Борис Виан. Красная трава
страница №3
...ходить со мной, — сказала Лиль,— ну а сегодня я не хандрю, так что я даже за то, чтобы ты
прогулялся. Иди поищи Ляписа. И оставь мне Хмельмаю, ладно?
Было бы слишком жирно, чтобы ты, воспользовавшись этим поводом,
ушел с ней, а Ляписа отослал копаться в твоем грязном моторе.
— Глупышка... макьявельская, — сказал Вольф.
Он поднялся и наклонился, чтобы поцеловать одну из грудей
Лиль, специальную целовальную для стоящего Вольфа.
— Вали! — сказала Лиль, щелкнув его другой рукой.
Вольф вышел, закрыл за собой дверь и поднялся этажом выше.
Он постучался к Ляпису. Тот сказал: "Войдите" — и предстал,
насупленный, на своей кровати.
— Ну? — сказал Вольф. — Что, грустишь?
— А! Да, — вздохнул Ляпис.
— Пошли, — сказал Вольф. — Прошвырнемся втихомолку, как
пара балбесов.
— Парабола чего?
— Бала бесов, балбес, — сказал Вольф.
— Тогда я не беру с собой Хмельмаю? — сказал Ляпис.
— Ни в коем случае, — сказал Вольф. — Кстати, где она?
— У себя, — сказал Ляпис. — Занимается ногтями. Уф!
Они спустились по лестнице. Проходя мимо двери своих
апартаментов, Вольф вдруг остановился.
ГЛАВА XIX
— Ты в неважном настроении, — констатировал он.
— Вы тоже, — сказал Ляпис.
— Примем крепкого, — сказал Вольф. — У меня есть
совюньон 1917 года, он подойдет как нельзя лучше. Оттянет.
Он увлек Ляписа в столовую и открыл стенной шкаф. Там
стояла бутылка совюньона, наполовину уже пустая.
— Хватит, — сказал Вольф. — Залпом?
— Угу, — сказал Ляпис. — Как настоящие мужчины.
— Каковыми и являемся, — подтвердил Вольф, чтобы
подкрепить их решимость.
— Болт по ветру, — сказал Ляпис, пока Вольф пил. — Болт
по ветру, и тем хуже для мудозвонов. И да здравствует всяк
вновь входящий. Дайте-ка мне, а то не останется.
Тыльной стороной руки Вольф вытер физиономию.
— Ты, похоже, немного нервничаешь, — сказал он.
— Глыть! — ответил Ляпис.
И добавил:
— Я ужасный симулянт.
Пустая бутылка, осознав полную свою бесполезность,
сжалась, скуксилась, скукожилась и исчезла.
— Пошли! — бросил Вольф.
И они отправились, четко печатая шаг с раздолбанных досок.
Чтобы развлечься.
Слева от них промелькнула машина.
Они пересекли Квадрат.
Миновали брешь.
Вот и улица.
— Что будем делать? — сказал Ляпис.
— Навестим девочек, — сказал Вольф.
— Здорово! — сказал Ляпис.
— Как это, "здорово"? — запротестовал Вольф. — Для меня
— да. Ну а ты — ты холостяк.
— Вот именно, — сказал Ляпис. — Имею полное право
наслаждаться безо всяких угрызений совести.
— Да, — сказал Вольф. — Ты же не скажешь этого
Хмельмае.
— Как бы не так, — пробурчал Ляпис.
— Она знать тебя не захочет.
— Как сказать, — лицемерно сказал Ляпис.
— Хочешь, я скажу ей об этом вместо тебя? — также
лицемерно предложил Вольф.
— Лучше не надо, — признался Ляпис. — Но тем не менее я
имею на это право, черт возьми!
— Да, — сказал Вольф.
— У меня, — сказал Ляпис, — с ней сложности. Я с ней
всегда не один. Каждый раз, когда я подхожу к Хмельмае
сексуально, то есть от всей души, тут как туг человек...
Он запнулся.
— Я спятил. Все это выглядит так по-идиотски. Считаем,
что я ничего не говорил.
— Тут как тут человек? — повторил Вольф.
— И все, — сказал Ляпис. — Человек тут как тут, и
ничего не можешь сделать.
— А он что делает?
— Смотрит, — сказал Ляпис.
— На что?
— На то, что делаю я.
— Так... — пробормотал Вольф. — Но смущаться-то должен
он, а не ты.
— Нет... — сказал Ляпис. — Потому что из-за него я не
могу сделать ничего, что бы его смутило.
— Все это сплошная ерунда, — сказал Вольф. — И когда же
это пришло тебе в голову? Не проще ли сказать Хмельмае, что ты
ее больше не хочешь?
— Но я хочу ее! — вздохнул Ляпис. — Жуть как хочу!..
На них надвигался город. Маленькие домишки-бутончики,
почти взрослые полудома с окнами еще наполовину в земле и,
наконец, вполне закончившие свой рост, самых разных цветов и
запахов. Пройдя по главной улице, они свернули к кварталу
влюбленных. Миновали золотую решетку и очутились среди роскоши.
