Станислав Борисович Елаховский. На лодках через снежные горы
страница №2
...а выпадает моя очередьспускаться на лыжах, я вручаю палки, привязанные к нартам, Петру, а сам
бросаюсь вниз.
Расставаясь с Петром, я на секунду задерживаю взгляд на его очках. В
темных стеклах четко отражаются горы и белые облака. И едва заметные
движущиеся черточки. Это Борис и Вилен. Черточки в выпуклых стеклах
стремительно уменьшаются, превращаются в точки, исчезают совсем. И я качусь
вниз, воображая, как в отражении на Петровых очках буду так же быстро
уменьшаться. На спуске встречается участок склона покруче, чем было раньше,
и мне бы там остановиться, чтобы помочь Петру, но разве удержишься от
соблазна просвистеть с полкилометра по ровному склону? Остановился внизу и
жду. Вижу Бориса и Вилена, задержавшихся перед крутым участком и
раздумывающих, что же делать дальше. И вдруг из-за пригорка верхом на нартах
вылетает Петр. Он замечает, что ниже стоят другие нарты, пытается на ходу
повернуть, но, неудачно зацепив ногой, отрывается от нарт и падает в снег. А
нарты мчатся дальше. Петр кричит, Борис с Виленом суетятся, отодвигая свои
нарты то в одну, то в другую сторону. Наконец, бросив их, они разбегаются, а
те, сорвавшиеся нарты несутся прямо на стоящие поперек склона. Я слышу лязг
столкнувшихся нарт, и чуть ли не одновременно мимо меня по снегу проносится
какой-то черный предмет. Вылетев на небольшой пригорок, он останавливается.
Резиновый сапог. Я поднимаюсь по едва заметному следу, оставленному им на
снегу.
Петр уже хлопочет у нарт, приступая к их ремонту. У него виноватый вид,
но мне кажется, что он даже рад, что так все получилось - можно хоть что-то
отремонтировать. И не в мастерской, а в полевых условиях, без настоящих
инструментов и необходимых материалов. Это он любит - из гвоздя и бечевки
мастерить электродвигатель или киноаппарат. Левша.
Нам остается утешать себя, что могло быть и хуже. Например, если бы
нарты на кого-нибудь налетели. Да, могло бы, но мы об этом уже не думаем. Мы
говорим о том, что было бы, если бы нарты не столкнулись. Те, верхние, так и
пролетели бы вниз до конца склона, не перевернувшись? Наверное. Внизу ведь
ни камушка. Ах, если бы не надо было чинить эти взбесившиеся нарты и те,
другие, которые они сшибли, как хорошо мы покатались бы на лыжах по этим
ровным открытым склонам... Разделись бы до трусов, и загорали, и носились бы
с горы и в гору.
Ремонтируя нарты, мы провозились часа четыре, но сделали зато на
совесть.
Когда сложили вещи и стали спускаться по крутому склону, стало ясно,
что теперь выпускать нарты из рук можно не беспокоясь: снег так раскис, что
их приходилось даже подталкивать. А было семь утра. К первым деревьям с
восточной стороны Урала, к жиденьким лиственницам, мы вышли к десяти. К
этому времени мы едва держались на ногах. И не удивительно - минуло
двенадцать часов с тех пор, как вышли из лагеря. Кроме того, подошло время,
когда мы обычно уже спали. В переводе на нормальный человеческий режим было
двенадцать ночи. Я заметил, как у Петра слипаются глаза. У меня они тоже,
наверное, слипались: я умудрился налететь на камень, одиноко торчащий на
берегу ручья, по которому мы двигались, и чуть не сломал при этом лыжу.
Мы пересекли речку Левую Пайеру и вышли на проталину, к трем низким
деревцам. Там у меня и появилась идея, вся нелепость которой стала ясна
позже. Я предложил остановиться часа на три. Только и всего. Приготовить
обед, поесть, поспать часочек, и снова в путь. К финишу нашего лыжного пути
- к реке Танью. Заодно представлялась возможность сломать установившийся уже
распорядок. Вернуть на место день и ночь.
Так и сделали - поели и легли. Палатку впервые за поход поставили на
земле, на проталине.
Как ни странно, проснулись действительно скоро. Проснулись от крика.
Это Петр закричал: "Держи!" или что-то в" этом роде, но нам и так было ясно,
что надо держать.
Палатка упиралась в нас крышей и боками. Снаружи трепыхалась и лязгала
по камням половинка весла, которую мы использовали, как основной кол.
Полоскалась на ветру и вся палатка, готовая взлететь и утащить нас с собой.
Мы поползли все сразу, не вылезая из мешков, к стенке, в которую давил
ветер, и навалились на нее. Палатка немного успокоилась. Петр выбрался из
мешка, надел ботинки, расстегнул вход и вылез наружу. Вилен попытался
последовать за Петром, но палатку подняло и чуть не перевернуло. Опять
раздался крик Петра: "Держи!" Мы навалились на палатку и лежали,
прислушиваясь: что там снаружи? Петра долго не было слышно, и мы не знали,
что с ним, может быть, его уже унесло ветром, а мы бессильны помочь ему - не
можем ни вылезти из мешков, ни выпрямиться. Стоило начать это делать кому-то
одному, как палатку поднимало ветром и приходилось опять кидаться навзничь и
прижимать ее к земле.
Вдруг мы почувствовали, что один угол палатки отошел. Выходит, Петр был
рядом и натягивал веревки. Послышалась какая-то возня, стук больших камней,
падающих на землю, потом к палатке снаружи привалилось что-то грузное и
широкое. Мы догадались, что Петр укрепляет палатку мешками с байдарками.
Когда палатка немного окрепла и приобрела форму, напоминающую обычную,
вылез Вилен и стал помогать Петру. Мы с Борисом продолжали держать палатку
изнутри. Нам было как-то неловко сидеть в тепле, когда Петр и Вилен
трудились на ветру, но мы еще были здесь нужны и, пожалуй, даже немного
радовались тому, что нам нашлось такое уютное дело. Мы еще долго сдерживали
палатку, упираясь в нее спинами. Наконец, дверца откинулась, и прямо на нас
свалился Петр, а за ним и Вилен.
Когда они влезали, в просвете входа я заметил согнутые в три погибели
чахлые лиственницы и маленькие белые облака, несущиеся по яркому, синему
небу, как яхты по озеру.
Палатка тяжело вздрагивала от ударов ветра, но стояла. Мы лежали, и,
видимо, каждый думал о том, выдержит ли она, если ветер немного прибавит.
Веревки крепкие, но не вырвет ли их "с мясом" и не разворотит ли каменные
пирамиды, которые воздвигли Петр и Вилен, закрепляя растяжки.
