело проваливаясь в него выше голенищ длинных
резиновых сапог. Но мне обязательно надо идти по снегу, чтобы продергивать
байдарку в узких местах.
Метров через триста колотые льды занимают всю реку. Закраины никакой
нет, и нам приходится пробираться сквозь льдины, расталкивая их веслами и
ногами.
- Дави вниз вот эту, длинную! Под лед ее, под лед!
- Взяли за борта все вместе. И-и-и раз!
- Вилен! Борис! Ногами на льдину. Топите ее. А мы над ней проведем
байдарку. Так... Пошла!
Обманутая льдина с шумом всплывает позади байдарок.
- А теперь протопчем канал в снегу. Для байдарок. Ну, пошли все сразу.
Шире... Шире!
Великое дело - опыт. Еще вчера, двинувшись вниз по Танью после долгой
стоянки на бугре, мы чувствовали себя на льду, как коровы. Резиновые копыта
наши, правда, не разъезжались, но они подолгу и нервно ощупывали лед в
поисках надежной опоры. И все равно мы проваливались. И от этого становились
все осторожнее и старались не ходить по льду без лыж. Они у нас всегда
наготове, на деках байдарок. Причалив к льдине, мы сбрасывали на нее лыжи и,
надев их, вытягивали байдарки и тащили на нартах к ближней полынье или
закраине. В первый день после стоянки мы боялись ходить по льду, А сегодня
как-то сразу, с утра, у всех нас появилось чувство льда. Как будто это
привычное дело - плыть по весенней реке. По цвету, по виду кромки, по слою
воды или снега сверху льда, по характеру берегов мы научились определять,
что за лед перед нами. И теперь уже ходим по нему без лыж. Когда тащим
байдарки на нартах по ледовому полю, идущий впереди берет лишь весло и
держит его поперек, как шест. Всматриваясь в лед впереди, он обходит опасные
участки - темные промоины, отверстия, трещины, обглоданные рекой кромки
льда. А когда надо сталкивать байдарку в воду с края льдины, мы крепко
держимся за оба фальшборта. Треск лопающейся под ногами кромки - и мы уже
внутри, на своих сиденьях. А вода прибывает. Это хорошо видно на крепких еще
ледовых полях, прилипших к дну и берегам. Сквозь дыры в льдинах, сквозь
трещины вода выбивается фонтанами, как из родников.
На некоторых перекатах лед не потрескался и не оторвался от камней -
так и лежит на дне, придавленный несущимися сверху потоками. Вода сверху
кажется зеленоватой от сорванной с камней тины, от льда, просвечивающего
насквозь.
Байдарки в потоках, несущихся поверх льда, плывут лихо, и даже на
мелких участках, задевая лед днищами, они не снижают скорости и
соскальзывают на глубину.
Посреди переката - остров, покрытый снегом, И камни, проступающие
сквозь снег. На острове олени. Четыре оленя. Они пощипывают тальник. Нас еще
не видят.
Я хватаю Петра за плечо.
- Тише...
Машу рукой Борису. Они с Виленом немного отстали. Машу и показываю в
сторону оленей. Борис заметил и все понял. Он склонился над байдаркой и ищет
там кинокамеру. Достал и, пригибаясь, спешит по воде, а затем по снегу к
оленям. Они все еще нас не видят. Мне тоже хочется вытащить из-за пазухи
фотоаппарат, но мы с Петром, как назло, стоим в воде на быстрине, и байдарку
разворачивает и прижимает потоком к льдине, застрявшей на мели. Мы забываем
про оленей и, вцепившись в фальшборта, пытаемся выправить байдарку и
поставить ее вдоль потока. Когда нам это удается, мы видим, что Борис уже
метрах в тридцати от оленей. Они с любопытством разглядывают Бориса и
потихоньку удаляются. Наверное, им не хочется уходить с острова, лезть в
воду и переправляться через протоку, забитую застрявшими на камнях льдинами.
Борис опустился на колено и провожает объективом оленей. Потом хватает
из-под снега камень и бросает в них. Не нравится ему, что олени идут так
медленно, как домашние. Они должны мчаться в сверкающих брызгах воды и
снега. Тогда это будут кадры... Олени, словно поняв, что надо Борису,
припускают, и брызги, воспламеняясь на солнце, разлетаются далеко в стороны.
