Василий Григорьевич Ян. Чингиз-хан (Книга 2)
страница №6
...ов и почтовую повозку и прошу тебя,учитель, не страшаясь многих тысяч ли", направиться ко мне.
Не думай о дальности и размерах песчаных степей, а пожалей мой народ. Или
же, из милости ко мне, сообщи мне средство для продления жизни.
Надеюсь, что ты, познав сущность великого "дао" - сочувствуешь всему
доброму и не будешь противиться моему желанию. Посему настоящее наше
повеление должно быть тебе вполне ясно".
С таким письмоя в руках Лю-Чжун-Лю отправился в далекий путь через степи
и горы. Он мчался, торопясь выполнить каганскую волю, быстро меняя на
станках лошадей. Наконец, прибыв в Китай, он добрался до высоких гор, где в
глухом ущелье разыскал престарелого мудреца, изможденного и едва прикрытого
ветхим рубищем. Это был знаменитый Чан-Чунь. Прочтя письмо Чингиз-хана он
сперва наотрез отказался поехать к нему.
Затем он написал ответ, который Лю-Чжун-Лю отослал с нарочным гонцом к
великому кагану, сам же остался возле отшельника, боясь гнева кагана и еще
надеясь убедить Чан-Чуня. Вот что писал китайский мудрец:
"Стремящийся к "дао", смиренный житель гор Чан-Чунь получил недавно
высочайшее повеление, прибывшее издалека. Да, весь бездарный приморский
народ китайцев из-за своей надменности неразумен. Представляя себе, что в
делах жизни я туп, в отношении изучения "дао"я нисколько не преуспел,
всевозможными способами трудился, не умер, а состарился, и что хотя слава
обо мне распространилась по разным государствам, но по святости я ничуть не
лучше обыкновенных людей,- то от всего этого я только мучаюсь стыдом.
Тайные мысли ведь кто ведает?
Сперва, получив необычайное письмо, я хотел скрыться в горах или уйти на
море, но потом решил противиться твоему повелению и счел необходимым
отправиться в путь и бороться со снегами, чтобы представиться государю,
которого небо одарило мужеством и мудростью и превосходящему всех, кто был
в древности, так что и ученые китайцы и дикие варвары все покоряются ему.
В путешествии ветер и пыль беспрерывны, небо омрачено тучами, а я стар и
слаб, не могу выдержать больших трудностей и боюсь, что до тебя по такому
длинному пути я не доеду.
Если же я и прибуду к тебе, владыке народов, то решать военные и
государственные дела в моих ли силах? Поэтому прошу милостиво указать:
должно ли мне ехать, или нет? Вид мой высохший, тело истощенное.
Ожидаю решения.
В год Дракона, в 3-ю луну".
Когда Чингиз-хан получил это письмо, он весьма обрадовался, щедро
наградил гонца и ответил новым письмом:
"Кто приходит под мою руку, тот со мной.. Кто уходит от меня, тот против
меня. Я применяю воинскую силу, чтобы со временем после больших трудов
достигнуть продолжительного покоя. Я остановлась только тогда, когда все
сердца вселенной покорятся мне. С этой целью я проявляю грозное величие,
находясь всегда в походе среди непобедимых воинов. Я знаю, что ты можешь
легко отправиться в путь и прилететь ко мне на журавле. Хотя равнины пути и
беспредельны, но уже недолго мне ждать, чтобы увидеть посох твой. Поэтому я
отвечаю на твое послание, чтобы тебе были видны мои мысли. О прочем не
распространяюсь".
Глава третья. СДЕЛАЙ МЕНЯ БЕССМЕРТНЫМ!
Получив от великого кагана второе письмо, китайский мудрец согласился
отправиться в далекий путь. Он наотрез отказался ехать в караване вместе с
прекрасными дворцовыми певицами и танцовщицами, которых одновременно
посылали из Китая Чингиз-хану. Поэтому ему была дана особая охрана из
тысячи пехотинцев и трехсот всадников. Чан-Чунь взял с собой двадцать своих
учеников; из них один писал подробный дневник, занося в него изречения и
стихотворения учителя .
Чан-Чунь ехал не спеша и всюду в городах останавливался. Монгольские
начальники городов (даруги) устраивали ему торжественные приемы и
предлагали обильные угощенья, от которых мудрец отказывался, питаясь только
рисовой кашей и плодами.
В пути Чан-Чунь постоянно писал стихи. Когда он проезжал монгольские
степи, он изложил свои мысли в таких строках:
Куда б ни метнулся взор,
Не видно конца горам...
Потоки стремятся с гор,
И всюду - простор ветрам!
И думы мои поют:
"От первых земли времен
Зачем проходили тут
Стада кочевых племен?
Как в древние дни, едят
Они заповедный скот,
Не наш их чудной наряд,
Не наш и обычай, не тот!
Не знают письмен они,
Как дети, просты душой...
Беспечно текут их дни,
Довольны они судьбой!"
Дорога равниной пустынной шла,
И труден был каждый шаг.
Озера синели, как из стекла,
Поблескивал солончак.
Не встретишь здесь путника целый день,
Меж этих бугров немых...
Спеша пронесется рай в год, как тень,
Наездник из стран чужих.
Ни гор, ни деревьев не встретит взор,
Покрыты травой холмы...
Из меха племен кочевых убор
В дни лета, как в дни зимы.
Здесь рис не родится, и весь народ
Питается молоком,
И весело каждый с собой везет
Из войлока утлый дом...
Через два года со дня выезда Чан-Чунь прибыл к реке Джейхун и близ
Термеза переправился на другую сторону. Там его встретил личный лекарь
Чингиз-хана. Мудрец подарил ему стихи, написанные по поводу окончания
долгой дороги, и сказал:
- Я горный дикарь, прибыл в военный лагерь великого кагана только для
того, чтобы ему сказать важные слова. От их исполнения станет счастливой
вселенная. Стихи Чан-Чуня были следующие:
Издревле прославлена светом
Восьмая луна!
Рассеялись тучи,
Стих ветер,
И ночь ясна.
Через весь небосвод
Перекинут серебряный мост,
На юге
Драконы
Взыграли от блеска звезд!
И с башен высоких
Доносится радостный звон:
Все праздник справляют,
Как то повелел закон!
И льется вино,
И поет своп песни певец...
А берегом тихим
Усталый бредет мудрец...
К могучему хану
Бесстрашно направил он путь,
Чтоб демон
Смирился кровавый
И дал вздохнуть!
(Китайцы, считая корову священным животным, не ели коровьего мяса, не
пили молока. Питание монголов поэтому им казалось странным. Восьмая луна-по
китайскому календарю, месяц сентябрь, когда китайцы устраивают веселые
празднества по случаю конца полевых работ.)
Проехав через опустошенный город Балх, где был слышен только лай голодных
собак, так как жители разбежались, Чан-Чунь через четыре дня дороги по
горам прибыл в лагерь Чингиз-хана, к его желтому шатру, стоявшему над
крутым обрывом.