- Петр - сказал Вилен, нарушив молчание и тем самым вроде бы заверив
нас в том, что палатка выдержит - чем же у вас все кончилось? Тогда, на
плато Чивруай? Значит, прокопали вы тоннель между палатками, убедились, что
все часы стоят, а дальше?
Я подумал - не может быть, чтобы Вилен и я во время первого рассказа
Петра, еще перед подъемом на вершину, уснули одновременно. На том месте, где
он говорил о часах. Скорее тогда первым уснул сам Петр.
- Ну что... Сидели пять дней. Еду себе не варили, потому что, когда
попробовали зажечь примус, сразу стали задыхаться от гари. Пришлось
потушить. Жевали всухую компот, сахар, масло сливочное кусками. И колбасу
копченую, знаете, такую дорогую и жесткую. Киевскую. На деснах от нее мозоли
появились. С тех пор, какой бы я ни был голодный, копченую колбасу есть не
могу. А пили мы снег. Подсаливали его и сосали. Вылезали наружу по делам раз
в сутки, а то и реже.
Обалдели совсем от свиста ветра и безделья. И вдруг однажды просыпаемся
ночью все сразу. От тишины. Вылезли и видим - звезды. Куда ни глянешь - одни
звезды. Крупные, как елочные игрушки... Не дожидаясь дня, стали собираться.
Правда, все равно провозились до рассвета. А восход солнца был, тоже не
забуду! Красное-красное вышло оно из-за тундр. И горы сразу все стали тоже
красными... За что люблю Север - за восходы и закаты. Вообще за небо.
Особенно зимой.
Петр замолчал и стал прислушиваться к ветру.
- Это еще что, а вот однажды на Приполярном мы тоже вот в такой ветер
решили не ставить палатку, а построить снежную хижину, иглу... Хотите,
расскажу?
Никто не отозвался, из чего Петр сделал резонный вывод, что про снежную
хижину иглу никто не хочет. Он повернулся на бок и тотчас же захрапел.
В ловушке
- Вода! - закричал Петр, и это прозвучало у него как возглас
измученного жаждой странника, увидевшего в пустыне оазис.
Мы и так ведь были среди воды - вокруг снег, в ложбинах ручьи. Но это
была не настоящая вода, а так, жидкость для чая. А нам нужно было много
воды, целая река, шумящая в порогах и бьющаяся в берега льдинами.
Перед тем как Петр это закричал, мы вышли на широкую поляну. Яростно
светило солнце, и нарты едва ползли. На карте к этой поляне подходили четыре
реки: Бурхойла, Хойла, Левая и Правая Пайеры, и все они, складываясь, давали
начало одной - Танью. Это место называлось Пятиречье. Отсюда намечалось
плыть. И мы были настроены на то, что нарты потянем лишь до Пятиречья.
Но всюду был снег. Толстый, уверенный, он накрывал все реки, и лишь по
очертанию лесных кромок да по крутизне берегов можно было угадать, где их
русла. Бурхойлы, Хойлы и остальных. И тут-то Петр закричал: "Вода!"
Впереди что-то виднелось.
Мы прибавили ходу и, пройдя метров триста, подошли к открытой реке. Она
начиналась внезапно, прямо из-подо льда. Как раз там, где четыре реки,
текущие с хребта, собирались вместе, чтобы положить начало пятой.
Слегка прикрытая туманом, Танью шумела в камнях. Снег круто и округло
спускался с берегов в воду. Ниже переката река растекалась вширь,
становилась мельче, на камнях там торчали большие снежные шары и обломки
льдин. За поворотом реки шумел порог, но и он угасал на плесе в отвесных
снежных берегах. Нырнув под лед, река кончалась.
С высокого берега, от края леса, долина просматривалась километра на
три - и всюду лежал снег... Значит, перед нами не весенний шальной поток,
сдирающий с реки снежную и ледяную шкуру, а просто не замерзавший и зимой ее
участок - майна. Пересечь с байдарками всю тундру от Елецкого, перебраться
через Урал, и вот награда - река под снегом и льдом...
Дальше с нартами идти нельзя. И не потому, что мы уже изрядно
намотались, а до конца маршрута еще километров двести пятьдесят. Просто
здесь не тундра и не голые горы, кругом лес, сильных ветров зимой не бывает.
Снег поэтому рыхлый, непрочный. Снег не для наших тяжелых нарт. И если даже
можно как-то двигаться, то лишь морозной ночью, когда появится наст. А если
не будет хорошего мороза? Или вообще никакого?
Похоже на то, что мы попали в историю - вышли к реке недели на две
раньше, чем следовало. Кто же мог знать... Вроде все было так, как и
намечалось: мы выехали из Москвы в тот день, когда тронулся лед в низовьях
Оби, у поселка Мужи. А это, по всем приметам, означает, что через неделю
должны вскрыться и реки, текущие с Полярного Урала на восток. Правда, лед у
Мужей не совсем тронулся, была только подвижка... Видимо, весна, хотя и
пришла на Полярный Урал в обычные сроки, затем остановилась и даже отошла
назад. Прорвался какой-нибудь там холодный фронт. А сегодня ведь конец
весны, 31 мая. Завтра лето. Но сегодня зима, и завтра будет зима...
Долго, наверное, придется нам сидеть тут, как в зале ожидания, в
надежде приобрести билеты на речное плавание. Сидеть и проделывать дырки в
своих поясах. Ведь отбирая груз для перехода через Урал, мы экономили и на
продуктах. Есть, конечно, НЗ. Но НЗ - это НЗ.
...С одной стороны - костер, с другой - нагретая солнцем стенка
палатки. Между ними на куче елового лапника расстелены спальные мешки. Мы
закрыли глаза, уткнулись в мешки и лежим, купаемся в солнце.
В Астрахани лето уже в разгаре. Жара - говорит Борис. Он родом из
рыбацкого поселка в астраханских плавнях.
Потомственный рыбак, хоть теперь уже и москвич, инженер.
- Неужели жарче, чем сейчас? - спрашивает Вилен.
- В Астрахани в конце мая пропасть рыбы. Осетр, правда, уже проходит.
После нереста он спускается назад в море еще в начале мая. Но зато полно
судака, леща. Сети от натуги стонут.
- А что - в плавнях легко заблудиться? - Вилен переворачивается, чтобы
загореть и спереди. Широко раскидывается, как на пляже.
- Помню, с дедом, еще мальчишкой, ездил я по протоке Сумница к
Иголкинскому банку, это от нас километрах в тридцати. Рыбы привезли - полную
бударку... Кстати, бударки не имеют ничего общего с нашими байдарками. Это -
большие грузовые лодки. Широкие, с палубой, с навесом - не от дождей, а от
солнца. На бударке в плавнях хорошо с парусом.