Фасады домов были облицованы бирюзой или розовым туфом, а на
земле лежал толстый слой лимонно-желтого маслянистого меха. Над
улицами высились едва различимые купола из тончайшего хрусталя
и ценных пород цветного стекла. Рожки с веселяще благоухающим
газом освещали номера домов, на приступках которых были
водружены небольшие цветные телевизоры, чтобы, проходя по
улице, можно было следить за разворачивающейся в обитых черным
бархатом и освещенных бледно-серым светом будуарах
деятельностью. От нежнейшей сернистой музыки перехватывало
шесть последних шейных позвонков. Не задействованные на
настоящий момент красотки покоились в хрустальных нишах по
соседству со своими дверьми; там, чтобы расслабить и смягчить
их, текли струи розовой воды.
Над головами у них пелена красного тумана маскировала,
время от времени их приоткрывая, изысканные арабески стеклянных
куполов.
По улице нетвердым шагом шло несколько слегка оглушенных
мужчин. Другие, улегшись прямо перед домами, дремали,
накапливая свежие силы. Скрывавшийся под лимонньм мехом
поребрик был из нежного на ощупь, эластичного мха, а ручейки
красного пара медленно разматывались вдоль домов, неотвязно
следуя за спускными трубами из толстого стекла, сквозь которые
легко было контролировать деятельность ванных комнат.
Разгуливали и продавщицы перца и шпанских мушек, поголовно
одетые в большие венки из живучих цветов, они носили маленькие
подносики из матового металла с готовыми бутербродами.
Вольф и Ляпис уселись на тротуар. Вплотную к ним прошла
высокая и стройная темноволосая продавщица, она напевала
медленный вальс, и ее гладкое бедро задело щеку Вольфа. Она
пахла песком тропических островов. Протянув руку, Вольф
задержал ее. И стал гладить ее кожу, следуя очертаниям твердых
мускулов. Она уселась между ними. Все втроем они принялись
уписывать за шесть щек бутерброды с перцем.
На четвертом куске воздух начал вибрировать вокруг их
голов, и Вольф растянулся в уютном ручейке. Бок о бок с ним
улеглась и продавщица. Вольф лежал на спине, а она — на
животе, облокотившись, то и дело запихивая ему очередной бутер
в рот. Ляпис встал и поискал глазами разносчицу напитков. Она
подошла, и они выпили по стаканчику кипящей ананисовой
перцовки.
— Что будем делать? — сладострастнейше пробормотал
Вольф.
— Здесь очень мило, — сказал Ляпис, — но еще лучше было
бы в одном из этих прелестных домов.
— Вы больше не испытываете голода? — спросила продавщица
перца.
— Или жажды? — дополнила ее коллега.
— Ну а с вами, — сказал Вольф, — можно пойти в эти
дома?
— Нет, — сказали обе продавщицы. — Мы более или менее
целомудренны.
— А потрогать можно? — сказал Вольф.
— Да, — сказали обе девушки, — потрогатеньки,
поцеловатеньки, понализатьсеньки, но ничего более.
— Вот черт! — сказал Вольф. — Зачем же возбуждать в
себе аппетит, если вынужден будешь остановиться в самый
подходящий момент!..
— У каждого свои функции, — объяснила разносчица пития.
— В нашем ремесле нужно остерегаться. А кроме того, и эти, из
домов, приглядывают...
Обе они, выгибая талии, поднялись. Вольф уселся и провел
нетвердой рукой по волосам. С удобством обнял ноги продавщицы
бутербродов и прижал губы к отзывчивой плоти. Затем поднялся в
свой черед и потянул за собой Ляписа.
— Пошли, — сказал он. — Пусть работают.
Девушки уже удалялись, сделав им на прощание ручкой.
— Отсчитываем пять домов, — сказал Ляпис, — и заходим.
— Идет, — сказал Вольф. — Почему пять?
— Нас же двое, — сказал Ляпис.
Он считал:
— ...четыре... пять. Идите первым.
Перед ними была маленькая агатовая дверь в раме из
сверкающей бронзы. Экран показывал, что внутри спят. Вольф
толкнул дверь. В комнате был бежевый свет и три девушки,
лежащие на кожаном ложе.
— Прекрасно, — сказал Вольф. — Раздеваемся аккуратно,
чтобы их не разбудить. Средняя послужит нам, как Тристану и
Изольде.
— Это вправит нам мозги, — зачарованно сказал Ляпис.
Одежда Вольфа упала к его ногам. Ляпис сражался со шнурком
туфли и порвал его. Оба они были наги.
— А если средняя проснется? — сказал Вольф.
— Незачем об этом беспокоиться, — сказал Ляпис. --
Найдется какой-нибудь выход. Они, должно быть, умеют
выпутываться из подобных ситуаций.
— Я люблю их, — сказал Вольф. — От них замечательно
пахнет женщиной.
Он улегся с рыжей, что была к нему поближе. Со сна она
была горяча, как прогретая солнцем янтарная смола, и не открыла
глаз. Ноги ее проснулись вплоть до самого живота. Верх же, пока
укачиваемый Вольф вновь становился чересчур юным, продолжал
спать. И никто не смотрел на Ляписа.