В сопровождении наместника в Самарканде Ахайя-Тайши, который знал
китайский и монгольский языки, Чан-Чунь явился к грозному владыке. Так как
все "даосы", являясь к китайскому владыке, никогда не становились перед ним
на колени и не били земных поклонов, то и Чан-Чунь, войдя в юрту кагана,
только наклонился и сложил в знак почтения ладони.
Перед великим каганом стоял высохший старик бронзового цвета, обожженный
зноем и ветрами, с выпуклым лбом и белым пухом на затылке. Он казался нищим
в веревочных сандалиях на босу ногу и ветхом плаще, но он спокойно и без
страха смотрел на "владыку вселенной", затем опустился на ковер,
Чингиз-хан, темнолицый, с рыжей поседевшей бородой, с черной круглой
шапке с большим изумрудом и тремя лисьими хвостами, падавшими на плечи,
сидел на золотом троне, подобрав ноги. Он всматривался немигающими,
зеленоватыми, как у кошки, глазами в старого мудреца, дряхлого и нищего, от
которого теперь ожидал своего спасения. Чингиз-хан был, как и его гость, в
простой холщовой черной одежде, и у него волосы бороды также были покрыты
белым инеем старости, но пути у каждого были разные. Китайский мудрец
уединялся от людей в пустынные места, всю свою жизнь посвятил изучению
наук, отыскивая тайну спасения людей от болезней, страданий, старости и
смерти, и приходил на помощь ко всем, кто к нему обращался с мольбою. Каган
же всегда был вождем огромных армий, посылал воинов на истребление и гибель
других народов, все его победы достигались смертью десятков тысяч людей.
Теперь, когда подошли последние годы жизни, теперь от этого изможденного
отшельника зависело, чтобы Чингиз-хан снова стал молодым и сильным и
навсегда избавился от цепких рук идущей по следам кагана смерти, которая
готовилась обратить его, сильнейшего на земле, в прах и небытие. Оба
старика долго молчали. Потом Чингиз-хан спросил:
- Благополучен ли был твой путь? Всего ли тебе было достаточно в тех
городах, где ты останавливался?
- Сначала меня снабжали всякой едой в изобилии,- ответил Чан-Чунь.- Но в
последнее время, когда я проезжал земли, где побывало твое войско, всюду
еще были видны следы битв и пожаров. Там добывать пропитание было трудно.
- Теперь ты будешь иметь все, что захочешь. Приходи каждый день к моему
обеду.
- Нет, мне не нужна такая милость! Горный дикарь живет подвижником и
любит уединение.
Слуги принесли кумыс, мудрец от него отказался. Каган сказал:
- Живи у меня по своей воле, как хочешь. Мы позовем тебя для особой
беседы. Разрешаем идти.
Чан-Чунь поднялся, сложил ладони, помахал ими в знак почтения и вышел.
Вскоре монгольское войско двинулось обратно на север через земли
Мавераннагра. Во время пути Чингиз-хан не раз присылал мудрецу виноградного
вина, дынь и разной еды.
Через реку Джейхун войско быстро перешло по искусно построенному на
ладьях пловучему мосту и направилось в сторону Самарканда.
Раз во время остановки Чингиз-хан послал Чан-Чуню извещение, что поздно
ночью он его ждет для важной беседы.
Когда шум лагеря стал затихать и все сильнее слышались трели лягушек,
Ахайя-Тайши провел мудреца Чан-Чуя мимо неподвижно стоявших часовых в
желтый шатер великого кагана.
По обе стороны золотого трона, в высоких серебряных подсвечниках, горели
толстые восковые свечи. Чингиз-хан сидел, годобрав ноги, на белом войлочном
подседельнике, и от круглой лакированной шапки с черными лисьими хвостами
лицо его было в тени, только глаза горели, как у тигра.
Возле него на ковре сидели два секретаря, знающие монгольский и китайский
языки.
Чан-Чунь опустился на ковер перед троном и сказал:
- Я дикарь гор и уже много лет упражняюсь в "дао" - учении о наиболее
прекрасном и возвышенном. Я люблю пребывать только в очень уединенных и
тихих местах, люблю бродить по пустыне или там стоять размышляя. Здесь же,
близ царского шатра, постоянный шум от множества воинов, их коней и
повозок. От этого мой дух неспокоен. Поэтому не будет ли мне дозволено
ехать по своей воле то впереди, то позади твоего шествия? Для горного
дикаря это будет большой милостью.
- Пусть будет, как ты желаешь,- ответил каган. Потом он спросил: -
Объясни мне, что такое гром? Правду ли говорят мне колдуны и главный шаман
Бэки, будто гром - это рычание живущих на небе за облаками богов, когда они
гневаются на людей? А гневаются они тогда, когда люди в жертву им приносят
не черных животных, как полагается, а животных другого цвета. Верно ли это?
- Небо гневается на людей не за приношения, обильные или скудные,-
ответил Чан-Чунь.- Гневается небо и не за то, что ему приносят в жертву
баранов или лошадей не черных, а рыжих, пегих или белых. Я также слышал
ошибочные слова твоих шаманов, будто летом людям нельзя мыться в реках или
стирать в воде одежды, катать войлоки или собирать грибы,- из-за всего
этого будто бы небо очень гневается и посылает на землю грозу с молниями и
громом... Вовсе не в этом состоит неуважение людей к небу, а в том, что
люди творят много преступлений... Я, горный дикарь, читал в древних книгах,
что из трех тысяч различных человеческих преступлений самое гнусное -
непочтительность к своим родителям... Много раз я замечал в пути, что твои
подданные недостаточно уважают своих родителей: сами объедаются на
пиршествах, а старых отцов, матерей и дедов морят голодом. И вот за то, что
бессердечные сыновья и дочери оскорбляют своих родителей, праведное небо
обрушивается на людей, карая их молнией и громом. Позаботься, государь,
вразумить и исправить твой народ.
- Мудрец говорит дельно! - заметил Чингиз-хан и приказал писцам записать
слова Чан-Чуня и по-монгольски, и по-китайски, и по-тюркски, чтобы издать
особый закон о почтительности к родителям .
Когда на золотых блюдах были поданы разнообразные кушанья и Чан-Чунь взял
только горсть вареного риса и немного вяленого винограда, каган спросил:
- Святой мудрец! Давно я хочу узнать, нет ли у тебя такого лекарства,
чтобы старого сделать молодым, чтобы слабому влить новые силы? Не можешь ли
ты сделать так, чтобы дни моей жизни текли непрерывно, всегда и не знали бы
остановки, как беспрерывно текут воды большой реки? Нет ли у тебя лекарства
сделать человека бессмертным?
Чан-Чунь опустил глаза и молча соединил концы пальцев.
- Если у тебя сейчас нет такого лекарства,- продолжал Чингиз-хан,- то,
может быть, ты знаешь, как приготовить такое лекарство? Или ты укажешь
другого мудреца и волшебника, которому открыта тайна, как сделаться
бессмертным? Если ты приготовишь для меня такое лекарство, чтобы я мог жить
вечно, то я дам тебе необычную, небывалую награду: я сделаю тебя нойоном и
правителем большой области... Я дам тебе конскук, торбу, полную золотых
монет... Я подарю тебе сотню самых красивых девушек из разных стран!