Вилен уже посапывает. Уснул. А Петр не может валяться. Полчаса, больше
не выдерживает. И об этой потере, кажется, уже жалеет. Полежит немного,
вскакивает стремительно с мешка - ив снег. Поплещется в нем, как воробей в
песке, и сидит уже у палатки, а вокруг инструменты. Чинит рюкзак или
крепления у лыж переделывает. Или что-нибудь еще придумает. Например,
солнечные очки новой конструкции. Наверное, из-за своей неусидчивости и
суетливости Петр такой худой и жилистый.
Слышится плеск обламывающихся и падающих в воду ледяных краев майны.
Издали доносится глухой звук - это под толстым слоем снега лопается лед. Со
свистом проносятся утки и падают в воду возле переката.
Узкая проталина рядом с палаткой еще вчера тянулась всего метров на
десять, а теперь ушла далеко и подалась вширь, обнажая быстро высыхающую на
солнце гальку. Из кочки у бурой кромки берега вылез первый цветок -
водянистая, бледно-зеленая ножка с бутоном, покрытым седым пушком. На синей
глади майны появились круги. Рыба?.. Конечно, рыба. А это означает, что
продовольственной проблеме пришел конец. Примерно через полчаса, когда будут
срезаны длинные, гибкие удилища и привязаны к ним лески с искусственными
мушками, наши провиантские склады начнут пополняться хариусами. Можно уже
ставить воду для ухи. В большой кастрюле.
Я срываюсь с "пляжа", одеваюсь, напяливаю сапоги - и в лес на лыжах. За
удилищами.
Возвращаюсь я с рыбалки всего с тремя хариусами. Но крупными, каждый с
килограмм. Не знаю, почему я не натаскал их кучу. Видел же, когда бродил на
лыжах с удилищем по краю майны, как кружат над круглыми камнями стаи
хариусов. А не берут. Неужели понимают, увидев на поверхности воды
искусственную мушку, что это не настоящая? Действительно, откуда взяться
мухам, мотылькам и бабочкам, когда повсюду снег. А может быть, мешала рябь
от ветра? Или я сам, заметный на снегу, отпугивал и настораживал хитрых
хариусов? И все же можно было поймать и больше. Борис подбрасывает хариуса
на ладони. - Хорош! Ты сколько времени ловил? Час? Полтора? В астраханских
плавнях за этот срок... Впрочем, зачем так далеко ходить? Предлагаю
соревнование. Кто больше поймает - ты удочкой или я сеткой.
Я всегда готов спорить до хрипоты, что на северных и сибирских горных
реках удочкой рыбы можно наловить в два, в пять раз больше, чем сетью.
Соревнование! Смешно. Будто я впервые взял в руки леску с мушкой. И я говорю
Борису: - Ладно. Мои полтора часа прошли. Теперь ты. На помощь можешь взять
Вилена и Петра.
Я снимаю с сучка ружье и ухожу в тайгу на лыжах. Не признаю ловли рыбы
сетью. Это уже не любительство, а промысел. В Москве мы все были против
того, чтобы брать с собой сеть. Но Борис настоял. На аварийный случай,
говорил он. Борис оказался провидцем - случай наступил. Теперь нам очень
нужна рыба. Но я почему-то не верю в эту затею с сетью. Рыба ведь не дура -
в прозрачной воде, при свете в сеть она не пойдет. А стукнешь палкой по
воде, чтобы загнать, кинется под лед и обойдет сеть стороной.
Я сам не знаю, чего мне хотелось бы - победить в этом маленьком
соревновании или чтобы у нас было много рыбы. Черт знает, что лучше, поэтому
я и ухожу в тайгу с ружьем. В тайге - как будто сегодня не 1 июня, а февраль
или март. Всюду снег. И нет ни проталин, ни усыпанных хвоей воронок вокруг
темных стволов деревьев. На снегу следы. Мелкие крестики во все стороны -
это бродили куропатки. Следы-двойняшки. Белка. Следы покрупнее, лунка за
лункой, словно по линейке. Куница? Соболь? Этих следов я не знаю. И вдруг -
крупные, глубокие следы, неровные, вразвалку, как будто кто-то, возвращаясь
с хмельной вечеринки, ломился по тайге напрямую. Конечно, медведь. Уже
вылез, милый, из берлоги. Может, будет у нас не только рыба? Пули есть.
Вдали, в той стороне, куда ушел медведь, пронзительно кричит куропатка.
Наверное, спугнул. Истошный крик ее возвращает мне благоразумие. С одним
ружьем? А вдруг осечка? Когда я возвращаюсь к палатке, рыбаки уже на месте.
На снегу вблизи костра - хариусы. Груда крупных хариусов. Полсотни, не
меньше. Они еще подпрыгивают на снегу. Борис около рыбы с кинокамерой в
руках. Хорошо, что он не снимал меня тогда, когда я выуживал несчастных
трех. Борис действительно рыбак, если ухитрился среди льдин и в чистой воде
загнать в небольшую сетку стаю хариусов.
А все-таки хорошо. Теперь мы можем спокойно ждать воды. Глядишь, и еще
Борис прихватит. А может быть, и у меня пойдет.
Борис выкапывает яму в снегу, сгребает туда хариусов и присыпает их
сверху снегом. Штук пять он оставляет, садится на обрубок бревна и начинает
их чистить. Потом, подкинув дров в костер, заправляет воду в кастрюле
перцем, солью, луком и по ходу дела рассказывает нам, как нужно
по-настоящему, по-рыбацки, варить уху.
- Во-первых, рыбу мыть внутри не надо. Почистить, прополоскать от
чешуи, а затем уже потрошить и кровь не обмывать. Это же не из магазина, а
свежая рыба. Кровь дает навар и цвет... И лучше уху варить не из одного вида
рыбы, а
из разных. У нас вот только хариусы, а неплохо было бы сначала кинуть в
воду небольшого окунька или налимчика. А как
узнать, что уха готова? По пене. Вначале пены много, а затем она
пропадает. Значит, рыба проварилась. И потом, в уху ни
какой крупы или картошки не кладут. Уха - не рыбный суп.
После ужина (или второго обеда - не поймешь, потому что было часов
пять) мы забрались в палатку. Она хорошо прогревалась солнцем, а от ветра
была защищена с трех сторон снежной стенкой. На берегу реки, рядом с лесом,
снежная стенка казалась лишней предосторожностью, даже нелепостью. Но мы
были уже пугаными воронами после того ветра, когда нас чуть не унесло.
Поэтому решили все-таки сделать. И не зря: полностью укрытая от ветра
палатка на солнце прогревалась так сильно, что можно было спать, не залезая
в мешки.