Сейчас они уйдут в тайгу. Я спохватываюсь, достаю фотоаппарат и, забыв про
байдарку, чуть приседаю к воде и щелкаю затвором. В последний момент я
замечаю, что в кадре не только олени, но и весло, и искаженное лицо Петра,
еле удерживающего байдарку в потоке. Я прячу аппарат назад за пазуху и, уже
схватившись за байдарку, слышу крик Вилена:
- Лед пошел!
Выше острова лопается лед. Мы видим, как мечется Вилен. Сначала он
бросается по воде к берегу и пытается вытянуть к себе за веревку байдарку.
Но она уже застряла в льдинах и вместе с ними ползет по течению. Тогда,
перелезая с льдины на льдину, Вилен добирается до байдарки, прыгает на нее,
как на лошадь, верхом и хватает весло. Ясно, что он хочет остаться на
байдарке в ледоходе, чтобы попытаться спасти ее. Пролезть среди льдин в
затишье, на чистую воду. А сам он полагается на свой спасжилет. Все верно,
но Вилену надо помочь. Я оглядываюсь, чтобы крикнуть Борису, и вижу, что он,
ничего не замечая, продолжает снимать оленей, уже выбравшихся на берег и
поднимающихся по крутому снежному склону. Тогда мы с Петром вытаскиваем свою
байдарку по снегу в кусты на остров и по льдинам бежим наперерез Вилену.
Ниже острова порог, и видно, как льдины налетают там на камни, сталкиваются
друг с другом и лезут на груды льда на отмелях. Надо успеть... Мы подбегаем
к Вилену и втроем волочим байдарку по льдинам к острову. Наверное, с днища
ее отлетают заплатки, но мы об этом не думаем, мы перепрыгиваем через
разводья между льдинами и продолжаем тащить байдарку к берегу.
Проваливается, едва успев схватиться за фальшборта, Вилен, я падаю на
льдине, вымокнув в луже талой воды, и перед самым порогом, впрыгнув в
байдарку со льдины, мы подплываем к острову.
Проваливаясь в снегу, к нам бежит Борис, но, увидев, что все в порядке,
останавливается и, вскинув на плечо, как двустволку, кинокамеру, снимает.
Вначале нас, а затем проплывающие мимо льдины. И стаю гусей, словно по
заказу налетевшую с юга на остров и взмывшую над нами вверх. Так и надо.
Снимать в любых условиях. И чем напряженнее события, тем важнее снимать.
Такое не повторяется. Такое особенно ценно. Мало толку без конца утюжить
объективом солнечный пейзаж. Вода, льдины, снежные горы вдали, пушистые
сережки ив на переднем плане. Это сможет всякий. А вот попробуй снять
байдарку, затертую льдинами, когда дождь а ветер, когда напарник твой только
что окунулся в реку и сам ты побывал в ней полчаса назад. И чтобы в кадре
была не только эта суровая действительность, но и вязкая дымка над рекой,
или причудливое облако над горами, или извилистая струйка потока.
Сколько упущенных кадров во всех прошлых странствиях!.. Самых ценных,
неповторимых... Из-за того, что ты устал или замерзли руки, из-за боязни
покинуть теплое местечко у костра, просто из-за лени. И каждый раз,
возвратясь домой и проявив пленки, клянешь себя за бездеятельность и
нерасторопность и думаешь, что вот уж в следующий раз... Но приходит время,
появляются эти "самые-самые" кадры, и опять не хочется вылезать из палатки
ранним утром, когда густой, как сметана, туман еще висит над рекой и
прорываются сквозь него зыбкие очертания деревьев и палаток. И опять лень
карабкаться на скалу, чтобы оттуда, сверху, снять крохотные байдарки,
плывущие по реке и разом, как магнитные стрелки, поворачивающиеся у
препятствий на пороге. И не тянутся руки к камере, когда происходит вдруг
исключительное событие, участвовать в котором ты по каким-то причинам не
можешь - лишь таращишь глаза в праздном любопытстве.
...Байдарки собираются вместе. Мы поглядываем на реку. Лед прошел.
Опять был не решительный ледоход, а просто вскрылся кусок реки.
Выше порога - чистая вода. На пороге видны узкие свободные ото льда
проходы. Ниже тоже чистая вода. И только далеко, ниже по течению, видна
белая полоса. Там лед остановился, натолкнувшись на другое крепкое поле или
на отмель.
Порог вполне проходим, это хорошо видно с острова. Немного неприятно
лезть в нагромождение льдин, но ничего не поделаешь. Мы плывем к порогу.
- Левее! - кричу я, едва мы входим в слив, но, сообразив, что вторая
байдарка в гуле воды меня не слышит, я поднимаю весло и машу им влево.