Чан-Чунь, не отвечая и не подымая глаз, стал дрожать, точно от сильного
холода. А каган продолжал соблазнять его:
- Я выстрою на твоей горе небывалой красоты дворец, какой можно видеть
только у китайского богды-хана, и в этом дивном дворце ты будешь размышлять
о возвышенном... Мне даже не нужна молодость. Пускай и останусь таким
старым и седым, как сейчас, но я хочу много лет, не видя конца, держать на
своих плечах великое монгольское государство, которое построил я сам,
своими руками...
Каган молчал и горящим, пристальным взглядом впился в изможденное лицо
мудреца. Тот съежился и, косясь на грозного кагана, заговорил тихо:
- На что мне золото, когда я люблю горы, тишину и размышления? Могу ли я
управлять целой областью, когда я не знаю, как управлять собой? Всех
прекрасных пленных девушек выдай замуж за благонравных юношей. Мне не нужно
дворца,- размышлять я могу, стоя на камне... Я изучал все мудрейшие книги,
какие были написаны самыми знаменитыми китайскими учеными, и для меня
больше нет тайн. Я могу сказать тебе точную истину: есть много средств,
чтобы увеличить силы человека, излечивать его болезни и оберегать его
жизнь, но нет и не было лекарства, чтобы сделать его бессмертным.
Задумался Чингиз-хан и, опустив голову, долго молчал. Перестали скрипеть
тростинки писцов, заносивших в книги слова разговора. Слышно было только
потрескивание оплывших восковых свечей. Наконец каган сказал:
- У наших монгольских стариков есть поговорка: "Говорящий правду умирает
не от болезни",- кто-нибудь от злобы прикончит правдивого раньше времени...
Потому-то все люди стараются нагромоздить горы лжи... А ты, мудрый старик,
проехавший десять тысяч ли, чтобы повидать меня, ты один не побоялся
сказать правду, что средства стать бессмертным - нет! Ты чистосердечен и
прям. Если у тебя есть просьба - говори! Обещаю ее исполнить. Чан-Чунь
соединил ладони и склонился перед каганом.
- У меня просьба только одна, и я приехал через снега, горы и пустыни,
чтобы сказать ее тебе,- прекрати свои жестокие войны и повсюду среди
народов водвори доброжелательный мир!..
Брови Чингиз-хана переломились, потом сдвинулись. Лицо перекосилось.
Задыхаясь, он стал кричать так, что у писцов тростинки запрыгали по бумаге:
- Чтобы всюду водворить мир, нужна война!.. Наши старики в степи не зря
учат: "Только когда ты убьешь твоего непримиримого врага, то и вдали и
вблизи станет спокойно..." А я не разгромил еще моего старого врага,
тангутского царя Бурханя! И вторая половина вселенной еще не под моей
пятой... Могу ли я это терпеть? Хотя ты и мудрец, но твоя просьба не
деловая! Такими просьбами нас больше не обременяй!
Чингиз-хан приподнялся и, вцепившись в ручки трона, дрожа от ярости,
прошипел:
- Разрешаем удалиться!
Зиму этого года Чингиз-хан провел около Самарканда. Он не любил тесноты
городов и жил в монгольском лагере.
Сперва выпадало много дождя, так что вся земля пропиталась водой и проезд
стал труден. Потом часто шел снег, и настал такой холод, что множество
лошадей и волов замерзло и валялось по дорогам.
Мудрец Чан-Чунь жил в бывшем загородном дворце хорезм-шаха "Кек-серай",
окруженном садами. Там старец писал стихи. К нему толпой приходили голодные
поселяне, у которых монгольские воины отобрали все имущество, ско", жен и
детей. Чан-Чунь раздавал пожалованную Чингиз-ханом еду и сам варил для
просителей кашу.
Глава четвертая. ВОЗВРАЩЕНИЕ МОНГОЛОВ В "КОРЕННУЮ ОРДУ"
Когда Чингиз-хан, желая переменить стоянку лагеря, приказал войску
двинуться из Самарканда к реке Сейхун, то, по его повелению, старая царица
Хорезма Туркан-Хатун, мать шаха Мухаммеда, весь бывший гарем шаха и другие
знатные пленные женщины стояли вдоль пути следования монголов: пока все
воины не проехали мимо, они громкими голосами пели, оплакивая гибель
государства Хорезма.
В начале года Барана (1223) лагерь Чингиз-хана находился на правом берегу
реки Сейхун. Сюда по вызову Чингиз-хана прибыли на курултай его сыновья:
Джагатай, Угедэй и Тули, кроме старшего, гордого и непокорного сына Джучи.
С сыновьями, ханами и главными военачальниками Чингиз-хан совещался о плане
завоевания в течение ближайших тринадцати лет всех западных стран вплоть до
Последнего крайнего моря.
Лагерь Чингиз-хана расположен был среди садов, брошенных разбежавшимся
населением. Сюда во множестве спускались с ближайших гор кабаны. Чингиз-хан
любил охотиться на них, поражая их с коня копьем и стрелами.
Раз он погнался за дикими свиньями, его лошадь споткнулась. Хан упал, а
лошадь ускакала. Огромный кабан остановился, наблюдая за неподвижно
лежавшим перед ним Чингиз-ханом. Затем он медленно ушел в камыши. Подоспели
другие охотники, поймали и привели коня. Каган прекратил охоту и,
возвратившись в лагерь, приказал привести китайского мудреца Чан-Чуня,
чтобы тот объяснил, не было ли в этом падении Чингиз-хана перед дикой
свиньей вмешательства вечного неба? Чан-Чунь сказал:
- Все мы должны оберегать нашу жизнь. У великого кагана лета уже
преклонные, и ему надо поменьше охотиться. То, что нечистый кабан не
осмелился напасть на лежащего в болоте "потрясателя вселенной",- это знак
покровительства неба.
- Мне бросить охоту? Нет, этот совет невыполним! - ответил Чингиз-хан.-
Мы, монголы, с малых лет привыкли охотиться и стрелять с коня, и даже
старики не могут оставить эту привычку... Впрочем, слова твои я сохраню в
моем сердце.
Чингиз-хан, желая наградить Чан-Чуня, поведал пригнать стадо молочных
коров и табун отборных лошадей, но мудрец этого подарка не принял, ответив,
что может вернуться обратно в свои китайские горы в обыкновенной почтовой
повозке. Затем мудрец после прощального представления кагану отправился в
обратный путь в сопровождении своих двадцати учеников и отряда воинов.
Множество приближенных Чингиз-хана провожали старого даоса с кувшинами вина
и корзинами редких плодов. При расставании многие утирали слезы.
В год Обезьяны (1224) Чингиз-хан повел свое войско обратно в монгольские
степи.
