Александр Башкуев. Храмовник
страница №2
... Все боялись к нему даже и подойти. А я... Вокруг него всегда вилосьмного женщин. Они были умнее, красивей, "тоньше" меня и я всегда страшно
стеснялась. Подойти к Лешеньке было все равно, что прикоснуться к грозному
Божеству — испепеляющему святотатцев.
Но в тот вечер он был один и я дождалась "белого танца" и пригласила
его. Слово за слово, - я разговорила его, потом он пошел меня провожать. На
прощанье он поклонился, церемонно поцеловал мою руку, и... Я не выдержала, я
стала целовать его первой.
Я целовала шрам на его лбу, его рано поседевшие волосы, я прошептала, я
стала умолять его — подняться ко мне в мою комнату в коммуналке... Он
отрицательно качал головой и, вырываясь, шептал:
- "Нет... Не надо... Ты не понимаешь, — я - "Враг народа". Я всегда
знал, я всегда видел — как ты глядишь в мою сторону. Я не могу... Из-за
меня они "возьмут" и тебя!"
Он уже почти "вырвался", когда мне на ум пришли строки нашего любимого
Тютчева:
"И гроб опущен уж в могилу,
И все столпилося вокруг...
Толкутся, дышат через силу,
Спирает грудь тлетворный дух..."
Лешенька будто замер, прислушиваясь, а я сказала ему:
- "Хорошо, тебя заберут. Что дальше-то? У тебя — Долг пред твоими
Предками. У тебя должен быть Сын. У них должно быть — Продолжение Рода.
Подари мне его. Я не прошу у тебя — стать твоею женой. Я хочу стать матерью
твоего ребенка. Пошли ко мне в комнату. Я решилась...
Мама моя давно умерла, отца пять лет, как "забрали", а бабушка не
пережила этого. Я знаю, как "забирают". Я не боюсь!
В день, когда ими разверсты могилы, единственное, что мы можем сделать
— приготовить для нас еще одну колыбель".
Мы поднялись ко мне.
Затем были каникулы и я была месяц счастлива. Мой Лешенька жил у меня и
мы были — женой и мужем. А взяли его — в феврале. Среди бела дня. Приехали
на грузовичке, поднялись на второй этаж, вошли в его кабинет.
Как раз была перемена и по-моему вся школа смотрела на то, как его
уводили. Он шел совершенно покойно и я почему-то видела на нем — не
бесформенное пальто из непонятно чего, а шинель "царского офицера" и
почему-то шпагу в дорогих ножнах. Мне даже привиделось, как у этакой лесенки
в открытый кузов грузовичка один из энкавэдэшников отдал ему Честь, Лешенька
как будто отстегнул от пояса шпагу, чекист принял ее, еще раз отдал Честь,
они сели в грузовичок и уехали.
Знаете за что "забрали" его? В жизни не догадаетесь! Лешенька учился в
Санкт-Петербуржском Университете и пошел добровольцем на империалистическую
и служил в Русском Экспедиционном корпусе во Франции — вместе с Фрунзе,
Якиром и Тухачевским. Был ранен в 1917 году и пару лет лечился по
французским госпиталям. Поэтому и не воевал с "нашими".
Правда, - и вернулся он не сразу, а в конце двадцатых, когда здесь уже
все решилось. Говорил, - "ностальгия замучила".
Именно из-за того, что он ни дня не боролся против Советской
Республики, ему и дозволили стать учителем. Правда — сажали. На всякий
случай. На сей раз его посадили за то, что он во Франции служил в одном
полку с Тухачевским. Только — за это.
А у меня в конце февраля пришли месячные и я рыдала, как сумасшедшая. Я
решила, что у Лешеньки и всего его Рода теперь никогда не будет Наследников.
Я ходила к нему в тюрьму, я носила ему передачи и в конце прошлого --
1939 года мне вдруг сказали, что Лешенька "не сознался" и дело по нему будет
закрыто. Все это время мне он него не было — ни единой записочки. И вот --
пару дней назад мне сказали, что сегодня — моего Лешеньку выпустят.
На все деньги я купила ему вкусненького, накрыла стол и пришла
"забирать его" из тюрьмы.