Когда проснулись, Бориса в лагере не было. Никто не слышал, как он
ушел.
- Отправился ставить сеть - предположил Вилен.
На реке Бориса тоже не было.
Петр заметил, что нет и одной пары лыж. По обоим берегам майны было
много лыжных следов - мы бродили там, когда рыбачили. Но от того места, где
кончалась чистая вода и река исчезала подо льдом, вниз по долине Таныо шел
лишь один след. Раньше туда никто не ходил, это был след Бориса. Ружья Борис
не взял, оно висело на дереве у палатки. Я вспомнил про свежие следы
медведя. Человек, разумеется, самый страшный зверь, в том числе и для
медведя, но ведь он, этот медведь, возможно, очень голоден. Только что из
берлоги, и нет ни грибов, ни ягод, ни птиц на гнездах. И рыбу, пока она
стоит подо льдом или в тихих глубоких ямах, не очень-то поймаешь...
- Надо всем троим идти по следу - сказал Петр.- Мало ли что. Вдруг
где-нибудь провалится.
Мы стали быстро собираться, взяли моток капронового шнура, спички,
патроны, и, когда уже хотели выходить, далеко на реке, километрах в двух,
появилась черная движущаяся фигурка.
Мы снова разделись и бросили за палатку капроновый шнур.
- Внизу длинная промоина - сказал Борис, возвратившись в лагерь.- Она
начинается от первого притока справа от Лагортаю и тянется по крайней мере
на километр. А дальше я не видел.
Промоина - это хорошо, но отправляться одному за шесть километров от
лагеря без ружья и при этом, видимо, несколько раз пересекать реку по
льду...
- Как дорога до Лагортаю?
- Надо два раза перейти реку по снежным мостам. Там, где короткие
полыньи и скалы возле левого берега. А так все нормально.
- Думаешь, следует туда перебираться, чтобы начинать уже плыть на
байдарках?
- Конечно. Сидеть здесь толку мало. Немного отдохнули, рыбы наловили,
что еще тут делать? А там соберем байдарки и понесемся. Может быть, эта
промоина так и идет все время?
Промоина - это, конечно, здорово, но не стоило Борису ходить на
разведку одному. Он, правда, сегодня герой, рыбы наловил, ухой нас
побаловал, но к чему эта самодеятельность... Что, если бы ледовый мост,
которым он проходил, обвалился? Борис оказался бы в воде, его стало бы
затягивать под лед... А ведь в таком случае, если ты не один, может спасти
просто протянутая с берега рука. Нет, это не смелость - ходить одному. В
такой глуши пренебрежение к себе - пренебрежение к спутникам.
Ворчун, подумал вдруг я о себе. Ну что ты ноешь? Не говорит ли в тебе
задетое самолюбие старшего, у которого не спросили разрешения? Или ты до сих
пор не можешь забыть поражение в рыбном чемпионате?
И все же я прав. Недаром у нас было все по-другому тогда, на Алтае, в
первом нашем настоящем походе, пятнадцать лет назад. Мы были тогда совсем
зелеными, еще учились в институтах. Едва знакомые друг с другом, собравшиеся
вместе в общем-то неожиданно, мы на всякий случай написали свою собственную
"походную конституцию". В ней мы изложили права и обязанности каждого и
способы решения споров в разных ситуациях. Наивное писание та "конституция",
но в ней было немало и житейской мудрости, и заботы друг о друге. Значился в
ней и пункт, разрешающий уходить из лагеря поодиночке лишь на сто метров, не
дальше. Пункт этот однажды сработал очень наглядно - на разведке вдвоем мы
встретили медведя. Нос к носу. Может быть, он не тронул бы и одного, но
один-то, видимо, дрогнул бы и дал ходу. А было это как раз среди скал, в
зарослях кедрача, где впопыхах нетрудно и сломать себе шею.
- Хорошо, Борис. Завтра утром пойдем к Лагортаю. Только очень рано,
чтобы успеть дойти до того, как от солнца размякнет снег. Надо выйти в три
часа. Проснуться, значит, в полвторого. Сейчас девять, пьем чай и ложимся.
- Придем завтра к Лагортаю - мечтательно сказал Петр. - Соберем
байдарки и поплывем...
- Попробуем поплыть - осторожно сказал Вилен - Посмотрим, что из этого
получится.
Когда мы укладывались спать, Борис залез в палатку и достал кинокамеру.
Затем он надел штормовку, сунул в карман несколько сухарей и направился к
лыжам, воткнутым в снег возле ближних нарт.
- Далеко? - спросил Петр.
- Хочу поснимать каньон, который вчера проходили - ответил Борис.
Петр взглянул на меня. Мол, я не подстрекатель, но смотри. Ты тут
командор.
Я не сразу понял, о чем говорит Борис. Какой каньон? Тот, что мы
проходили, когда ушли со стоянки, где нас прихватил ветер? Километрах в семи
отсюда? Боря, оказывается, шутник.
- Так куда ты собираешься, Борис?
- Я уже сказал. Хочу сходить с киноаппаратом до каньона, где ледопад.
Мне нужно снять там скалы.
- А как же выход вниз, к Лагортаю, намеченный на три часа?
- К трем я вернусь.
- Во-первых, надо быть здесь не к трем, а к часу, чтобы всем вместе
готовить завтрак, снимать лагерь и укладывать
вещи. А во-вторых, надо как следует выспаться - ведь завтра нам
предстоит еще и плыть,
- Я завтра не дежурный, Петр дежурит, пусть он и готовит завтрак. А
насчет сна - за меня не беспокойся, я могу
выдержать без сна и больше.
- Это ты брось - слегка насмешливо, как обычно, сказал Вилен. Он,
видимо, все еще считал, что Борис шутит.- Мне с
тобой плыть в одной байдарке. Что же, веслом тебя тыркать
все время, чтобы не уснул?
Борис ничего не ответил и стал пристегивать крепления к лыжам.
- Еще вопрос. Ты опять намерен идти один?
- Да.
Очень мило. Что с Борисом? Может быть, кто-то из нас обидел его?
Может быть, вчера, у каньона? Я лазил тогда с фотоаппаратом с одной
скалы на другую, все щелкал. Черные отвесные скалы. Ледопад. Наверное, у
меня был непривлекательный вид дотошного репортера, Борису пришлось это
как-то против шерсти, и он не стал снимать кинокамерой. А вернее, он просто
очень устал после четырех трудных дней. Петр тогда и сказал ему, мол, что ты
делаешь, пропускаешь такие кадры. Это не повторяется. И свет как по заказу -
солнце сбоку, редкие облака. Ясно, что после этого Борис совсем взвился. А
Петр еле удержался, чтобы не попросить у него камеру. Потом, когда мы ушли
дальше, где-то на остановке Петр опять вспомнил этот каньон и с присущей ему
прямотой сказал Борису, что не снимать в таком месте - это кроме всего
прочего еще и свинство по отношению к своим спутникам. Неважно, что
киноаппарат собственный, в сложном походе все общее, и кино - это дело всех.