Как старый тигр, сожравший корову, медленно возвращается в густые камыши,
в свое логовище, волоча отвисшее брюхо, так медленно подвигалось войско
Чингиз-хана, обремененное огромной добычей. Каждый воин имел по нескольку
вьючных лошадей, верблюдов и быков. Вместе с воинами следовали и стада
баранов, и скрипучие двухколесные повозки, нагруженные одеждами, коврами,
оружием, медной посудой и прочими награбленными у мусульман вещами. Тут же
и на конях, и на верблюдах, и на повозках ехали монгольские и
разноплеменные женщины и дети, и длинными, бесконечными вереницами шагали
пленные - истощенные, оборванные и босые.
Все это шествие подвигалось не торопясь, делая остановки в местах с
удобными пастбищами, так что войско провело в дороге и лето и зиму,
оставляя длинный след в виде павших ободранных коней и быков и трупов
пленных, не выдержавших трудностей пути через безводные щебнистые равнины
Центральной Азии.
Весною Чингиз-хан прибыл к своим кочевьям на реке Керулене и приказал
поставить каганский желтый шатер в становище Буки-Сучегу. Здесь он созвал
совещание всех знатнейших ханов и отличившихся полководцев и устроил
никогда еще степью не виданный богатый пир. Через три дня после этого пира
умерла молодая жена Чингиз-хана Кулан-Хатун. Молва шептала, что в этой
смерти виноваты братья кагана... А истину кто узнает?
Следующий год Курицы (1225) Чингиз-хан оставался с своих родных кочевьях
и обнародовал "Ясак", наставлял монгольский народ на "Путь разума и
довольства", как был назван сборник его поучений.
Глава пятая. ЧИНГИЗ-ХАН РЕШИЛ УМЕРЕТЬ В ПОХОДЕ
Чингиз-хан не мог оставаться спокойным, когда услыхал, что царство
непокорных тангутов снова возмутилось. Великий хан не забыл своего обещания
наказать их царя Бурханя. Он стал готовиться к походу и послал за
сыновьями, уведомив их, что сам поведет войско.
Опять прибыли три сына, кроме старшего, упрямого Джучи.
Второй сын кагана, Джагатай, правитель Маверапнагра, всегда враждовавший
со старшим братом Джучи, во время семейного совещания сказал:
- Джучи полюбил страну кипчаков больше, чем свой коренной улус. Он в
Хорезме не позволяет монголам даже тронуть кого-либо из кипчаков. Джучи
открыто говорит такие бесстыдные слова: "Старый Чингиз потерял разум, так
как разоряет столько земель и губит безжалостно столько народов". Джучи
хочет во время охоты убить нашего отца, и заключить союз дружбы с
мусульманами, отделившись от монгольской коренной орды.
Тогда Чингиз-хан загорелся яростью и отправил в Хорезм своего брата
Утчигина и верных людей с приказом, чтобы Джучи немедленно прибыл к отцу.
"Если же он откажется приехать и останется в Хорезме,- сказал Утчигину на
ухо Чингиз-хан,- тогда ты молча ударь и без упреков убей!"
Джучи послал отцу ответ, что не может выехать вследствие болезни и
остался в степи у кипчаков. А верные люди написали Чингиз-хану, что-хан
Джучи здоров, часто ездит на облавную охоту и что поэтому они остались
возле Джучи, чтобы выполнить тайный приказ великого кагана.
Джагатай выехал обратно для управления своим улусом в Самарканд, а
Чингиз-хан с двумя любимыми сыновьями, Угедэем и Тули, в начале года Собаки
(1226) повел свое войско против тангутов и достиг места Онгон-Талан-Худун.
Здесь он увидел страшный сон и стал говорить о близости смерти. Он послал
за сыновьями, которые находились в другом отряде.
На другой день на рассвете прибыли Угедэй и Тули. Когда они насытились
поданным угощением, Чингиз-хан сказал другим лицам, присутствовавшим в
юрте:
- У меня с сыновьями предстоит тайный совет. О наших заботах я желаю
переговорить с ними в полном уединении. Вы все удалитесь.
Когда все ханы и прочие люди удалились, Чингиз-хан усадил возле себя
обоих сыновей. Сперва он давал им советы относительно жизни и управления
государством, затем сказал:
- Внимательно запомните все, дети мои! Знайте, что, против моего
ожидания, настало время мозго последнего похода. С помощью покровителя
монголов, бога войны Сульдэ, я покорил для вас, мои сыновья, царство такой
необычайной ширины, что от пупа его в каждую сторону будет один год пути.
Теперь говорю мой последний завет: "всегда уничтожайте ваших врагов и
возвеличивайте ваших друзей", а для этого вы должны быть всегда одного
мнения и все действовать, как один. Тогда вы будете жить легко и приятно
наслаждаться своим царствованием. Моим наследником я оставляю, как приказал
раньше, Угедэя. Поело меня он должен быть объявлен великим каганом и поднят
на белом войлоке почета. Стойте крепко и грозно во главе всего государства
и монгольского народа и не смейте после моей смерти извращать или не
исполнять мой "Ясак". Жаль, что сейчас здесь нет моих сыновей Джучи и
Джагатая. Жаль! Пусть же не случится так, что, когда меня не будет, они
извратят мою волю, будут между собой враждовать и заведут в царстве
губительную смуту! Хотя всякий желает умереть дома, но я отправляюсь в
последний поход ради достойного конца моего воинского имени. Разрешаем вам
идти.
После этого Чингиз-хан двинулся с войском дальше. По пути правители
встречных племен и городов приходили один за другим и заявляли о своей
покорности. Один хан явился с подносом крупных жемчугов и сказал: "Мы
покоряемся!" Но великий хан, чувствуя близость кончины, не обратил на
жемчуг внимания и приказал рассыпать его в степи перед войском. Все воины
собирали, но много жемчуга потерялось в пыли, так что и потом люди искали
его и находили.
- Каждый день для меня теперь дороже подносов с жемчугами,- говорил
Чингиз-хан и был полон забот и тревоги.
Тогда царь тангутский прислал вестников к Чингиз-хану. Он их не принял, и
тангутские послы передали такие слова великому советнику кагана Елю-Чу-Цаю:
- Наш царь несколько раз восставал против великого кагана, и после того
всегда в нашу страну вторгались монголы, убивали народ и грабили города.
Нет толку в сопротивлении. Мы пришли на служение Чингиз-хану, просим мира,
договора и взаимной клятвы. Елю-Чу-Цай ответил послам:
- Великий каган болен. Пусть царь тангутов подождет пока Чингиз-хану
будет лучше.
Болезнь Чингиз-хана день ото дня усиливалась; он ясно видел близость
кончины и приказал:
- Когда я умру, то ничем не обнаруживайте моей гибели. не подымайте плача
и воплей, чтобы об этом не узнали Праги, не обрадовались и не
воодушевились. Когда же царь и жители тангутские выйдут из ворот крепостей
с дарами, бросайтесь на них и уничтожайте!
Великий каган лежал на девяти сложенных белых войлоках. Под головой была
седельная замшевая подушка, на ногах покрывало из темного соболя.