Шел снег, печально и пасмурно. Я почему-то думала, что его выпустят
чрез большие ворота, а он вышел из какой-то калиточки. В руках его был
крохотный узелок с не пойми чем, Лешенька просто стоял, запрокинув лицо и
снег падал на него пушистыми хлопьями.
Я увидала его и побежала к нему через улицу, Лешенька заметил меня и,
как я поняла по его лицу, весьма удивился. Я повисла на нем, обливаясь
слезами, а он только шептал:
- "Ты что же? Господи, ты ж молода, а я — старый. Зачем, Господи?!
Зачем? Два года в твои лета — это Вечность! Не стоило тебе меня ждать... Я
же ведь — Враг! Ты понимаешь? Я — Классовый Враг!"
Потом мы шли ко мне домой и я все рассказывала ему о том, - как дела у
нас в Школе и про то, что у нас — не "забрали" почти никого и что его
готовы принять назад — пока дворником. Ведь учителей не хватает и надо
кому-то их заменять, а там, глядишь, месяца через два — из "дворников" его
опять сделают нормальным учителем.
И про то, что хоть "прежних" пересажали, "новые" тоже учат своих детей
в нашей школе и хотят, чтоб именно он — Лешенька опять стал Учителем
Литературы и нашим Директором. Якобы они написали куда-то письмо и по этому
письму Лешу и выпустили.
А он отвечал мне, что не получал от меня никаких писем, а передачи ему
стали передавать только после того, как на место Ежова стал Берия и может
быть "хоть теперь у них там наладится".
Да... Мы не сразу пошли домой. Я завела Лешу в ЗАГС, куда я загодя
подала заявление, наврав, что мой жених в командировке. В ЗАГСе, конечно же
— сразу же увидали справку об освобождении и статью, по коей Лешу
задерживали.
Они спрашивали больше меня, чем его, - "Согласны ли Вы выйти за него
замуж? Готовы ли Вы прописать его на своей жилплощади?"
А я отвечала: "Да, я — Согласна. Да, я — Готова. Да, я - Хочу взять
Фамилию мужа. Да, я — знаю о его Происхождении".
Я отвечала и сжимала Лешенькину руку в моей, на самом деле боясь, что
сейчас "придут" и все кончится. Но нас "расписали".
Мы вернулись домой и на столе уже стоял свадебный ужин. Так я стала
Лешенькиною женой. И я знала — Господь пожелал, чтоб наши с ним дети были
Законными. Несмотря — ни на что.
Далет
Хозяин
The Dictator
L'Autocrate
Der Herrscher
Цикл Любви — Зарождение
Москва — 1980 год
Однажды в апреле мы пошли на футбол. Не то, чтоб я был — фанат, иль
еще что, но батя мой женился второй раз — на "деда Васиной" дочке. Бабушка
моя кривилась при одном поминании "этих чекистов", но — что она могла
сделать? Да и "мачеха" моя — что надо. На мозги не давила, но и... В общем,
- нормальная мачеха.
А самое главное, - "деда Вася". Он мне чуть что — портрет деда под нос
и почти шепотом:
- "Он — Граф, понимаешь?! Русский Граф, даром что — немец! Не было бы
таких, как он — ничего б не было. А ты - кто?!
Ты почто деда позоришь?! Ты — смотри! Ты хоть и внук моего начальника,
но я — ежель что... Рука — не дрогнет, заруби на носу!"
Я смеялся. "Деда Вася" только лишь на словах был такой грозный. На деле
он всегда (даже по дому) ходил с этакой суковатой тростью в мешковатом
спортивном костюме со значком "Почетный Чекист", постоянно беззлобно ругался
и... баловал меня невозможно.
Не верьте большинству рассказов про чекистов и бывших разведчиков, -
"деда Вася" был человек очень набожный, всю жизнь ходил в церковь (правда
там свой значок он скрывал под пальто), любил и выпить, и — рассказать про
"дела". Правда, больше всего он любил рассказывать не про себя, но своего
непосредственного начальника — моего деда. У него была целая коллекция
фотографий военной поры, а одна из них была увеличена до половины моего
роста и постоянно висела в гостиной дома моей милой "мачехи".