ГЛАВА XX
Очнувшись, Вольф потянулся и освободился от тела своей
возлюбленной, которое спало все целиком. Он встал, поиграл
мускулами и наклонился поднять девушку. Она повисла у него на
шее, и Вольф отнес ее прямо в ванную, где текла непрозрачная
надушенная вода. Усадив ее поудобнее, он вернулся одеться.
Ляпис был уже готов и ждал его, лаская двух других девушек,
которые в общем-то охотно этому подчинялись. Когда они уходили,
девушки их расцеловали и отправились воссоединиться со своей
подругой.
Топча желтую почву, засунув руки в карманы, они полной
грудью вдыхали молочный воздух. Навстречу им попадались и
другие преисполненные безмятежности люди. Время от времени
кто-нибудь садился на землю, стаскивал с ног обувь и удобно
устраивался на тротуаре вздремнуть, перед тем как начать по
новой. Некоторые проводили в квартале влюбленных всю свою
жизнь, питаясь перцем и ананисовкой. Эти были худые и жилистые,
с горящими глазами, закругленными жестами и утоленным духом.
На углу какой-то улицы Вольф и Ляпис наткнулись на двух
моряков, выходивших из голубого дома.
— Вы здешние? — спросил тот, что повыше.
Он был высокого роста, темноволосый, курчавый, с
мускулистым телом и римским профилем.
— Да, — сказал Ляпис.
— Вы нам не подскажете, где тут можно поиграть? --
спросил другой моряк, среднего роста и вида.
— Во что? — сказал Вольф.
— В кровянку или в задери-подол, — ответил первый моряк.
— Игорный квартал вон там... — сказал Ляпис, указывая
перед собой. — Пошли.
— Мы за вами, — хором сказали моряки.
И они зашагали, переговариваясь.
— Давно вы сошли на берег? — спросил Ляпис.
— Два года тому назад, — ответил высокий моряк.
— Как вас зовут? — спросил Вольф.
— Меня всегда звали Сандр, — сказал высокий моряк, — а
мой приятель зовется Стремглавк.
— И все эти два года вы провели в квартале? — спросил
Ляпис.
— Да, — сказал Сандр. — Здесь нам хорошо. Мы очень
любим игры.
— Кровянку? — уточнил Вольф, читавший в свое время
морские истории.
— Кровянку и задери-подол, — лаконично высказался
немногословный Стремглавк.
— Не хотите ли сыграть с нами? — предложил Сандр.
— В кровянку? — спросил Ляпис.
— Да, — сказал Сандр.
— Вы наверняка слишком сильны для нас, — сказал Вольф.
— Отличная игра, — сказал Сандр. — В ней нет
проигравших. Есть только более или менее выигравшие, чужим
выигрышем пользуешься точно так же, как и своим.
— Я в общем-то готов попробовать, — сказал Вольф. --
Черт с ним, со временем. Нужно испробовать все.
— Еще не время, — сказал Стремглавк. — Я хочу пить.
Он окликнул разносчицу напитков, которая тут же подбежала
к ним. Ананисовка кипела у нее на подносе в серебряных стопках.
Она выпила вместе с ними, и все четверо крепко расцеловали ее в
губы.
Они все еще топали по толстой желтой шерсти, временами их,
совершенно расслабившихся, живых вплоть до кончиков пальцев
ног, окутывал туман.
— А до этого, — сказал Ляпис, — вы много плавали?
— Да, да, да никогда, — сказали оба моряка.
Затем Стремглавк добавил:
— Враки.
— Да, — сказал Сандр. — На самом деле и не переставали.
Сказали да, да, да никогда, поскольку, по нашему мнению,
Кадароруссель бульбульбульбольшой чудомудоюдоак.
— Мы так и не поняли, куда вас занесло, — сказал Ляпис.
— Занесло на Берег Слоновой Кости, — сказал Сандр. — Мы
пробыли там три дня.
Вольф и Ляпис поглядели на них с уважением.
— Ну и какой он? — сказал Вольф.
— Цвета слоновой кости, — сказал Стремглавк.
— Зашибись! — сказал Ляпис.
Он сильно побледнел.
— Нечего об этом размышлять, — сказал Сандр. — Теперь
все это уже в прошлом. И кроме того, в настоящий момент, может,
это вовсе и не так, а как — не определишь.
Он остановился.
— Так и есть, — сказал он. — Мы на месте. Вы были
правы, это как раз тут. За два года, которые мы уже здесь, нам
так и не удалось отыскать это место.
— А как вы обходитесь на море? — спросил Вольф.
— В море, — сказал Сандр, — там все разное. Не бывает
двух одинаковых волн. А здесь все всегда схоже. Дома и дома.
Невозможно.
Он толкнул дверь, этот аргумент на нее подействовал.
Внутри было просторно. Изобилие моющегося кафеля. На одной
половине для игроков были установлены кожаные кресла, на другой
— привязаны голые люди, женщины или мужчины, по вкусу. Сандр и
Стремглавк уже сжимали в руках трубки для кровянки, украшенные
их инициалами, и Ляпис взял со специального подноса две такие
же — себе и Вольфу — и коробку игл.
Сандр уселся, поднес трубку ко рту и выдохнул. Прямо перед
ним стояла девушка лет пятнадцати-шестнадцати. Игла воткнулась
ей прямо в мякоть левой груди, и большая капля крови выступила,
набухла и скатилась вдоль тела.