Тело, длинное и исхудавшее) казалось невероятно тяжелым, и ему,
потрясавшему мир, было трудно пошевельнуться или приподнять отяжелевшую
голову,
Он лежал на боку и слышал, как при каждом вздохе раздавался тонкий звук,
точно попискивала мышь. Он долго не понимал, где сидит эта мышь. Наконец он
убедился, что мышь пищит у него в груди, что, когда он не дышит, замолкает
и мышь и что мышь - это его болезнь.
Когда он переворачивался на спину, он видел над собой верхнее отверстие
юрты, похожее на колесо. Там медленно проплывали тучи, и раз он заметил,
как высоко в небе пролетел едва видный косяк журавлей. Доносилось их
далекое курлыканье, зовущее вдаль, в новые, невиданные земли.
Каган вспоминал, как он хотел проехать до Последнего моря, но уже на
границе Индии не выдержал жары и все его тело покрылось красными зудящими
пятнами; тогда он повернул войско обратно в прохладные монгольские степи.
Теперь, ослабевший и беспомощный, он погибает в холодной тангутской
долине между лиловыми горами, где утром вода в чашках обращается в лед. С
каждым мгновением силы покидают его, а лекари обманывают или не умеют найти
ту траву, которая поможет снова сесть на коня и помчаться по степи за
длиннорогими оленями или за желтыми непокорными куланами... Куланами?.. А
где красавица, непокорная Кулан-Хатун?.. И ее уже нет!.. Итак, прав
китайский мудрец, что средства получить бессмертие - нет!.. Каган шептал, с
трудом шевеля высохшими губами:
- Я не видел подобных страданий, когда собирал под свою ладонь
многочисленный народ голубых монгольских степей... Тогда было очень тяжело,
так тяжело, что натягивались седельные ремни, лопались железные стремена...
Но теперь мои страдания безмерны... Верно говорят наши старики: "У камня
нет кожи, у человека нет вечности!.."
Чингиз-хан забылся тревожным сном, а мышь попискивала все сильнее, в боку
кололо, и дыхание прерывалось.
Когда каган очнулся, у него в ногах сидел на коленях китаец Елю-Чу-Цай.
Такой же длинный и худой, как Чингиз-хан, этот мудрый советник не спускал с
больного пристального взгляда. Каган сказал:
- Что... хорошего... и что... плохого...
- Прибыл из страны бухарской твой переводчик Махыуд-Ялвач. Он говорит,
что там...
Каган раздраженно пошевелил ладонью, и китаец замолк.
- Я спрашиваю,- прошептал Чингиз-хан,- что хорошего... и что плохого... в
жизни сделал?..
Елю-Чу-Цай задумался. Что можно ответить уходящему нз жизни? Перед ним
внезапно пронеслись вереницей сотни образов... Он увидел голубые равнины и
горы Азии, прорезанные реками, помутневшими от крови и слез... Вспомнились
развалины городов, где на закоптелых стенах громоздились рассеченные и
распухшие тела и стариков, и детей, и цветущих юношей, а издали доносился
глухой шум громящих город монголов и их незабываемый вой при избивании
плачущих жителей: "Так велит "Яса"! Так велит Чингизхан..."
Ужасный смрад от гниющих трупов изгонял последних уцелевших жителей из
развалин, и они ютились в болотах, в шалашах, каждое мгновение ожидая
возвращения монголов и петли аркана, которая уведет их в мучительное
рабство... Одна картина вспыхнула с ослепительной яркостью. Близ стен
разрушенного Самарканда лежал на спине, раскорячив сухие длинные ноги,
большой тощий верблюд; жизнь еще теплилась в его полных ужаса глазах.
Несколько человек, почерневших от голода, отталкивая друг друга
окровавленными до локтей руками, вырывали из распоротого живота верблюда
куски внутренностей и тут же торопливо их пожирали... Лежавший безмолвно
"потрясатель вселенной" длинными костлявыми ногами и иссохшими руками был
похож на того верблюда, и такой же ужас смерти вспыхивал в его полуоткрытых
глазах. И так же возле его тела уже теснились, отталкивая друг друга,
наследники, стараясь урвать куски от великого кровавого наследства...
- Разве ты... не можешь... вспомнить?.. Скажи! Елю-Чу-Цай прошептал:
- Ты в жизни сделал много и великих, и потрясающих, и страшных дел.
Правдиво их перечислить сможет только тот, кто напишет книгу о твоих
походах, делах и словах...
- Приказываем... призвать... людей знающих, чтобы... они... написали...
сказание... о моих походах... делах... и словах... пастись... только
одни...
- Это будет сделано.
В юрте было тихо. Иногда потрескивал костер, или порыв ветра, влетевшего
через крышу, закручивал голубой дымок над костром. Опять прошипели слова:
- Что же... самое лучшее... из того... что я... сделал?
Желая утешить умирающего, Елю-Чу-Цай сказал:
- Самое лучшее из твоих дел - это твои законы "Яса". Следуя почтительно
этим законам, твои потомки будут править вселенной десять тысяч лет".
- Верно! Тогда... настанет... спокойствие... кладбища... в пустынных
степях... вырастет... тучная трава... а между могильными... курганами...
будут монгольские кони... И, помолчав, каган добавил:
- И своевольные... куланы...
Чингиз-хан лежал неподвижный, закрыв глаза, с заострившимся носом и
ввалившимися висками.
Бесшумно вошли Махмуд-Ялвач, китайский лекарь и главный шаман.
Опустившись на колени в ногах у кагана, они замерли, ожидая, когда он
очнется и заговорит. Каган открыл глаза, и взгляд его остановился на
Махмуд-Ялваче.
- Как управляет... западным уделом... мой сын... Джагатай?
Махмуд-Ялвач, благообразный и нарядный, в красном халате с белоснежной
чалмой, скрестив руки на дородном животе, склонился до земли.
- Твой доблестный сын Джагатай-хан, и все монголы-багатуры, и все
покоренные народы его удела на берегах Сейхуна и Зеравшана молят аллаха о
твоем здоровье и желают царствовать много лет.
- А как управляет... правитель северных народов... мой... старший сын..
Джучи-хан?
Махмуд-Ялвач закрыл лицо руками. Согласно монгольским обычаям, при
разговоре о смерти близкого человека неприлично упоминать обыкновенное имя
покойного, уже ставшего "священной тенью", а необходимо говорить
иносказательно, заменяя его имя другими почтительными словами. Поэтому
Махмуд-Ялвач начал издалека:
- Получивший твое погеление править северными народами объявил бекам, что
готовит великий поход...
- Против меня?
- Нет, мой великий государь! Острия копий были направлены на запад, в
сторону булгар, кипчаков, саксинов, урусов. Но поход не мог состояться, и
все воины разъехались по своим кочевьям. Как удар грома в ясный день,
великое горе обрушилось на всех!
- Объясни!