Левее- потому что поток бьет в завал льда на правом берегу и надо от него
подальше.
Проносятся мимо стоящие торчком льдины. Свежие, только что пришедшие
сверху подмяли лежавшие раньше и уже изъеденные солнцем. Льдины искрятся,
играют бликами и угрожающе неподвижны. Мы машем веслами и, выписывая
повороты в извилистом потоке, выкатываемся на тихую воду. Позади нас над
льдинами тоже сверкают весла.
Через проталину на левом берегу прокатывается белый комок, скрывается
на снегу и снова выскакивает на проталину. Заяц. Не оборачиваясь и не
замечая нас, он спешит куда-то по своим делам.
Слышен свист крыльев. Рядом с байдаркой плюхается на воду стая уток.
Северные, черные с белыми ошейниками. Они опасливо поглядывают на нас,
покрякивают и не спеша отплывают в сторону.
Из-за льдин выскакивает вторая байдарка., Борис и Вилен перестают
грести. Борис вытаскивает камеру, снимает нас и уток рядом. Потом мы опять
беремся за весла и плывем по чистой воде туда, где видно следующее ледовое
ноле. Перед ним мы будем ночевать. Хватит на сегодня - за день мы проплыли и
протащились по льду и снегу километров пятнадцать. Немного, конечно, но по
сравнению со вчерадиним днем, и тем более с пятью предыдущими, это уже
кое-что.
- Боря, подержи-ка - говорит Петр.- Вот здесь, за лыжу... А я пока
натяну веревку.
Петр сидит на сухой прошлогодней траве рядом с перевернутой байдаркой и
что-то мастерит из лыж и веревок. И руководит, стараясь привлечь и остальных
к своему занятию. Всегда так: когда что-нибудь начинаешь делать, хочется
втянуть в это дело и других.
Петр увлечен работой и весь как-то приободрился. И лицо его, еще
недавно выглядевшее утомленным, засияло, посвежело. И задиристо торчит
клинышек его монгольской бородки.
- Тяни! - покрикивает Петр.- Тяни веревку сильнее! Вилен... Слава...
Подержите лыжи с другой стороны. И у кормы тоже.
- Ничего у тебя не выйдет - говорит Борис, помогая Петру.- Развалится
все это устройство, едва стукнется о льдину.
- Выйдет. Еще как выйдет. Держи.
Петр задумал соорудить подстил под байдарку. Из восьми лыж - наших с
ним четырех и четырех от нарт. Шесть лыж с обрубленными носками будут в
середине, одна, загнутая - -с носа и одна - на корме. Идея простая: лыжи,
прижатые веревкой снизу к оболочке байдарки, должны защитить ее от ударов о
камни и льдины. На таком подстиле без всяких нарт можно будет перетаскивать
байдарку по льдинам, по снегу. Быстро, никакой возни с нартами, устойчиво.
По замыслу должна получиться байдарка-вездеход, но пока неизвестно,
получится ли и не сорвет ли с нее этот подстил первым же хорошим ударом.
Петр убежден, что подстил будет работать. Разве можно, сомневаясь, с
таким азартом загибать на камнях гвозди, чтобы сделать из них петли для
закрепления веревок? Разве можно, сомневаясь, сидеть у байдарки три часа,
забыв про ужин? И это после трудного дня!
Петр просто великолепен в своем конструкторском порыве. И пусть не
сразу у него выходит все так, как задумано. Главное, что он творит, трудится
и верит, что это необходимо.
Главное - верить.
- Хороши были олени - говорит Борис.
Костер у нас под высокой елью, на сухой хвое. Чтобы она не загорелась и
не подпалила корни ели, Петр принес в большой кастрюле воды и выливает ее из
кружки кольцом вокруг костра. Вилен вырезает ложку.
- Домашние олени-то - отвечает Вилен.- Поэтому и подпустили так близко.
- Дикие, - не соглашается Борис - У домашних должна быть веревка на
шее. А у этих ты видел?
- Домашние. Просто давно отбились от стада, и веревки истлели и
оборвались о сучья.
- Это другое дело - давно отбились. Значит, не домашние, а одичавшие.
Такие олени называются... Забыл как. В общем стрелять их не только можно, но
даже нужно. Чтобы не выманивали и не уводили из стада в тундру действительно
домашних.
- Куда тебе - стрелять их - говорит Вилен.- Мяса мало, что ли?
Он кивает на нижнюю сухую ветку ели, на которой висят пять уток и
глухарь.