Борис на это ответил, что кино он снимает не для географического общества
или для телевидения, а лично для себя. Чтобы показывать потом, в старости,
внукам - смотрите, мол, где был дед.
Разговор тогда так ни к чему и не привел, но, видимо, Борис после него
в душе что-то затаил. И вот теперь...
Борис продолжал подгонять крепления лыж к сапогам. Если тогда не
снимать каньон было, как сказал Петр, свинством, то теперь собираться за
семь километров одному - это не лезло уже ни в какие ворота. Тем более что
идти-то туда уже нет смысла: когда Борис придет в каньон, солнце зайдет за
гребень соседней горы. А потом кадры уже будут не те - людей и нарт там
никто ему не выставит. Только каньон. Снег и скалы.
- Лучше тебе не ходить.
- Это я уж сам знаю, что лучше.
- Тогда так: я не разрешаю тебе идти сейчас в каньон.
Борис повернулся и, опуская лыжи на снег, сказал мне с усмешкой:
- Смотри-ка, какой командир роты. А у нас, между прочим, здесь не
армия. Кроме того, я в отпуске.
Наверное, я очень невыдержанный или вообще не гожусь даже в маленькие
начальники. Не знаю. Но меня прорвало - я выложил все, что думал: и насчет
отпуска, и насчет того, что у нас тут не армия. Борис продолжал как ни в чем
не бывало возиться с креплениями. Вопрос встал ребром: руководитель я похода
или нет и что у нас тут - спортивная группа со всеми обычными формами ее
организации или вольный сброд? Вопрос стоял именно так, и у меня оставался
лишь один, последний шаг, который на парламентском языке называется
голосованием о доверии.
- Ну что ж, будет так, как решит группа. Что думаешь ты, Петр?
- Борис должен остаться в лагере.
- Ты, Вилен?
- Уходить ему не следует. Тем более одному.
- Все. Теперь ты можешь идти куда тебе вздумается.
Я взял удилище и направился к реке.
Уходя из лагеря, я слышал, как Борис, тоже особенно не задумываясь над
благозвучностью выражений, сказал, что он соберет свои вещи и уйдет от нас
совсем. Меня это не тронуло, я лишь как-то равнодушно подумал о том, что
приду с рыбалки, а Бориса не будет. Тем лучше.
Когда я вернулся в лагерь, Вилен и Петр лежали уже в мешках. Бориса в
палатке не было. Он вытащил из нее свой спальник и улегся возле костра под
открытым небом. Петр долго ворочался и раза два принимался курить. Я тоже не
спал и думал о том, зачем мне все это нужно - корчить из себя то командира,
то няньку. Я тоже в отпуске. И Вилен в отпуске. И Петр.
Наверное, во время разговора у костра я вел себя как идиот и говорил
совсем не то. Можно было не кипятиться, а спокойно и тихо изложить, почему в
походе каждый должен считаться с другими. Это же очень просто - все мы
связаны одной веревочкой маршрута. Полная свобода, независимость в решениях
и поведении - это все только кажется. "Уйду со всем из лагеря". Пожалуйста,
иди. Хотел бы я видеть, как бы он это сделал...
Эта наивность - думать, что, очутившись в безлюдье, вдали от
общественного мнения и милиции, мы становимся каким-то новым, абсолютно
вольным сообществом. Крохотным государством в государстве. Что, лишенные
обычных материальных или моральных рычагов воздействия друг на друга (я не
могу, например, пригрозить Борису, что снижу ему зарплату, а он не может на
меня написать жалобу в местком), мы все наши противоречия будем решать по
"законам тайги". Ничего подобного. Уйдя из "большого человечества" и
выделившись на время в подвижное "таежное Монако", мы это человечество и все
его главные устои несем в себе. Здесь, в глуши, бессмысленны кодексы и
прочее (куда заявишь, если кто-то тебя обидит - в суд, в газету?), и, чтобы
как-то восполнить этот дефицит законности, мы несем с собой неписаные
правила общежития, справедливости и здравого смысла. И как бы любой из нас
ни пытался вырваться из-под их власти, у него ничего не выйдет. "Уйду совсем
из лагеря". Пожалуйста. Но, прежде чем уйти, ты подумаешь, что скажут о тебе
другие. И вряд ли тогда уйдешь. Стремление к справедливости, окружающее нас
в той среде, где мы выросли, где проводим большую часть времени, где мы
работаем и живем, оно с нами, как инерция вращающегося волчка. Заденешь
волчок, он покачнется, но выправится и будет продолжать крутиться.
Волчок... А вдруг от прикосновения он наклонится настолько, что
коснется пола? Тогда он судорожно заковыляет и свалится набок.
Донесся треск разгорающихся в костре сухих сучьев. Борис замерз,
видимо, один у потухшего костра. Снаружи было уже градуса два мороза.
Да, то, что у нас - волчок. Но так, наверное, может быть лишь до тех
пор, пока группа мала. Пока в ней четверо, ну шестеро. А что, если в глуши в
спортивной группе, а не в геологической партии будет, например, человек
двадцать? И среди них люди, как-то связанные друг с другом, там, в "большом
человечестве"? Появятся компании и группировки. Всплывут наружу честолюбие,
зависть и прочие прелести. Наконец, что станет с такой большой группой, если
в ней будут еще и женщины и между участниками похода возникнут новые связи,
не подконтрольные ни рассудку, ни простой логике? Не получится ли небольшая
модель действительного общества? Удержится ли она на одном стремлении к
справедливости?
Между прочим, в нашей маленькой группе женщина могла бы сыграть и
другую роль. Она бы, наверное, побуждала нас
к сдержанности и благородству. Она бы не позволила нам опуститься до
базарной ругани. Да, конечно, в присутствии женщины, а точнее, симпатичной
молодой женщины у меня с Борисом не произошел бы этот разговор. Наверное, мы
и меньше бы уставали, и меньше раздражались по пустякам: куда это годится -
выглядеть злым и утомленным в глазах женщины? Что ж, будем теперь умнее. В
следующий раз возьмем с собой женщину - симпатичную и молодую. Пусть будут
любые трудности в пути, мы пронесем ее на руках через все, но возьмем.
Я взглянул на часы и увидел, что уже половина второго.
На берегу, в дальнем конце проталины, сидел Петр. Борис лежал у костра,
забравшись с головой в спальный мешок, и, видимо, спал. Я не слышал, как
Петр вылез из палатки. Это хорошо: значит, я в какой-то момент уснул и
немного отдохнул.