- Для ханской семьи была устроена в степи большая охота. Пять тысяч
нукеров растянулись облавой по равнине и выгнали из камышей и кабанов, и
волков, и нескольких тигров. А другие пять тысяч всадников пригнали
издалека, из степи, и сайгаков, и джейранов, и диких лошадей. Когда вечером
после охоты запылали костры и должно было начаться пиршество, нукеры не
могли найти того, кто из самых страшных боев выходил не задетым стрелами.
Его долго искали и, наконец, увидели, но как! Он лежал одинокий в степи,
еще живой, на нем не было ни капли крови, но он не мог произнести ни одного
слова, а только смотрел понимающими глазами, полными гнева...
- Неужели погиб... он...
- Погиб дорогой и самый близкий тебе багатур, покрытый славою побед,-
неизвестные злодеи переломили ему хребет.
Лицо Чингиз-хана исказилось. Руки смяли соболье покрывало. Он шептал:
- Утчигин поторопился... Большого багатура и опытного полководца уже
нет... а заменить его некем! Кто теперь... правителем Хорезма?
- Твой юный внук, хан Бату, под руководством его мудрой матери. Она
созвала нукеров и вместе с мальчиком поднялась на курган. Бату-хан сидел на
гнедом боевом коне своего отца. Горячий мальчик закричал нукерам:
"Слушайте, багатуры, победители четырех сторон мира! Ваши мечи уже
заржавели! Точите их на черном камне! Я поведу вас туда, на запад, через
великую реку Итиль. Мы пронесемся грозою через земли трусливых народов, и я
раздвину царство моего деда Чингиз-хана до последних границ вселенной... И
я клянусь также, что я разыщу и сварю живыми в котлах тех злодеев, которые
погубили моего отца!"
Чингиз-хан, потемневший и страшный, с блуждающими глазами, приподнялся на
локоть и, задыхаясь, выдавливал слова:
- Хорошо быть молодым... даже с колодкой на шее... когда впереди сверкают
победы... Но Вату еще мальчик. Он наделает ошибок... его тоже погубят!
Повелеваем... чтобы рядом с Бату... всегда был советником... мой самый
верный... барс с отгрызенной лапой... осторожный Субудай-багатур... Он его
обережет и научит воевать... Бату продолжит мои победы... и над
вселенной... протянется монгольская рука...
Чингиз-хан упал на бок. Левый глаз прищурился, правый глаз, сверкающий и
зловещий, наблюдал за сидевшими.
Опустив взоры, все долго молчали. И вспомнились слова поэта:
Четыре человека в бессилии сидели
Около могучего полководца, привыкшего побеждать.
Это были; врач, шаман, дервиш и звездочет.
При них были и лекарства, и древние заклинания,
И талисманы, и гороскоп,-
Но ни капли исцеления ни один не мог дать.
В тишине заржал конь, стоявший у шатра. Вздрогнув, все взглянули на
кагана,- его правый глаз, потеряв блеск, потускнел.
Чингиз-хан давно уже возил с собой гроб, выдолбленный из цельного
дубового кряжа, выложенный внутри золотом. Ночью сыновья тайно поставили
его посреди желтого шатра. В гроб положили Чингиз-хана, одетого в боевую
кольчугу. Руки, сложенные на груди, сжимали рукоять отточенного меча.
Черный шлем из вороненой стали оттенял побледневшее суровое лицо с
опущенными веками. По обе стороны в гроб были положены: лук со стрелами,
нож, огниво и золотая чаша для питья.
Военачальники, согласно приказу кагана, скрывали тайну его смерти и
продолжали осаду главного тангутского города. Когда тангуты вышли из ворот
города, с почетными дарами и предложением мира, монголы на них набросились,
всех перебили, затем ворвались в город и обратили его в развалины.
Завернув гроб Чингиз-хана в войлок и положив на двухколесную повозку,
запряженную двенадцатью быками, монголы направились в обратный путь. Чтобы
никто преждевременно не рассказал о смерти повелителя народов, багатуры,
пока не прибыли в Коренную орду, по дороге убивали всякое встречное
творение - и людей, и животных, говоря умиравшим:
- Отправляйтесь в заоблачное царство! Усердно служите там нашему
священному правителю!
Во время народного оплакивания прославленный багатур Чингиз-хана,
победитель меркитов, китайцев, кипчаков, иранцев, грузин, аланов и урусов,
полководец Джебэ-нойон объявил:
- Однажды "тот, кто устроил наше царство", охотился на горе
Бурхан-Халдун. В пустынном месте на склоне горы он отдыхал под старым
деревом. "Тому, кого уже нет", понравилось это дикое место и высочайший
стройный кедр, задевавший за облака. И я услышал такие его слова: "Это
место удобно для пастбища дикого оленя и прилично для моего последнего
упокоения. Запомните это дерево".
Полководцы кагана, в силу приказа, разыскали на горе указанное место, где
рос необычайно высокий кедр. Под ним был опущен в землю гроб с телом
Чингиз-хана.
Постепенно вокруг могилы разросся такой густой и дикий лес, что нельзя
было пройти сквозь него и найти место погребения, так что и старые
хранители запретного места не укажут к нему дороги.
ЭПИЛОГ
Глава первая. ЗДЕСЬ ПРОШЛИ МОНГОЛЫ
Вы, покрытые снегом горы!
Вы видели, как я сделался рабом
неверных?
Как я шел со связанными руками,
Покрывая голову от ударов кнута!
Моими слезами не трогается никто.
Одни только горы содрогаются от них.
(Из песни хивинского невольника)
По широкой дороге, ведущей на восток от великой реки Джейхун, где в
течение многих столетий проходили богатые караваны, сразу после
монгольского погрома прекратилось движение. Опустели придорожные лавчонки и
постоялые дворы, и стояли они унылые, без ворот и дверей, выломанных
воинами для костров. Завяли неорошаемые больше сады, так как некому было
прочищать арыки и проводить воду.
Странным и необычным казался молодой мрачный всадник в иноземном плаще,
одиноко ехавший по пыльному пути, где всюду валялись растасканные шакалами
человеческие кости. Вороной поджарый конь арабской крови равномерно
постукивал копытами, а всадник изредка ободрял его свистом.
- Какая мертвая пустыня! Ни человека, ни верблюда, ни собаки! - вздыхал
путник.- За весь день только два волка не торопясь пересекли дорогу, точно
хозяева этой безмолвной равнины, похожей на бесконечное кладбище... Если
так пойдет и дальше, то мой неутомимый конь вместе с хозяином скоро
растянется навеки возле этих белых черепов со следами страшных монгольских
мечей.
Темная шевелившаяся масса впереди показалась необычной. Конь фыркнул,
насторожив уши. Всадник подъехал ближе. Несколько больших угрюмых орлов
теснились над добычей, лежавшей посреди ослепительно залитой солнцем
пыльной дороги.
Всадник свистнул. Тяжело взмахивая огромными крыльями, орлы взлетели и
опустились невдалеке на ближайшие бугры. Между свежими дорожными колеями в
странном положении, точно в судорожном порыве, лежала девочка в изорванной
туркменской одежде. Орлы уже успели испортить ее лицо, еще сохранившее
нежные черты.