— Сандр неисправим, — сказал Стремглавк. — Всегда целит
по грудям.
— А вы? — спросил Ляпис.
— Прежде всего, — сказал Стремглавк, — я дуюсь только
на мужчин. Женщин я люблю.
Сандр был уже на третьей игле. Она вонзилась столь близко
к двум первым, что послышалось легкое позвякивание стали о
сталь.
— Ты хочешь сыграть? — спросил Вольф у Ляписа.
— Почему бы и нет? — сказал Ляпис.
— У меня, — сказал Вольф, — уже нет никакого желания.
— Может, старуху? — предложил Ляпис. — Ничего плохого
от этого не будет, старуху... под глаз.
— Нет, — сказал Вольф. — Мне это не нравится. Ничего
забавного.
Стремглавк выбрал мишень на свой вкус, истыканного сталью
юношу, с безразличным видом разглядывавшего свои ноги. Он
набрал в грудь воздуху и выдохнул изо всех сил. Игла с размаху
попала в тело и исчезла в паху парнишки, который при этом
подскочил на месте. Подошел распорядитель.
— Вы играете слишком сильно, — сказал он Стремглавку. --
Подумайте сами, как их оттуда извлекать, если вы пуляете с
такой силой!
Он нагнулся над кровоточащей точкой и, вынув из кармана
пинцет из хромированной стали, деликатно покопался им в плоти.
Сверкающая красная игла вывалилась на кафель. Ляпис колебался.
— Мне очень хочется попробовать самому, — сказал он
Вольфу, — хотя я вовсе не уверен, что мне это понравится так
же, как и им.
Сандр уже вколол все свои десять игл. Руки его тряслись,
рот кротко сглатывал набежавшую слюну. На месте глаз у него
виднелись одни белки. Он откинулся на спинку кресла, корежимый
чем-то вроде спазма.
Ляпис покрутил ручку, при помощи которой перед ним
менялась мишень. Вдруг он замер.
Перед ним стоял человек в темной паре, который разглядывал
его с грустным видом. Ляпис провел рукой по векам.
— Вольф! — выдохнул он. — Вы его видите?
— Кого? — сказал Вольф.
— Человека прямо передо мной.
Вольф взглянул. Ему было скучно. Он хотел уйти.
— Ты спятил, — сказал он Ляпису.
Рядом с ними раздался шум. Это Стремглавк опять задул
слишком сильно и схлопотал в отместку полсотни иголок в лицо,
тут же превратившееся в красную кляксу. Он жалобно стонал, пока
двое хранителей вели его прочь.
Смущенный этим зрелищем. Ляпис отвел глаза. Потом снова
взглянул перед собой. Мишень отсутствовала. Он встал.
— Я с вами... — пробормотал он Вольфу.
Они вышли. Все их оживление как рукой сняло.
— И почему мы встретили этих моряков? — сказал Ляпис.
Вольф вздохнул.
— Повсюду там много воды, — сказал он. — И так мало
островов.
Они размашисто шагали прочь от игорного квартала, и перед
ними вырастала черная решетка города. Миновав ее, они очутились
в темноте, сотканной из нитей тени; до дому им был еще час
ходу.
ГЛАВА XXI
Они шли не разбирая дороги, бок о бок, ребро в ребро,
словно соревнуясь за право породить Еву. Ляпис слегка
подволакивал ногу, и его комбинезон из шелка-сырца недовольно
морщился. Вольф шагал опустив голову, размеренно печатая шаг.
Немного погодя он сказал:
— Не пройти ли нам пещерами? — и у него в голосе
прозвучало что-то вроде надежды.
— Ага, — подхватил Ляпис. — Здесь слишком людно.
И в самом деле, уже в третий раз за последние десять минут
они наткнулись на не первой свежести старца. Вольф выставил
руку влево, чтобы показать, что собирается сворачивать, и они
нырнули в первый попавшийся дом. Он только-только пробился
из-под земли, что-то около этажа, поскольку они уже
приближались к предместьям. По зеленой замшелой лестнице они
спустились в подвал и попали в коридор общего пользования,
который обслуживал всю линию. Отсюда ничего не стоило попасть в
пещеры. Достаточно было оглоушить сторожа, что было весьма
несложно — у него оставался всего один зуб.
Позади сторожа открывалась узкая дверь с круглой аркою над
нею и новая лестница, вся сверкающая крохотными кристалликами.
Вольф и Ляпис шагали от лампы к лампе, под их подошвами
поскрипывали ослепительные натеки. Вместе с последним пролетом
лестницы подземелье раздалось вширь, а воздух стал горячим и
пульсировал, словно в артерии.
Сотню-другую метров они молчали. Местами стену
центрального прохода прорывали жерла боковых ответвлений, и
каждый раз цвет кристаллов менялся. Они были то лиловыми, то
вечнозелеными, иногда опаловыми с молочно-голубыми и
одновременно оранжевыми подпалинами; некоторые коридоры были
испещрены чем-то вроде кошачьих глаз. В других свет нежно
подрагивал, и центры кристаллов бились, как крохотные
минеральные сердечки. Заблудиться шансов не было: чтобы
выбраться за город, достаточно было придерживаться главного
прохода. Иногда они останавливались полюбоваться игрой света в
том или ином ответвлении. На стыках коридоров для посиделок
стояли белокаменные скамьи.