На фотографии стоял дед, деда Вася и еще трое офицеров их группы. Все
— Герои Советского Союза. Мой дед — трижды. Посмертно. На всех пятерых
пятнистая форма гитлеровского десанта. У всех пятерых рукава курток
десантников закатаны до локтей и такие типичные — белобрысые эсэсовские
физиономии с трофейной хроники. У всех пятерых — Железные Кресты за разные
подвиги. У моего деда — Рыцарский Крест с Мечами и Дубовыми Ветками, -
эквивалент Золотой Звезды Героя для "наших" с той разницей, что "Рыцарский
Крест" полагался лишь Баронам по Крови.
Они сидели на обломках какой-то мраморной - то ли колонны, то ль --
статуи. И на соседней колонне черной краской написано: "Привет Фатерлянду из
солнечной Греции. Мы сели на Крит!" Разумеется, - по-немецки. Слово "сели"
было употреблено именно так, как по сей день его применяют немецкие
парашютисты.
Сели, закрепились и пять дней подряд отбивали атаки греков и англичан,
не выпустив несчастных из окружения и не потеряв ни единого офицера. Всех -
к Крестам за сей подвиг. Всем повышения по линии немецкого Абвера. И
Благодарности за сие от нашего Разведуправления. Май 1941 года.
Героями Советского Союза все пятеро станут позже. Именно потому, что в
тот майский день их за проявленный героизм возьмут в Абвер. Жизнь --
странная штука. Запутанная.
Ну, да я — отклонился. Суть дела в том, что у деда Васи помимо моей
милой мачехи был и сын. Сычев Валерий Васильевич. Скажем так, - высший
офицер некоей забавной конторы. Глубокого Бурения — так сказать. А у дяди
Валеры в свою очередь сын. Сычев Александр Валерьевич. Для меня — просто
Сыч.
Сыч был старше меня на три года и во всем вел себя - как старший брат.
И в то же самое время — капельку оруженосец. "Деда Вася" невольно приучил
его, что мой дед - Граф, а Сычевы — так. Из "служивых". А стало быть --
должны слушать. В общем, - я слушал Сыча, потому что он был сильнее и
старше. Он, - потому что я — Граф.
А теперь — про футбол. Стоило мне поступить в Универ, - как я с подачи
Сыча оказался неважно где, с тою разницей, что нас "пасла" не милиция, но
как раз эти самые — из "Бурений".
И вот однажды Сыч раздобыл красно-белые шарфы с шапочками и мы пошли
"погулять". В общем, одному из наших попали палкой с гвоздями по лицу.
Развалили щеку до черепа. Я-то парня не знал, говорили, что он филолог, да
кто ж его знает, мы сами - первокурсники. В общем, когда мы их добили, Сыч
взял эту дубину с гвоздями и пару раз шарахнул ее хозяину по заднице. А
потом промеж ног, чтоб знал, как Родину любить.
Затем мы сложили этих гадов у ментуры и звякнули дежурному. Пусть
разбирают. И вот тут - загвоздка. Пока поход, пока драка, спартаковские
шарфы — хороши. А вот когда парню попали гвоздем... "Спартак" как раз
вернулся в высшую и Москва встала на уши. Красно-белые вышибали красно-синих
и бело-голубых из кабаков. Возвращались, так сказать, "к границам семьдесят
пятого года". Так что менты на всех фанатов смотрели волками. А на
красно-белых...
Филолога нужно было к хирургу, а в любом травмпункте по Москве — пост.
Увидят наши шарфики-"петушки" - цоп и аля-улю...
Тут я вспомнил Хирурга. Ленка представила нас друг другу на одном
сэйшене. Одной девке с "колеса" стало не по себе, и он откачал ее в
полминуты. Короче, я его знал, он знал меня, а самое главное - я знал, что у
него сегодня дежурство в мединституте!
Я шепнул Сычу, его псы бросились на шоссе и тормознули целый автобус.
Мы с Сычом затащили в него истекающего кровью филолога и назвали адрес и
цену. А Сыч уже из окна заорал, что Паша-"опарыш" за старшего и чтоб все - в
общагу. Пусть вытряхивают баб из постелей, возьмут ящик белой в оперкомнате
и раскрутят Гочу на "сушняк". Сегодня ночью - большая пьянка, в конце -
драка. Завтра все синяки — на это списать.