Перед Петром стоял маленький самодельный этюдник, на котором уже можно
было различить реку во льдах, лес, красные горы вдали. И над всем этим -
розовое небо. Я не удержался:
- Что же ты небо так раскрасил? Ведь оно серое. И горы
не красные, а лиловые.
- Я это все вчера задумал - ответил Петр.- А тогда небо было еще
розовое.
Отступление историческое
Итак, мы перебрались с лодками через горы Полярного Урала. Надо
сказать, что были удачные попытки сделать то же самое и раньше нас. Намного
раньше, лет на девятьсот. Разумеется, мы и не первые исследователи (если так
можно назвать нас, непрофессионалов) Полярного Урала, закономерностей и
причуд его природы и погоды.
История открытия и исследования Полярного Урала длинна и необычна.
Из-за сурового климата и удаленности Уральский хребет в северной своей
части оставался для исследователей трудным барьером гораздо дольше, чем в
центре или на юге. Первыми, как нередко бывало в истории открытия различных
земель, барьер этот преодолели военные и деловые люди. Еще в XI веке через
Урал и низовья Оби проникли лихие новгородские ушкуйники. Они забрались за
Урал (за Камень, как тогда называли) в поисках дорогого пушного зверя.
Совершая свои походы по рекам на ладьях, новгородцы перетаскивали их волоком
через хребет тремя путями: с реки Илыча на Северную Сосьву, со Щугора на
Ляпин и самым северным путем - с Ельца на Собь. В дальнейшем эти пути и еще
кружные, через Иртыш, использовались различными "государями русскими" для
пополнения казны за счет пушных богатств низовьев Оби и Зауралья.
С появлением Мангазеи, крупного торгового центра в низовьях Таза, когда
значение путей через Полярный Урал повысилось, был открыт новый маршрут -
напрямик через Ямал, через южную его часть, с подъемом по реке Мутной и
волоком на Зеленую, впадающую в Обскую губу. В начале XVII века этот путь
был очень оживленным, ходили по нему на больших лодках - кочах, а все
путешествие от Печоры до Тазовского острога занимало три месяца. Маршрут,
конечно, нелегкий и долгий, но зато это было безопаснее и быстрее, чем в
обход Ямала по Карскому морю, где часто из-за скопления льдов вообще нельзя
было пробраться к Оби.
Сложность плавания вокруг Ямала и большая протяженность волока через
полуостров заставляли искать новые пути для регулярного сообщения по воде с
низовьями Оби, прямо через Полярный Урал. Особенно упорными эти поиски стали
с начала XIX века. В 1807 году инженер-полковник Попов решил возродить один
из волоков, известных еще новгородцам - с Ельца (притока Усы) в верховья
Соби. Однако обследование района волока показало, что для сооружения каналов
и шлюзов место это не подходит - слишком каменистый грунт. Через некоторое
время исследования в верховьях Ельца и Соби возобновил Латкин. Это была
последняя попытка открыть здесь регулярное судоходство через Полярный Урал,
так как внимание исследователей стал занимать более северный район,
понижение хребта в верховьях рек Сартъю (Большая Уса) и Лонготьеган.
Этот водный путь открыли ижемские купцы, пробиравшие' ся по нему на
Обь, с волоком через Урал всего в два-три километра, на лодках, груженных
мукой. Много усилий на исследование лонготьеганского варианта регулярного
водного сообщения через Урал потратил Павел Иванович Крузенштерн. Был ли он
родственником или однофамильцем знаменитого Ивана Федоровича Крузенштерна,
первого русского кругосветного мореплавателя, сейчас трудно установить, но
"фамильная" тяга Крузенштернов к водным путешествиям несомненна: известен и
еще один Крузенштерн, лейтенант, возглавлявший экспедицию, которая пыталась
в 1862 году обойти Ямал Карским морем. Очевидно, именно этот северный
морской поход, окончившийся неудачей, и побудил Павла Ивановича Крузенштерна
серьезно заняться поиском водных путей через Полярный Урал.
Первая его экспедиция на Север состоялась в 1874 году. С трудом
заинтересовав своей идеей царское правительство и Академию наук, Крузенштерн
все же добыл средства для исследования, но выехал в путешествие слишком
поздно. Поднимаясь уже осенью по Печоре и Усе, он успел к началу морозов
дойти лишь до Сартъю и обследовать ее низовья. Осмотр этой реки убедил
Крузенштерна, что она судоходна. Вернувшись из экспедиции, он сразу же стал
готовить следующую.
Путешествие 1876 года началось успешно: Крузенштерн добрался до
верховьев Сартъю и нашел удобное место для перевалки судов. Но тут
экспедицию стали преследовать неудачи. Сначала один рабочий, стреляя из
ружья, умудрился разбить себе прикладом голову, затем на пороге
перевернулась лодка и утонули все продукты, а в заключение всех злоключений
топограф экспедиции потерял полевой дневник с записями по нивелировке. В
общем Крузенштерну не везло. В результате его экспедиция не смогла пройти
намеченный путь, то есть выйти на Обь, и поэтому усилия Крузенштерна и его
выводы не произвели на правительственных чиновников необходимого
впечатления.
Трудно сказать, смогли бы в конце концов энтузиасты водного пути через
Полярный Урал добиться сооружения на одном из удобных проходов системы для
перевалки судов - шлюзов либо механизированного волока - или сложность
устройства регулярного водного пути через горы так и осталась бы
непреодолимым препятствием, но с появлением ледоколов и ледокольного флота,
то есть с начала XX века, вопрос о водном сообщении через Урал был снят и
устойчивый северный водный путь в низовья Оби уже, видимо, окончательно был
проложен вокруг Ямала.
Научное исследование Полярного Урала тоже очень задержалось. В XVII и
XVIII веках ударные силы науки, подобно передовым воинским соединениям
завоевывая территорию за территорией, стремительно продвигались на Восток -
на Алтай, за Байкал, на Камчатку, а Полярный Урал, как попавший в окружение
противник, неведомый и неизученный, оставался в тылу. Было время, когда о
Полярном Урале ученые знали меньше, чем о Таймыре или верховьях Яны. Первой
научной ласточкой, залетевшей на Полярный Урал, явился петербургский студент
Зуев, ученик известного исследователя Сибири академика Палласа. В 1791 году,
возвращаясь из очередной сибирской экспедиции, Паллас направил Зуева в
низовья Оби для "исследования района в естественноисторическом отношении".
Аккуратный студент не только выполнил это задание, но побывал еще и на самой
северной крупной реке Урала - Байдарате, а также на Щучьих озерах и в
верховьях Соби.