Вольф думал о том, что машина по-прежнему ждет его среди
мрака, и спрашивал себя, когда же он к ней вернется.
— Из стояков клети сочится какая-то жидкость, — сказал
Вольф.
— Та, что была у вас на лице, когда вы спустились? --
спросил Ляпис. — Такая черная и липкая штука?
— Она стала черной, лишь когда я спустился, — сказал
Вольф. — Внутри она была красной. Красной и липкой, как густая
кровь.
— Это не кровь, — сказал Ляпис, — это, вероятно,
конденсат.
— Ты подменяешь тайну словом, — сказал Вольф. --
Получается другая тайна — и не более того. Начинаешь с
терминов, а кончаешь магией.
— Ну и что? — сказал Ляпис. — Разве вся эта история с
клетью не отдает магией? Просто-напросто пережиток древнего
галльского суеверия.
— Которого? — сказал Вольф.
— Вы ничем не отличаетесь от остальных галлов, — сказал
Ляпис. — Боитесь, как бы небо не рухнуло вам на голову, вот вы
и забегаете вперед. Отгораживаетесь.
— О Господи, — сказал Вольф, — как раз наоборот. Я хочу
увидеть, что там, позади.
— Ну и как же быть с этой красной течкой, — сказал
Ляпис, — коли жидкость ниоткуда не вытекает? Ничем другим,
кроме конденсата, это быть не может. Ну да вам это без разницы.
Так что же вы там увидели? Вы даже не потрудились мне об этом
рассказать, — негодовал Ляпис, — а ведь я работаю с вами с
самого начала. Вы же отлично знаете, что вам на все
наплевать...
Вольф не отвечал. Ляпис колебался. И наконец решился.
— В водопаде, — сказал он, — важно падение, а не вода.
Вольф поднял голову.
— Оттуда видишь вещи, — сказал он, — какими они были.
Вот и все.
— И это внушает вам желание туда вернуться? — произнес
Ляпис, саркастически посмеиваясь.
— Это не желание, а нечто другое, — сказал Вольф. — Это
неотвратимо.
— Фу!.. — хмыкнул Ляпис. — Вы меня смешите.
— Почему у тебя, когда ты с Хмельмаей, такой идиотский
вид? — перешел в наступление Вольф. — Может, ты мне
объяснишь?
— Отнюдь, — сказал Ляпис. — Мне нечего вам об этом
сказать, ничего ненормального не происходит.
— Ты оправился, да? — сказал Вольф. — Потому что сделал
это только что с возлюбленной из квартала? И ты считаешь, что с
Хмельмаей теперь тоже все пойдет на лад? На ладан, можешь спать
спокойно. Стоит тебе снова оказаться с ней, как этот тип опять
примется донимать тебя.
— Нет, — сказал Ляпис. — Нет, после того, что я сделал.
— А только что, в кровянке, ты разве его не видел? --
сказал Вольф.
— Нет, — сказал Ляпис.
Он нагло лгал.
— Ты лжешь, — сказал Вольф.
И добавил:
— Нагло.
— Скоро ли доберемся? — сказал Ляпис, стремясь
переменить тему, поскольку продолжать эту становилось
невмоготу.
— Нет, — сказал Вольф, — еще добрых полчаса.
— Я хочу поглядеть на пляшущего негра, — сказал Ляпис.
— Это у ближайшей развилки, — сказал Вольф. — Через
пару минут. Ты, пожалуй, прав, это будет неплохо. Кровянка --
дурацкая игра.
— В следующий раз, — сказал Ляпис, — будем играть
только в задери-подол.
ГЛАВА XXII
И тут они очутились в том самом месте, откуда можно было
увидеть, как пляшет негр. Снаружи негры уже не пляшут. Всегда
найдется прорва готовых на них поглазеть придурков, и негры
считают, что их тем самым выставляют на посмешище. Ибо негры
очень обидчивы — и у них есть на то основания. В конце концов,
белая кожа — это в общем-то просто отсутствие пигмента, а не
особое качество, и не ясно, почему те, кто выдумал порох,
претендуют на превосходство над всеми остальными и им должно
дозволяться бесцеремонно вмешиваться в куда более интересную и
совершенно иную сферу музыки и танца. Вот почему негр не нашел
ничего покойней, чем этот уголок: пещеру стерег охранник, от
которого, чтобы увидеть негра, необходимо было избавиться, и
поступок этот служил в глазах танцующего своего рода пропуском:
если твоего желания увидеть танец хватает на то, чтобы
изничтожить охранника, то право свое на его лицезрение ты
завоевал, проявив при этом далеко заводящее отсутствие
предубеждений.
Впрочем, обосновался негр в пещере почти со всеми
удобствами: специальный трубопровод поставлял ему снаружи
свежий воздух и солнце. Он выбрал себе довольно просторный, с
высоким потолком отнорок, украшенный красивыми кристаллами
оранжевого хрома; там он развел тропические травы и колибри,
сдобрив их необходимыми специями. Музыку негр извлекал из
усовершенствованной системы, которая играла дольше
долгоиграющей. По утрам он по частям разрабатывал те танцы,
которые полностью, со всеми деталями исполнял вечером.