Автобус довез нас до институтской больнички, мы отдали - сколько
обещано, и водила пожелал нам удачи.
Мы вошли в приемный покой и нам навстречу - Хирург. Увидал нас, сделал
квадратные глаза и цедит:
- "Не знал, что ты - фанат".
Я отвечаю:
- "Пошел ты! Просто сегодня — двадцатое. Апреля. Вся мразь стеклась в
город. Не в костюмах же нам ее привечать?!"
Так Хирург, как дурак, уставился на календарь. Я уж решил, что он не
понял, да тут вылетает такой старикашка. Сам низенький, морда вредненькая,
пенсне, как у Чехова, в жилетке, лысый, шнобель такой, что рядом с ним клюв
нашего Хирурга - курносый. Вылетает и противным-препротивным голоском:
- "Фанаты? А ну - пошли отсюда..."
Тут Хирург цепляет дедушку за рукав и говорит:
- "Это не фанаты. Я их знаю. Это у них — как камуфляж".
Тогда дедок вперивается в Хирурга и говорит:
- "Война кончилась лет - сорок назад и я..."
А Хирург ему промеж глаз:
- "Война не кончилась. Сегодня двадцатое апреля. И сегодня они — прямо
с войны..."
Дед поворачивается и тоже, как дурак, на календарь. А потом как заорет:
- "А вы что здесь стоите? Вы же - врач! В перевязочную больного! В
перевязочную".
Сыч поволок филолога. Хирург побежал указывать путь, а я остался с
дедком. Неудобно оставлять его одного. Он снял свое пенсне, посмотрел на
меня близорукими, огромными глазами и протягивает белоснежный платок:
- "У Вас кровь, молодой человек".
Я утерся шарфом, посмотрел и порадовался, что он красно-белый - все не
так заметно. Он подержал в руках платочек и говорит:
- "Знаете, похоже, я безнадежно стар. Начинаю упускать какие-то вещи.
Так и не довелось сходить на футбол. Представляете?"
Я улыбнулся, поморщился из-за губы и отвечаю:
- "Мне — тоже..."
А он смотрит дальше и спрашивает:
- "Раз Вы не фанат, подарите мне свой шарф. Мне очень надо".
Я гляжу на свой красно-белый шарф, а он уже наполовину совсем красный.
Я отрицательно качаю головой:
- "Не могу. "Спартак" - чемпион. А вот шапочку — ради Бога".
Нахлобучил я ему свой красно-белый петушок и дед стал похож на
маленького пионера. Всем ребятам - примера. Он, так и не одев свои очки,
ушел, а вместо него пришел Сыч.
Филолога нам вернули под утро. У деда были золотые Руки. У парня потом
не осталось и шрама!
А через неделю отловил меня Сыч, а глаза у него... Я спрашиваю:
- "Что с тобой?"
- "Промашка вышла. Это оказались - не те. То ли панки, то ль -
металлисты. Не те, понимаешь?"
Я чуть не сел. Едрена репка, а мы их — так... Тут я вспомнил,
разозлился и говорю:
- "А чего ж у них свастики на цепях?!"
- "Так говорят, это - не свастика! У нее рожки в другую сторону, а в
темноте..."
Тогда я взял Сыча за грудки и очень внятно сказал:
- "Ежели на козлах свастика, мне по фигу в какую сторону загнуты ее
рожки. Их рога я загну в ту сторону, какую положено. Загну, загибал и
загибать буду. Вот такой я тупой и непросвещенный".
Сыч сразу приободрился и говорит:
- "Там один на гвоздь налетел. Ему теперь девочки без нужды".
Я просто пожал плечами:
- "Так лед-то какой на улице! Мало ли кто поскользнется... Сидел бы
дома, раз не умеет гулять!"
А через месяц Оленьке пришла пора срочно почиститься. Мы с Сычом и
будущей Сычевой женой привезли ее к Хирургу, и он с подозреньем спросил:
- "Твое?"
Я даже обиделся:
- "Мое бы у меня выросло. Девка больно хорошая".
- "Его?"
- "Да пошел ты! У него его тоже бы выросло. Скоро вырастет. Сам гляди".