- Мясо-то есть - говорит Борис и замолкает, не зная, что сказать, чем
оправдать даже не осуществленную, а воображаемую охоту на одичавших оленей.
У костра в большой жестяной коробке, в медицинской аптечке, роется
Петр. Оборудование байдарки подстилом он закончил - на берегу лежит
перевернутая черная туша с лыжами на брюхе. Туша эта готова к испытаниям. Но
пока Петр намерен заняться врачеванием. А необходимость в этом есть. У
Вилена белым налетом покрыты щеки, лоб, нос. На губах огромные волдыри.
Опухли уши. Все от солнца.
Носы у нас у всех обгорели, но этого хоть не чувствуешь, а вот руки...
От ветра, от воды, от холода и солнца кожа на пальцах и на ладонях
потрескалась. Руки болят. Еще не притерпелись, еще линяют, как говорит
Вилен, с городских на таежные.
Петр достает из жестяной коробки какую-то мазь и аккуратно выструганной
палочкой ровно размазывает ее Вилену по щекам и по носу. Затем он всем нам
этой мазью покрывает трещины на руках и перевязывает их бинтами.
Петр много что умеет и любит делать, но врачевание, безусловно, одно из
главных его умений. Еще на пути к Уралу он вылечил двух встретившихся нам
больных. Одного простудившегося в поезде, а другого - с нарывом на руке -
уже в Елецком, в зале ожидания. Особенно Петр любит хирургию. Вскрыть нарыв,
промыть глубокую ссадину, вытащить занозу из-под гноящегося ногтя - для него
обычное дело. Очевидно, это осталось с войны, когда, не дожидаясь санитаров,
приходилось помогать товарищам.
Я смотрю, как заботливо Петр лечит Бориса, как Борис мирно с ним
беседует, и просто не могу представить, что три дня назад..,
С утра на закраинах - тонкий ледок. И сосульки на притулившихся у
берега льдинах. Значит, ночью и даже с вечера, когда еще светило солнце, был
мороз. Мы его проспали, не заметили.
Ледок, как ножом, режется лыжным форштевнем нашей оборудованной
подстилом байдарки. Когда разгоняешься в потоке, где есть течение и где лед
ночью не нарос, и вылетаешь на замерзшую закраину, раздается такой звук,
словно рвется длинный кусок брезента. И мы невольно смотрим на дно байдарки
- не появится ли вода, и, лишь привыкнув к треску вспарываемого ледка,
плывем, не обращая на него внимания.
Все-таки это вещь - подстил, который соорудил Петр. Мы не знаем теперь
забот, когда надо преодолевать ледовое поле. Мы выбираем место, где оно
вровень с водой, разгоняемся на веслах и с ходу залетаем на льдину, подминая
под себя ее тонкую кромку. Если сильно разогнаться и льдина попадет
скользкая, залитая водой, можно выскочить на нее полностью, так что за
кормой байдарки до воды остается еще метра два. Тогда мы вылезаем с Петром
на крепкий лед и тянем по нему байдарку без всяких нарт до следующего
разводья.
Борис и Вилен плывут по-прежнему, с нартами на корме, и перетаскивают
байдарку через лед на нартах. Времени и сил это требует больше, и они часто
отстают. Тогда мы останавливаемся и отправляемся назад, помогать Борису и
Вилену.
Борис покорно предоставляет нам места у фальшбортов, и мы вчетвером
выдергиваем байдарку из воды и ставим на нарты. Борис давно признал, что
напрасно он тогда посмеялся над Петром: подстил штука стоящая. Но сам на
свою байдарку подстила делать не хочет. Говорит, что лед скоро кончится.
Нам с Петром что-то не верится. Мы же видели с холма белую ленту реки.
Она шла далеко вниз. Не может река очиститься так быстро. Но мы не спорим -
пробираемся по закраинам, залетаем с разгона на ледовые поля, тащимся по
льдинам. Поплывем - увидим.
И вдруг впереди вода. Большая вода, на пятьсот метров, на километр.
Такого еще не было. Неужели здесь и всюду ниже лед уже сошел? Остались лишь
льдины на берегах? Но почему тогда течение такое медленное? Где-то недалеко
отсюда в Танью впадает тундровая река Сезымъеган - может быть, в ней много
воды и это подпор от нее?
Мы плывем по чистой воде. Вдали поперек реки появляется белая полоса.
Мы подплываем ближе и видим скопление льдин, за которым река словно
исчезает. Нет, она есть, но вода там ниже метра на два или на три и едва
соч...