При появлении Вольфа и Ляписа он как раз собирался начать
танец змеи, в танце этом задействован лишь участок тела от
бедер до кончиков пальцев ног. Негр вежливо подождал, пока они
подойдут поближе, и начал. В качестве аккомпанемента
воспроизводилась чарующая мелодия, расцвеченная низким тембром
пароходной сирены, которую при записи пластинки на скорую руку
заменил оркестровый баритон-саксофон.
Вольф и Ляпис, примолкнув, следили за танцем. Негр был
очень ушлый: он знал не менее полутора десятков способов
двигать коленными чашечками, что было неплохо даже для негра.
Мало-помалу танец заставил позабыть все неприятности, машину,
Муниципальный совет, Хмельмаю и кровянку.
— Я не жалею, что мы пошли через пещеру, — сказал Ляпис.
— Еще бы, — ответил Вольф. — Тем более что в этот час
снаружи темно. А у него еще есть солнце.
— Стоило бы остаться жить вместе с ним, — подсказал
Ляпис.
— А работа? — усомнился Вольф.
— О да, работа! Еще бы! — сказал Ляпис. — Да нет, вы
просто хотите вернуться в проклятый застенок вашей клети.
Работа — удачный предлог. Ну а я хочу удостовериться, вернется
тот человек или нет.
— К черту! — сказал Вольф. — Гляди на негра и оставь
меня в покое. Когда смотришь на него, думать не тянет.
— Естественно, — сказал Ляпис, — но мне еще не совсем
чужда профессиональная этика.
— Да провались ты со своей профессиональной этикой, --
сказал Вольф.
Негр широко им улыбнулся и замер. Танец змеи окончился.
Лицо негра было усеяно крупными каплями пота, и он утерся
обширным носовым платком в крупную клетку. Затем он без
проволочки приступил к танцу страуса. Он ни разу не ошибся,
ежесекундно изобретая и выстукивая ногами все новые и новые
ритмы.
И в конце этого танца он улыбнулся им во весь рот.
— Уже два часа, как вы здесь, — очень объективно заметил
он.
Вольф посмотрел на часы. Так оно и было.
— Не надо нас в этом упрекать, — сказал он. — Мы были
просто зачарованы.
— Это для того и того-этого, — констатировал негр.
Но Вольф непонятно почему вдруг почувствовал — всегда
сразу же чувствуешь, когда негр начинает обижаться, — что они
уже пробыли здесь слишком долго. Пробормотав слова сожаления,
он простился.
— До свидания, — сказал негр.
И вновь переключился, теперь — на шаг хромого льва. Перед
тем как вернуться в главное подземелье, Вольф и Ляпис
оглянулись в последний раз — в тот самый миг, когда негр делал
вид, что нападает на ангорского онагра. Потом они свернули, и
негр исчез из виду.
— Черт! — сказал Вольф. — Как обидно, что нельзя
остаться здесь подольше!
— И так уже здорово опаздываем, — сказал Ляпис, ничуть
не убыстряя при этом шага.
— Сплошные разочарования, — сказал Вольф. — Ведь от
этого ничего не остается.
— Чувствуешь, что тебя обделили, — сказал Ляпис.
— А если бы и оставалось, — сказал Вольф, — все равно
итог тот же самый.
— Но никогда не остается, — сказал Ляпис.
— Нет, — сказал Вольф.
— Да, — сказал Ляпис.
Трудно было все это распутать, и Вольф решил сменить тему
разговора.
— У нас впереди целый день работы, — сказал он.
Подумал и добавил:
— Она-то остается.
— Нет, — сказал Ляпис.
— Да, — сказал Вольф.
На сей раз им пришлось замолчать. Они шагали быстро, земля
у них под ногами начала повышаться и вдруг обернулась
лестницей. Справа в караулке на карауле стоял старый
караульный.
— Чего это вы тут шныряете? — спросил он у них. --
Собрата-то моего замочили на том конце?
— Не очень сильно, — заверил Ляпис. — Завтра он
просохнет и опять будет на ногах.
— Тем хуже, — сказал старый охранник. — Сознаюсь, что
я-то не прочь повидать людей. Успехов, ребятки.
— Если мы вернемся, — спросил Ляпис, — вы позволите нам
спуститься?
— Само собой, — сказал старый охранник. — Прямо по
инструкции — достаточно будет пройти через мое тело, а не
труп.
— Договорились, — пообещал Ляпис. — До скорого.
Снаружи все было в серых, мертвенно-бледных разводах. Было
ветрено. Собиралось светать. Проходя мимо машины, Вольф
остановился.
— Ступай один, — сказал он Ляпису. — Я туда не вернусь.
Ляпис молча удалился. Вольф открыл шкафчик и стал надевать
обмундирование. Губы его слегка шевелились. Он потянул рычаг,
открывавший дверь, и проник в клеть. Серая дверь захлопнулась
за ним, отрывисто щелкнув.