- Опять монгольская работа! Они хватают детей, держат, не заботясь, потом
натешась, бросают...
Взмахнула плеть, и конь поскакал. За поворотом дороги всадник нагнал
группу монголов. Две повозки на высоких скрипучих колесах, перегруженные
награбленным скарбом, медленно ехали впереди. На каждой повозке на вещах
сидела монголка в мужском лисьем малахае и овчинной шубе и монотонно
покрикивала на упряжных быков, равнодушно шагавших в облаке пыли.
Позади повозок ковыляли трое полуголых изможденных пленных со связанными
за спиной руками и шатавшаяся от слабости женщина. За ними плелась, высунув
язык, большая лохматая собака. Монгольский мальчик лет семи, с двумя
косичками над ушами, подгонял пленных, точно пастух, торопивший медленно
идущих коров.
- Урагш, урагш, муу! (Вперед, вперед, дурной!) - кричал мальчик и
поочередно стегал каждого хворостиной. Одет он был в подоткнутый за пояс
ватный халат, содранный со взрослого, на его ногах были просторные сапоги,
и, чтобы они не сваливались, маленький монгол туго перевязал их под
коленями ремешками. С сознанием важности порученной работы мальчик особенно
подгонял женщину, которая тащилась только благодаря веревке, протянутой от
повозки. Через прорехи желтого платья просвечивала ее костлявая спина с
багровыми рубцами. Женщина причитала:
- Отпустите меня! Я вернусь! Там осталась моя дочь Хабиче... Я сама
потащу ее!..
- Какую тебе еще дочь надо? - прервал старый монгол, вынырнувший на сивом
коке из тучи пыли.-Сама едва плетется на веревке, а хвалится, что потащит
другую клячу!,.
Старик стегнул женщину плетью. Она рванулась вперэд и упала. Веревка,
которой она была привязана, натянулась и поволокла пленницу. Монголка с
повозки закричала:
- Что ты, старый пес, жадничаешь? Была бы хромая овца, я бы взяла ее к
себе на колени,- от овцы хоть мясо и шкура. А какая нам прибыль от этой
скотины? Ее дочь уже подохла, вот и она свалилась. А нам, ой, как далеко
еще плестись домой, к родным берегам Керулена!.. Брось ее!
- Не подохнет! Живучая! - хрипел от злости старик.- И эта падаль и эти
три молодца - все у меня дойдут до нашей юрты. Другие наши соседи по
двадцать рабов домой гонят, а мы не можем пригнать четверых? Эй вы, скоты,
вперед! Урагш, урагш!
Монгол стегнул плетью волочившуюся женщину, веревка оборвалась, и рабыня
осталась на дороге. Повозки двигались дальше. Старик придержал сивого коня,
щелкнул языком и спросил подъехавшего молодого всадника:
- Выживет или не выживет? Купи ее у меня! Дешево продаю, всего за два
золотых динара...
- Она и до ночи не доживет! Хочешь два медных дирхема?
- Давай! А то и вправду не доживет! Тогда и этого я не получу...- Монгол
засунул за голенище две полученные от всадника медные монеты и рысцой
направился догонять свой обоз.
Всадник свернул в сторону и, не оглядываясь, поскакал через высохшее
поле...
Впереди выросли белые развалины, причудливые груды обломков, старые стены
с проломами и несколько величественных арок. На них еще сохранились
разноцветные арабские надписи. Много искусства и мысли было положзно
зодчими, построившими эти стройные здания, и еще больша труда внесли
неведомые рабочие, сложившие из больших квадратных кирпичей и красивые
дворцы, и внушительные медресе, и стройные минареты. Монголы все это
обратила в покрытые копотью развалины.
- Один бы сноп сухого клевера и несколько лзпешек,- шептал всадник,- и
тогда мы, проехав еще день, доозремся до зеленых гор, где найдутся и люди,
и дружеская беседа возле костра.
Каменные развалины уже близко. Вот под иассивной аркой тяжелые ворота,
открытые настежь. Дзари обиты железом с большими, как тарелки, выпуклыми
шляпками гвоздей.
"Знакомые ворота! Когда-то здесь проходили дервиш Хаджи Рахим, крестьянин
Курбан-Кызык и мальчик Туган. Теперь Туган вырос, стал искусным воином, но,
как бесприютный путник, не находит себе ни хлеба, ни пристанища в
благородной Бухаре, раньше столь цветущей и многолюдной ".
Под темными воротами гулко прозвучали копыта коня. Впереди метнулась
рыжая лисица, легко взлетела на груду мусора и скрылась.
Осторожно ступал конь, пробираясь между обломками мертвого, безмолвного
города. Вот главная площадь... Величественные здания окружали раньше это
место шумных народных сборищ. Теперь площадь засыпана мусором и посреди
белеет скелет лошади. В бирюзовом просторе неба медленно плывут бурые
коршуны, распластав неподвижные крылья.
Конь остановился возле каменных ступеней мечети и, фыркая, попятился,
поводя ушами. Впереди, на каменной подставке, лежала огромная раскрытая
книга Корана с покоробившимися от дождей листами, которые шевелились от
ветра.
"По этим каменным ступеням въезжал в мечеть на саврасом жеребце мрачный
владыка монголов, рыжебородый Чингиз-хан. Здесь он повелел бухарским
старикам кормить до отвала его плосколицых воинов. Тогда на площади пылали
костры, жарились бараньи туши... До сих пор еще видны на каменных плитах
следы костров"...
Туган сошел с коня, разостлал плащ и накрошил сухого хлеба. Он разнуздал
коня и присел на ступени, держа конец повода.
За грудой камней что-то зашевелилось. Из-за обломков кирпичей поднялась
истощенная женщина. Кутаясь в обрывки платья, она приближалась, протянув
руку, и не могла оторвать жадных горящих глаз от хлебной корки.
Туган дал ей горсть сухарей. Она величественным медденным жестом приняла
их, как драгоценность, и, отойдя, опустилась на колени. Она поднесла сухарь
к воспаленным губам, но резко опустила руку и стала раскладывать сухари
ровными горсточками на каменной плите. Осторожно слиза-, ла с руки крошки и
крикнула:
- Эй, лисята, эй, пузанчики, ко мне! Не бойтесь! Он наш, он добрый.
Из черного отверстия между каменными плитами показалась сперва одна,
потом три взлохмаченные детские головки. Пробираясь между развалинами,
цепляясь друг за друга, дети медленно приблизились к женщине. Голые,
обожженные солнцем, они были худы, как скелеты, только животы их раздулись
шарами. Из черной дыры вылезли еще двое детей. Они и не пытались встать, а
подползли на четвереньках и уселись, обняв руками свои опухшие животы.