Планомерное исследование самой северной части Уральского хребта
началось лишь в 1848 году экспедицией Эрнста Гофмана.
Сам Гофман был геологом, но в экспедиции его работали различные
специалисты, и поэтому она оказалась очень плодотворной. Наряду с общим
исследованием края, его геологии, растительности экспедиция произвела
угломерные измерения высот ряда узловых точек Полярного Урала, в том числе
вершин Пайер и Хордьюс.
Изучение Полярного Урала экспедиция Гофмана начала с востока, от Оби,
поднялась по Войкару, затем в верховьях Кок-пелы перевалила хребет и,
двигаясь вдоль него на север, дошла до северной оконечности Урала,
возвышенности Пай-Хой, и дальше - до Байдарацкой губы.
О своей экспедиции и вообще об исследовании северной части Урала Гофман
написал объемистый труд "Северный Урал и береговой хребет Пай-Хой". Труд
этот и до сих пор одно из наиболее точных и полных описаний природы
Полярного Урала.
После экспедиции Гофмана наступила полоса частных - геологических,
ботанических и других "целевых" (те же поездки Крузенштерна) - экспедиций,
среди которых выделялась широтой исследований и охватом территории так
называемая экспедиция братьев Кузнецовых.
Два брата Кузнецовы были не научными работниками, а московскими купцами
меценатами, финансировавшими экспедицию. Профессиональная специализация
братьев - а торговали они чаем - видимо, предрешила главное направление
экспедиции - ботаническое.
Кузнецовы не только дали деньги для экспедиции, но и сами поехали на
Полярный Урал. Однако их непосредственный вклад в работу экспедиции состоял
в основном не в составлении гербариев, а в охоте, которая и сейчас на
Полярном Урале может оказаться очень удачливой, а в те годы и подавно. О
размахе охотничьих замыслов братьев Кузнецовых говорит хотя бы то, что на
Полярный Урал они захватили целую ватагу охотников.
Справедливости ради все же надо сказать, что занятия братьев-купцов и
их дружков в экспедиции состояли не только в снабжении научных ее кадров
мясом и рыбой: они участвовали и в основных экспедиционных работах. Лазили,
например, с бреднями и сачками по холодным озерам, вылавливая для
исследования обитающих в них рыб, лягушек и прочих представителей водной
фауны. И, так же как и другие сотрудники экспедиции, отчаянные эти
Кузнецовы, странствуя по тундре и горам, частенько попадали в различные
переплеты.
В экспедиции братьев Кузнецовых работал ассистент ботаники Лесного
института В. Н. Сукачев, ставший впоследствии одним из корифеев советской
ботанической науки.
Из более поздних дореволюционных исследователей Полярного Урала
привлекает внимание Н. А. Кулик, геолог, работавший в 1910 году в бассейне
Усы. Интересно, что примерно в это же время, в 1911-1912 годах, и тоже на
Урале, в Миас-се, помощником лесничего был Л. А. Кулик, прославившийся затем
на весь мир своими находками упавших на землю космических тел и упорством в
изучении района падения "огненного камня" - Тунгусского метеорита. Первый
Кулик - Нестор Алексеевич, второй - Леонид Алексеевич. Трудно отказаться от
мысли, что Кулики эти братья. Впрочем, в духовном родстве им уж никак не
откажешь - оба неистовые исследователи природы.
И наконец, еще одно "фамильное" совпадение. Оно связано с Полярным
Уралом и с Севером вообще. Кроме того, оно, как говорится, совсем в другом
плане. Речь идет о двух Пайерах. Один - самая высокая (полторы тысячи
метров) вершина Полярного Урала - Пайер, другой - известный исследователь
Севера Юлиус Пайер. В 70-х годах прошлого столетия австро-венгерская
экспедиция, которой руководил Пайер, совершила, пожалуй, последнее крупное
открытие в Ледовитом океане - обнаружила и частично исследовала архипелаг
островов, названный впоследствии Землей Франца-Иосифа. На полном созвучии
это совпадение, видимо, и кончается, так как "Пайер" по-ненецки означает
"владыка гор", а в истоках фамилии полярного исследователя, надо думать,
лежит что-то другое.
Начало советским исследованиям северной части Урала было положено в
1924 году, когда комиссия Уралплана направила сюда экспедицию под
руководством Бориса Николаевича Городкова, одного из крупнейших знатоков
растительности Севера.
Экспедиция Городкова, проводившая кроме ботанических и комплексные
исследования, в течение трех лет работала в наименее известной в то время
части Полярного Урала - на восточных его склонах, в верховьях Соби, Войкара,
Сыни.
После Городкова изучением растительности Полярного Урала занимались и
многие другие ботаники - Игошина, Сочава, Андреева, Срезневский. Повышенный
интерес к Полярному Уралу со стороны ботаников объясняется тем, что северная
его часть - бассейны Кары и Щучьей, верховья Усы - является районом
активного оленеводства, а южная - верховья Dойкара и Сыни - служит для
перегона оленьих стад с низовьев Оби на летние пастбища Большеземельской
тундры. Кроме того, Полярный Урал, находящийся в основном за Полярным кругом
и имеющий значительную среднюю высоту, представляет большой интерес как
естественная лаборатория для исследования растений на крайнем северном
пределе их распространения.
Полярным Уралом интересовались, разумеется, не только ботаники, здесь
работали и геологические экспедиции, велись поиски железнодорожных трасс
через хребет. В результате этих исследований была построена вскоре после
Великой Отечественной войны первая железная дорога через Полярный Урал,
дорога Сейда - Лабытнанги.
Очередной подъем в исследованиях Полярного Урала был связан с открытием
в истоках Большой Хадаты гляциологической станции Академии наук.
Интересно, что современное оледенение на Урале стало известно науке
лишь в 1929 году, когда геолог А. Н. Алешков открыл ледники на Северном
Урале, на хребте Сабля. Сейчас только на Полярном Урале обнаружено несколько
десятков ледников. Уральские ледники по величине своей, конечно, неровня
тянь-шаньским - длина их от сотни метров до двух километров. Кстати,
преодолевая хребет южнее массива Пайер, мы прошли мимо трех средних по
уральским понятиям ледников: Кечпельского - на западном склоне, а также
Безымянного и ледника Падалки - на восточном, в верховьях Левой Пайеры.
В последние годы Полярный Урал снова стал привлекать внимание. На этот
раз им заинтересовались любители дальних странствий, которые обнаружили
здесь "залежи" суровой и труднодоступной северной красоты. Современная мода
на водные путешествия по Полярному Уралу началась, пожалуй, с похода группы
москвичей под руководством Сергея Смирнова по рекам Соби, Хара-Маталоу,
Танью и Войкару. Это было в 1961 году. С тех пор на восточных склонах
Полярного Урала побывало много групп с байдарками и резиновыми лодками, но
маршруты, пройденные ими, как правило, ограничиваются именно этими реками.