Хирург глянул на серую Ольгу, на нас - и забрал ее. А когда сидели и
ждали, пока она отлежится - раздавили на четверых. Так и подружились.
Раньше-то я его знал лишь как Ленкиного старшего брата. Я тогда спал с ней.
И думал — жениться. Мы все так думали.
Так что, не берите в секретарши девчонку, коя знает вас, как
облупленного. Не заводите от нее дочерей. А самое главное — не дружите с
Хирургами, ежели его родная сестра родила вам дочурку в ваше отсутствие. И
никогда не дарите спартаковских "петушков" деду той самой девчонки, с коей
вам сладко спать. Можно поставить себя в дурацкое положение. На всю жизнь.
Да, - на другой год мы опять собрались в апреле. Походили, поорали:
"Спартак" - чемпион!" - зашли к Хирургу, сказали, чтоб шел спать, или с нами
- пить. Он пошел с нами.
В третий год я уже пошел с Ленкою. Сама напросилась. Опять - никого.
Даже скучно. Завалили всей толпою к Хирургу и устроили сабантуй прямо у него
в перевязочной. Никто не удивился и не спросил - кто мы и откуда. Мы не
удивились, что в перевязочной средь ночи столько врачей. Да - сестричек.
А потом мы выросли и перестали бродить по апрельской Москве. Да и зачем
бродить? Тихо у нас. Тихо и покойно. По-крайней мере - двадцатого апреля.
Сами понимаете - ледок. Бродишь ночью - как бы не поскользнутся.
Хе
Патриарх
The Hierophant
Le Pape
Der Grossmeister
Цикл Воли — Развитие
Москва — 1937 год
Мы шли в ночи и было слышно, как звенят подковками у нас сапоги. Город
— похоже что спал, а скорей всего — притворялся.
Стояла густая августовская ночь и окна москвичей были распахнуты.
Обычных москвичей. Нас вел старый Палыч, коий всю дорогу внимательно смотрел
на раскрытые окна. Ежели какое-то из окон было заперто, он молча показывал
на него пальцем, Леша включал потайной фонарь, а Володя отмечал координаты
окна.
В такую жаркую ночь за этими закрытыми окнами прятались "Враги Народа".
Они, наверно, шептались друг с другом и говорили всякие гадости — про Нас,
Нашу Родину и самого Товарища Сталина.
Здесь — в центре города это была одна из самых верных примет. Бывших
хозяев всех этих домов постреляли в дни Революции и теперь в их просторных,
светлых квартирах и комнатах жировала пролетарская, да жидовская грязь,
всплывшая в дни мятежа. И мы — шли ее чистить. И вся эта грязь и мразь
слышала, как гремят подковками в притаившемся городе наши кованые сапоги и
— в штаны делала себе от ужаса.
Сперва — делала, а стоило нам пройти, сразу же начинала шипеть нам
вслед. А чтоб не слышали мы ее мерзкого шипа, закрывала окна на все
шпингалеты с задвижками. Она не знала, что — закрытое окно — Примета. По
возвращении мы пересчитаем виденные нами закрытые окна и будем знать — куда
идти в другой раз.
Правда, теперь примета сия стала терять прежний смысл. Все чаще за
закрытым окном была уже опечатанная нами комната. То есть — не нами, но -
другой ротой. Правда, именно моя рота выявила и взяла больше всех — этой
сволочи.
Остальные ленятся и выезжают на задержания на машине. А при звуке наших
машин окна захлопывают — самые добропорядочные обыватели. Поэтому мы любим
идти пешком.
С нами — старый, бывалый "следак" Виктор Палыч. Отсидел в двадцатых --
сколько положено, а потом был взят нами во "внештатники". Знает и помнит
былую Москву, как облупленную. А еще хлеще знает и помнит всех этих бандюков
с горлопанами, что устроили тогда этот переворот. Его позиция простая и
правильная:
"Бандиты будут сидеть, иль — лежать, - в зависимости от статьи. Урки
должны гнить на нарах, а не жрать ананасы в Кремле".