Женщина ударила по рукам тех, кто потянулся к сухарям, и стала по очереди
класть детям в рот крошки. Она рассказывала :
- Ворвались они... эти страшные люди, закутанные в овчины... Скакали
повсюду на небольших лошадях и забирали все, что только замечали... Они
убили моего мужа,- он хотел оградить семью... Они схватили всех моих детей
и увезли,- не знаю, живы ли они?.. Всадники волокли меня на аркане, держали
рабой на потеху всем. Однажды ночью мне удалось скрыться, и я пробралась
сюда, в эти развалины... Здесь я не нашла своего дома. Только кучи мусора.
Днем бегают ящерицы, ночью воют и подкрадываются шакалы... Около города я
встретила этих брошенных монголами детей. Мы вместе искали еду и выкапывали
корешки дикого лука... Теперь эти дети стали моими детьми, и мы умрем
вместе, а может быть, и выживем...
Туган отдал женщине последние сухари и, ведя в поводу коня, вышел из
города.
Туган пробирался все дальше к Самарканду. Он не встречал караванов.
Кое-где на полях показывались редкие поселяне. Раза два прорысили
монгольские всадники. Тогда работавшие поселяне падали, как подкошенные, и
уползали в канавы. Когда облачко пыли, провожавшее монголов, уплывало за
холмы, на полях снова поднимались напуганные поселяне и принимались
вскапывать землю.
Глава вторая. ГДЕ ШУМНЫЙ ГОРОД САМАРКАНД?
Через несколько дней Туган остановился па пустынной возвышенности,
изрытой могильными буграми. Перед ним зеленела долина реки, где
громоздились развалины недавно еще славного Самарканда. Домики с плоскими
крышами лепились один около другого, но никакого движения не замечалось в
бывшей столице Мавераннагра, где раньше трудились десятки тысяч искусных
рабочих. Проломанные и размытые дождями крепостные стены огибали среднюю
часть города. Там сохранилась закоптелая часть высокой мечети, выстроенной
последним хорезм-шахом Мухаммедом, и две круглые башни.
Хромой нищий приблизился к Тугану и просунул из отрепьев тощую руку.
- Подай убогому, славный бек-джигит! Да сохранит тебя в битвах аллах! Да
отведет он вражескую стрелу от твоего храброго сердца!
- Где же город? Где блестящая столица султанов и шахов? Где важные купцы,
пестрые базары, где веселый шум молотков в мастерских? - говорил Туган,
рассуждая больше с самим собою, чем с нищим.
- Всего этого больше нет! - сказал нищий.- Ведь тут прошли монголы! Разве
они что-нибудь оставят? Ты спрашиваешь, куда девался город? Одну часть
людей вырезали безжалостные всадники, другую часть угнали они в свои
далекие степи, остальные жители бежали в скалистые горы, где многие уже
погибли...
- Долго ли беглецы будут скитаться?
- Туда за городом, выше по реке, уже понемногу сходятся люди и строят
себе хижины из хвороста и глины. Но живут они всегда в страхе: монголы
могут вернуться каждый день, забрать кого хотят, и утащить с собой на
аркаках... Да сохранит тебя аллах за твою щедрость!
- А что это за башня в середине города?
- Заворачивай коня подальше от этих башен! Там тюрьма! Монгольские ханы
уже завели тюрьму в мертвом городе. При пей живут монгольские палачи, они
железными палками разбивают головы осужденных. Я расскажу тебе, как они это
делают...
Туган, не слушая, спустился вниз по косогору. Пробравшись между
развалинами мертвого города, Туган подъехал к крепости, где возвышались две
старые башни, мрачные и безмолвные. Вдоль стены на земле сидели унылые
родствзнники заключенных. Часовые с копьями сторожили у ворот. Оседланные
кони дремали, привязанные к столбам.
- Ты куда? Отъезжай! - крикнул часовой.
- У меня дело к смотрителю тюрьмы,- сказал Туган.
- Ты по ней стосковался?
- Может быть, если в башне сидит мой брат.
- У пас в тюрьме немало разбойников. Но долго они не засиживаются: их
приводят на площадку перед рвом и стукают по темени железной булавой. Поищи
там, во рву, может быть, найдешь тело брата. Как звали его?
- Он дервиш II пишет книги. Хаджи Рахим Багдади...
- Длинноволосый безумный дервиш? Такой еще жив! Мы его зовем "дивона"
(юродивый). Посажен надолго...
- "Навеки н до смерти"?
- Я слишком с тобой разболтался... Привяжи коня и ступай во двор.
Спросишь начальника тюрьмы. Его дом стоит там же. Около двери на крюке
повешен кувшин. Не забудь, положить в этот кувшин не меньше шести дирхемов.
Тогда начальник будет тебя слушать...
Туган привязал коня и вошел в ворота. Начальник тюрьмы стоял на террасе
дома в красном ватном халате и зеленых туфлях на босу ногу. Полуголый тощий
повар, звеня железной цепью па ногах, рубил сечкой в деревянной миска
баранину для кебаба. Конец седой бороды начальника, его ногти II ладони
были выкрашены красной хенной. Камышовой тростью он ударял повара по плечу
и приговаривал:
- Подбавь перцу! Не ленись! Так! Полей гранатовым соком!
Туган заметил подвешенный у двери глиняный кувшин и опустил в него десять
медных дирхемов. Начальник мрачным взглядом уставился на Тугана.
- Я мусульманский воин из отряда Субудай-багатура.
С его разрешения, еду разыскивать родных. Вот моя пайцза! - Туган достал
висевшую у него на шнурке дощечку с вырезанной надписью и рисунком птицы.
Начальник повертел пайцзу и возвратил ее Тугану.
- Что тебя привело в этот дом отверженных?
- Я ищу родственника, дервиша Хаджи Рахима аль Багдади. Нет ли такого?
- Да проклянет его аллах и да сохранит нас, меня и тебя, от сомнения и
знакомства с ним!
- За что его посадили? Я знал его человеком праведным.
- Хорош праведник! Он посажен по требованию святейшего шейх-уль-ислама и
достойнейших имамов за равнодушие к священным книгам, за дерзкое
вольнодумство и за то, что в разговоре он никогда не упоминал имени аллаха
всевышнего. Гибелью стал его конец!.. Огонь будет его жилищем!.. Туда ему и
дорога! Туган подумал и сказал:
- Обвинения ему предъявлены тяжелые, но, может быть, ты все же позволишь
мне как-нибудь облегчить его судьбу?
- Не старайся напрасно! Ему сохранили жизнь только по требованию
Махмуд-Ялвача, великого визиря у могучего владыки нашей страны, хана
Джагатая. Дервиша не выпустят, прежде чем он не напишет книгу о жизни и
походах потрясателя вселенной Чингиз-хана.
- А когда Хаджи Рахим окончит свои записки, его выпустят?
- Чего захотел! Даже если он раскается в своих преграшепкях, его выведут
из тюрьмы только для того, чтобы перед толпой на площади ему отрезать язык
и руки. Вот почему "дивона" уже два года пишет книгу и будет писать еще лет
тридцать, чтобы отдалить день своей гибели. Туган сказал:
- Так как Хаджи Рахим был моим благодетелем, научил меня читать и писать
по-арабски и кормил меня, когда я умирал о