Подвиг новгородских землепроходцев - преодоление Урала со своими
"плавсредствами"-удалось повторить лишь нескольким группам.
Сложные спортивные путешествия на Полярном Урале, главным образом
лыжные, совершались и раньше, в начале 50-х годов, однако они никогда не
были особенно частыми. Причина - чрезвычайно жесткие погодные условия зимой,
из-за которых даже сильные группы, попав в пургу, отсиживались по нескольку
дней и возвращались в "населенку", не пройдя намеченного маршрута. Бывали и
случаи, когда на поиски попавших в непогоду путешественников отправлялись
спасательные отряды.
Стараясь не отставать от спортивной моды, появились на Полярном Урале и
мы. Появились с нескромной целью убить сразу двух зайцев: малой кровью, то
есть не просидев при этом неделю в снежной пещере, преодолеть Полярный Урал
еще по зиме и получить на спуске к Оби по уральским рекам все радости
сложного водного путешествия.
Спасательный отряд за нами пока еще не вышел.
Петр, Борис и другие
Наши байдарки с нартами на корме плывут рядом. Мы с Петром чуть
вырвались вперед, и поэтому я на одной линии с Виленом, сидящим в байдарке
впереди Бориса. Меня подмывает поболтать. Так, ни о чем, обо всем сразу. Это
от того, что мы, наконец, выползли на воду. И от солнца. Вчера оно было
такое яркое, что, казалось, дальше некуда, а сегодня еще ярче. Даже в темных
очках устают глаза. Промоина, по которой мы плывем, узкая, с высокими
краями. Словно пробил этот канал ледокол, а потом вдруг ушла вода. С
нависающих заснеженных кромок падают в реку и тонко стучат капли. В
прозрачной, как воздух, воде над загадочными зелеными камнями висят хариусы.
Перед байдаркой они неторопливо расходятся в стороны и уступают нам дорогу.
Мы проплыли по реке уже километра полтора, а канал все тянется, и
кажется, что так будет до конца нашего пути.
Борис с Виленом немного отстают, Борис снимает нашу байдарку, затем они
догоняют нас как раз на повороте.
- Что там впереди? - спрашивает Борис.
- Пока вода.
- Впереди всегда неожиданности, - говорит Вилен. Сегодня он склонен к
обобщениям.
- Сейчас неожиданности нам как-то ни к чему.
- Они не спрашивают, когда явиться.
- Гуси! Вот они, высоко. Справа. Один, два... семь штук.
А впереди действительно что-то есть. Поворот кончается, и поперек реки
видна белая полоса. Ледовый мост? Мы подплываем ближе и видим, что река
уходит под лед. Причаливаем, не доплыв метров двадцать, и подходим к мосту.
Река там уже глубокая, а перед самым тупиком большая воронка - вода
всасывается под лед со звуком, напоминающим рычание собаки, у которой хотят
отнять кость.
Впереди, метров на двести, снежное поле, а за ним что-то виднеется.
Наверное, следующая майна.
От воды до поверхности снега около метра. Мы ложимся и, вцепившись в
фальшборт байдарки, пытаемся выдернуть ее из зоды и поднять на снег.
Байдарка не поддается, тяжелая. Тогда мы подкладываем три весла, как ваги,
уперев их лопасти в дно и положив другие концы на снег, и вытаскиваем каждую
байдарку по этой наклонной плоскости.
Потом мы с Петром ставим свою байдарку на нарты и тянем их к
виднеющейся вдали майне. Снег на солнце рыхлый, нарты идут неровно,
проваливаясь то одной, то другой лыжей, байдарка соскальзывает, наклоняет
нарты и падает вместе с ними на бок. Петр кричит: "Пошел!", "Стой!",
"Держи!", я тоже что-то кричу, но все это мало помогает, и мы, бросив
байдарку, идем помогать Вилену и Борису, которые тоже не могут справиться с
нартами. Да, снег на реке уже не тот крепкий снег, что был в тундре.
Вчетвером мы доволакиваем обе байдарки до промоины.
Следующая операция - спуск байдарок на воду с высокого края покрытой
снегом льдины. Но это уже легче - все-таки вниз. И потом тут уже можно
сползти в речку и, стоя на камнях по колено в воде, поддерживать байдарки
снизу.
В новой майне течение быстрее, много камней и крутые повороты.
Приходится плыть осторожно, не приближаясь к нависающим с берегов льдинам. -
Мы проходим с Петром самый каменистый участок и вылезаем на снег
подождать своих.
С берега, со снега, байдарка, плывущая по реке, выглядит очень
эффектно. Борис высадил Вилена и проходит трудное место один.
Мне нравится, как плывет Борис, хоть и сидит он в байдарке, как принято
сейчас на мелких реках Кольского и Карелии - закинув ноги за фальшборта, на
деки. Чтобы можно было оттолкнуться от камня и быстро выскочить, если
налетишь на мель. В такой посадке с виду больше спортивности, но грести
неудобно. Борис же ловко управляется с байдаркой. И там, где мы с Петром
задевали камни и даже слегка подсели, он проходит четко.
- Эй! - кричит Вилен, прошедший по берегу вперед.- Мост!
Вылезаем, перетаскиваем байдарки по снегу и опять в реку. А дальше все
это повторяется через каждые сто метров. Вверх, вниз, И проваливаются в снег
нарты, и сползает с них байдарка. И Петр, обычно сдержанный, зло бросает
веревки и идет помогать мне ставить байдарку на нарты.
Усталость лишает нас осторожности. Соскользнул в реку и промочил ноги
Вилен. Петр провалился и тоже промок. Остановились на минуту, отжались - и
снова за байдарки. Хорошо хоть светит солнце. Не холодно.
Какова вода в реке, узнал и я, когда решил проверить прочность ледовой
кромки и, стукнув по ней ногой, обвалился в реку вместе с льдиной. Ухнул по
пояс. Обожгло ледяной водой, я бросился к берегу, к торчащей из снега скале.
...Голые ступни ног медленно отходят на теплом камне. Да, конечно, для
полного счастья мне не хватает снова заболеть ангиной. Здесь, в глухомани. Я
думаю о том, что неплохо бы хоть глоток спирта, и хочу уже достать его из
рюкзака, но вспоминаю, что Петр и Вилен тоже побывали в воде - и ничего,
обошлись без спирта. Перебьюсь и я.
Преодолеваем еще пару промоин и, взмокшие, садимся отдыхать. По карте
видно, что мы прошли на байдарках всего километра четыре...