Я с ним согласен. Когда мы берем нового бандюка, они же все — пьяные в
дым, катаются в ногах, да блажат про то, что они — большие дружки Товарищу
Сталину. А у меня в голове: "Не обращай внимания, Аннхен. У дочери
настоящего Рыцаря нет ни нервов, ни — трясущихся рук! Ты сбилась. Раз-и,
два-и..." - а потом, как кричали мама с сестрой.
Мы у этих скотов — хотя б матерей, да сестер на насилуем. Пуля в
голову и — весь сказ. Вы не поверите — как рыдает, да плачется вся эта
мразь, когда ее выводят на улицу... Ворье. Быдло.
Сладко было вам спать в постелях расстрелянных, да вкусно жрать из
чужой тарелки с вензелем, - пора платить по счетам. Сукины дети. Всех
найдем. Всех сыщем...
Я часто думаю, - как, почему мне так повезло? Видно, есть все же Бог --
коль дал он и мне, и ребятам моим поквитаться за всех наших. Вон — Вася
Сычев. Батя его был унтером погранстражи. "Тамбовский волк", - как их все
называли. Они, - все те, кто из деревни Антоновки — все звались "тамбовские
волки". Их деревня в незапамятные времена принадлежала графу Бенкендорфу.
Ну, - тому самому. Шефу и создателю жандармского Корпуса, да Начальнику
Тайного Управления. Царской разведки, да — контрразведки проще сказать. Так
чтоб — в деле сием "лишних" не было, - он всем своим крепостным из Тамбова
— вольную дал и просил "Служить Отечеству" на границе. Сказал: "Границы
России должны стеречь — русские". Они и — стерегли. Все урки их только
лишь "тамбовскими волками" и величали.
А когда стряслась Революция, вчерашние урки нагнали огромную армию к
небольшой деревне Антоновке и устроили провокацию. А потом обычных крестьян
— газами. Да бабам штыками животы — вспарывать. Чтоб, говорили: "Извести
все волчье семя!"
Васька-то тогда — совсем малый был. В каком-то стогу схоронился.
Своими ушами слыхал, как его мать, да сестер — сперва ... А потом — живых
еще на куски резали. Пока маленький был — на всю нашу колонию по ночам
орал: "Тухачевский! Бегите! Жиды идут!"
А его никто и не пытался удерживать — все такие. Когда пришла весть о
том, что завтра будем брать Тухачевского, Васька перед начальниками на
коленках стоял — просил взять его в команду, - в харю этой гниде — хотя бы
раз плюнуть. Не взяли.
Побоялись, что он вгорячах кокнет красную сволочь, а того нужно было --
хотя б на суде еще целым народу представить. Вот после приговора, - перед
казнью сказали: "Пожалуйста!" Поэтому и трупы всех этих никому уже не
показывали. Отводили мужики душу. По всей программе отводили.
К примеру, - трое-четверо держат гада с кляпом во рту, а еще двое
расстелят на столе бабу там, иль — дочку задержанного и — давай во все
дыры! Она, конечно, орет, а ему — "Вот так же и моя мамка/сестра/тетка
орала! Это тебе — Божья Кара, красная сволочь!"
В общем, - что захотят с бабами, то и — сделают, а бывшего "краскома"
— ни-ни! Еще в учебке всем нам вдолбили, - ежели человека мучить физически,
это ему легче, чем на его глазах — его любимых, да близких. Так что --
"покажут кино" по полной программе, а когда у него глаза побелеют, да станет
он просить — чтоб его вместо баб, лишь тогда и выводят и — пулю в затылок.
Да так, чтоб последнее, что он в жизни слышал - как его жена с дочкой орут
благим матом.
Не-ет. Ни самого Тухачевского, ни Якира, ни — Уборевича — никого из
их банды мы и пальцем не тронули. Баб — да. А самих скотов — нет. Чтоб они
сими криками на том свете до самого Страшного Суда — Вечность мучились. Эта
сволочь небось подзабыла, как орали тамбовские бабы, да --
барышни-институтки в их кровавых застенках. Так, - чтобы память им освежить
— мы их собственных баб у них на глазах...
Знаете, почему нас всех подобрали? Ради Мировой Революции. В те годы
многие большевики бредили Мировой Революцией. А как ее сделать, не имея
разведки, да глаз и ушей за кордонами? Бывшие царские агенты отреклись от
Советов, новые — сиволапые "горели", стоило им пересечь границу хотя бы
Польши!