ГЛАВА XXIII
На сей раз он сразу включил максимальную скорость и не
почувствовал, как протекло время. Когда сознание его
прояснилось, оказалось, что он опять очутился в конце большой
аллеи, как раз в том месте, где покинул месье Перля.
Опять та же желтая почва с каштанами, мертвыми листьями и
газонами. Но развалины и заросли колючего кустарника были
пустынны. Он заметил нужный ему поворот аллеи и без колебаний
отправился туда.
Почти сразу же он осознал резкую перемену обстановки, хотя
у него и не возникло ощущения обрыва, нарушения какой бы то ни
было непрерывности. Теперь перед ним стелилась мощеная дорога,
довольно круто шедшая в гору, тоскливая, отгороженная справа
круглыми фигурами лип от обширного серого строения, слева --
окаймленная суровой, увенчанной осколками битого стекла стеной.
Кругом царила полная тишина. Вольф медленно брел вдоль стены.
Пройдя несколько десятков метров, он очутился перед
приотворенной дверью с окошечком. Без колебаний он толкнул ее и
вошел. Звякнул и тут же замолк звонок. Он очутился в просторном
квадратном дворе, напоминавшем двор лицея. Планировка
показалась ему знакомой. День шел на убыль. В окне того, что
когда-то было кабинетом старшего воспитателя, сверкал желтый
огонек. Почва была чистая, довольно ухоженная. На высокой
шиферной крыше поскрипывал флюгер.
Вольф пошел на огонек. Подойдя поближе, он увидел сквозь
застекленную дверь сидевшего за маленьким столиком человека,
который, казалось, чего-то ждал. Он постучал и вошел.
Человек поглядел на круглые стальные часы, которые вытащил
из кармана серого жилета.
— Вы опоздали на пять минут, — сказал он.
— Извините, — сказал Вольф.
Кабинет был классически тосклив и пропах чернилами и
дезинфекцией. Рядом с человеком стояла маленькая прямоугольная
табличка, на которой можно было прочесть выдавленное и
зачерненное имя: "Месье Брюль".
— Садитесь, — сказал человек.
Вольф присел и уставился на него. Перед месье Брюлем
лежала открытая картонная папка цвета старых пожелтевших газет
или крем-брюле, начиненная какими-то бумагами. Ему было лет
сорок пять, он был худ, костяк его челюстей выпирал сквозь
желтые щеки, а острый нос внушал уныние. Из-под траченных молью
бровей подозрительно поблескивали глаза, а на серых волосах
обозначился круг еще более чахлой растительности, прочерченный
слишком часто носимой шляпой.
— Вы уже прошли моего коллегу Перля, — сказал месье
Брюль.
— Да, месье, — сказал Вольф. — Леона Абеля Перля.
— В соответствии с планом, — сказал месье Брюль, — мне
следовало бы теперь спросить вас о вашем школьном обучении и о
дальнейшем образовании.
— Да, месье, — сказал Вольф.
— Мне это не по нраву, — сказал месье Брюль, — ведь
тогда мой коллега, аббат Гриль, вынужден будет возвращаться
вспять. В самом деле, ваши отношения с религией длились совсем
недолго, в то время как образованием вы были охвачены даже и
после того, как вам стукнуло двадцать.
Вольф кивнул.
— Выйдите отсюда, — сказал месье Брюль, — и ступайте по
внутреннему коридору. Вам нужен третий поворот, там вы легко
отыщете аббата Гриля, отдайте ему эту карточку. Потом
возвращайтесь повидаться со мной.
— Да, месье, — сказал Вольф.
Месье Брюль заполнил формуляр и протянул его Вольфу.
— Тем самым, — сказал он, — у нас еще будет время
познакомиться. Прямо по коридору. Третий поворот.
Вольф поднялся, поклонился и вышел.
Он ощущал какую-то подавленность. Длинный и гулкий
сводчатый коридор выходил окнами во внутренний двор, тоскливый
сад с обсаженными карликовыми кустами гравийными дорожками. Там
и сям из гряд и груд сухой земли, по которой робко стлалась
невзрачная трава, торчали мертвые кусты роз. Шаги Вольфа гулко
отдавались по коридору, и ему хотелось броситься бежать, как он
бегал, опаздывая, в стародавние времена, когда проходил мимо
будки привратника уже после того, как тот опустил большущую
решетку, заделанную глухими листами жести. Справа от колонн,
поддерживавших свод, пол из крупнозернистого цемента прорезали
поперечные полосы более изношенного, чем все остальное, белого
камня, на которых можно было различить оттиски окаменелых
ракушек. С другой стороны двора зияли двери, открывавшиеся в
пустые классы с амфитеатрами скамеек; порою взгляд Вольфа
выхватывал то уголок угольно-черной доски, то чопорный и
суровый стул на обшарпанном возвышении.
У третьего поворота Вольф сразу же обнаружил белую
эмалированную табличку: "Катехизис". Он деликатно постучал и
вошел. Он очутился в помещении вроде классной комнаты, но без
столов, с жесткими изрезанными и издолбленными скамьями и с
лампами в эмалированных абажурах на концах длинных шнуров;
стены метра на полтора от пола были выкрашены в коричневый
цвет, а выше становились грязно-серыми. Толстый слой пыли
покрывал все предметы. Сидя за своим столом, худощавый и
изящный аббат Гриль изнывал, казалось, от нетерпения. У него
была маленькая бородка клинышком и сутана хорошего покроя,
рядом с ним на столе лежал легкий черный кожаный портфель. В
руках у аббата Вольф без малейшего удивления обнаружил то самое
досье, что несколькими минутами ранее листал месье Брюль.