Так что — вся разведка тех лет была из жидов, сочувствующих новой
Власти. Всем бы она была хороша, ежели бы не — национальный вопрос. А так
уж вышло, что в Политбюро одна из групп разругалась со всеми прочими и в
ней-то жидов — как раз не было!
Что делать, - ежели — даже придя к Власти, останешься "глух и слеп"?!
Вот тогда-то один из них и обратил внимание на нас — беспризорников. Да не
простых беспризорников, но владеющих языками, начатками игры на рояле, да
благоприобретенной привычкой "не сутулиться" и "не носить вещи мешком". Раз
будущим разведчикам предстоит работа среди "буржуев" — лучше, когда у них
буржуйское воспитание.
Конечно, - после того, что произошло — не много осталось ребят с
подобными данными на Руси. Так что нехватку дополнили такими, как Вася
Сычев. Тамбовскими, ярославскими, да кронштадтскими... Господи, сколько же
Крови в те годы пролилось на Руси. Сколько горя все мы пережили. Сколько
счетов накопилось ко всей этой сволочи!
Другой вопрос, - как сделать так, чтобы мальчики у коих отняли почти
все — служили не за Страх, а за Совесть. Очень просто. Каждому дают по
нагану и учат стрелять, и не знать промаха. Награда одна — когда придет
день, найти убийц сестры, отца, или — матушки и — не промахнуться. Не
вдаваясь в подробности, доложу...
За Товарища Сталина я сегодня — кому угодно глотку перегрызу. За то,
что пару лет назад он лично дозволил мне отправиться в Петрозаводск и
вскрыть там целую троцкистскую банду из действующих и бывших членов ЧеКа. В
детстве я мечтал, как они будут орать...
Я подрос. Они не орали. Орали их бабы... Теперь я готов на все для
Товарища Сталина.
Мы идем душной, августовской ночью по притихшей Москве. Все окна --
темны и лишь в одной горит огонек. Там кто-то бегает, слышны какие-то крики.
Это — там, где нас ждут. Палыч любит позвонить по телефону перед выходом.
Эти суки должны знать, что мы к ним идем и делать в штаны от ужаса.
Вдруг впереди хлопают выстрелы. В последние дни это у них - мода пошла.
Стреляют в собственных жен, да детей. Что любопытно, - самим в себя
выстрелить пороху нет. Что забавно — руки трясутся и по жене, да детям они
промахиваются. (По нашим-то матерям, да сестричкам они — не
промахивались...)
Мы их не удерживаем. Это здорово, - прийти к такой гниде, а она --
пьяная в дым и рыдает над только что пристреленной им же самим женою, иль
доченькой. Еще лучше, ежели наш штатный доктор — эту бабу, иль девку потом
вылечит.
Объявляешь ему приговор, а потом с улыбочкой говоришь: "Жена ваша к
счастью — не умерла. Хотите посмотреть, да послушать?!" — и тут же кляп
ему в рот и представление, как его телка нашим "подмахивает".
В общем, - здорово.
Мы подымаемся в квартиру, нас уже ждут дворник, да управдом. С улицы
слышен звук подъезжающего "воронка". Я спрашиваю у дворника, - все ли дома
— по списку? Он в ужасе трясет бородой, шепчет:
- "Младшенькой-то — четыре! Может, - ее в детский дом?"
Я с интересом смотрю на него. (Разумеется, - такую малышку — прямиком
в детский дом. Но ему об этом не положено знать. А на будущее... Редкий
человек отважится задать подобный вопрос мне — чекисту. Надо запомнить его.
При случае — предложить работу у нас — в органах. Хороший человек теперь
— редкость. Смелый — тем более.)
- "В ордере указано - всех. Разберемся. Мы не караем детей".
Дворник успокоено кивает в ответ. А мы начинаем нашу работу. Мы --
наводим Порядок. Бандиты, да урки должны гнить в земле, или — на Колыме. И
все их бандитское семя.
Ни одно преступление, совершенное в дни Революции, не останется
безнаказанным. Ни одна мразь не посмеет покойно спать на всем наворованном.
И за это за все — Спасибо Товарищу Сталину.
При случае — Я Умру за Него.