Он протянул свою карточку.
— Добрый день, сын мой, — сказал аббат Гриль.
— Добрый день, господин аббат, — сказал Вольф. — Месье
Брюль...
— Я знаю, знаю, — сказал аббат Гриль.
— Вы спешите? — спросил Вольф. — Я могу уйти.
— Вовсе нет, вовсе нет, — сказал аббат Гриль. — У меня
бездна времени.
Его хорошо поставленный и слишком изысканный голос
досаждал Вольфу, как докучливая побрякушка.
— Посмотрим... — пробормотал аббат Гриль. — Что тут
есть по моей части... ага... вот как... вы больше ни во что не
верите, не так ли? Ну что же... посмотрим... скажите мне на
милость, когда вы перестали верить? Это ведь не слишком трудный
вопрос, не так ли?
— Мда... — сказал Вольф.
— Садитесь, садитесь, — сказал аббат. — Возьмите стул
вон там... Не спешите, не волнуйтесь...
— Волноваться не о чем, — чуть устало сказал Вольф.
— Мой вопрос вас раздражает? — сказал аббат Гриль.
— О! Ничуть, — сказал Вольф, — просто он несколько
упрощен, вот и все.
— Он не так-то прост... подумайте хорошенько...
— За детишек берутся слишком рано, — сказал Вольф. — В
том возрасте, когда они верят в чудеса; они жаждут увидеть хотя
бы одно чудо, но этого не происходит, — и для них на этом все
кончается.
— Но это же не о вас, — сказал аббат Гриль. — Ваш
ответ, может, и справедлив для какого-нибудь ребенка... но вы
дали мне его, чтобы не углубляться во все сложности, и я вас
понимаю... я вас понимаю, но в вашем случае ведь имело место
нечто иное... нечто совсем иное, не правда ли?
— О! — сказал Вольф в ярости. — Если вы столь хорошо
обо мне осведомлены, то вся история вам уже известна.
— И в самом деле, — сказал аббат Гриль, — но что
касается меня, я не вижу никакой надобности просвещаться на ваш
счет. Это вас касается... вас...
Вольф пододвинул к себе стул и сел.
— Уроки катехизиса у меня вел аббат вроде вас, — сказал
он. — Но его звали Вульпиан де Нолэнкур де ля Рош-Бизон.
— Гриль — не полное мое имя, — сказал аббат, любезно
улыбаясь. — Я обладаю также и дворянскими...
— И ребятишки отнюдь не были равны в его глазах, --
сказал Вольф. — Его сильно интересовали те, кто был красиво
одет, и их матери тоже.
— Что не может послужить решающим доводом к неверию, --
примирительно сказал аббат Гриль.
— Я слишком верил в день моего первого причастия, --
сказал Вольф. — Я едва не упал в церкви в обморок. И отнес это
на счет Иисуса. На самом деле, все это, конечно же, из-за
трехчасового ожидания и спертого воздуха, и вдобавок ко всему я
просто подыхал от голода.
Аббат Гриль рассмеялся.
— У вас на религию озлобленность маленького мальчика, --
сказал он.
— У вас религия маленьких мальчиков, — сказал Вольф.
— Вы же не компетентны судить об этом, — пожурил аббат
Гриль.
— Я не верю в Бога, — сказал Вольф.
Он помолчал несколько мгновений.
— Бог — это враг производительности, — сказал Вольф.
— Производительность — это враг человека, — сказал
аббат Гриль.
— Человеческого тела... — парировал Вольф.
Аббат Гриль улыбнулся.
— Все это не сулит нам успеха, — сказал он. — Мы с вами
сбились с пути, и вы не отвечаете на мой вопрос... вы не
отвечаете...
— Меня разочаровали внешние формы вашей религии, --
сказал Вольф. — Слишком уж все это произвольно. Манерничание,
песенки, красивые костюмы... что католицизм, что мюзик-холл --
все одно и то же.
— Перенеситесь в свое духовное состояние двадцатилетней
давности, — сказал аббат Гриль. — Давайте, я же здесь, чтобы
вам помочь... священник или не священник... мюзик-холл, это
тоже очень важно.
— Ни за, ни против аргументов нет, — пробормотал Вольф.
— Либо веришь, либо нет. Я всегда стеснялся войти в церковь. И
всегда испытывал стеснение, глядя, как люди, годящиеся по
возрасту мне в отцы, преклоняют колени, проходя мимо маленького
шкафчика. Это заставляло меня стыдиться своего отца. Я не
общался с дурными священниками, о которых понаписано столько
гнусностей в педерастических книгах, я не присутствовал при
несправедливости — я едва ли сумел бы ее распознать, но я
стеснялся священников. Может быть, из-за сутаны.
— А когда вы сказали: "Я отвергаю Сатану, его порождения
и мирские наслаждения"? — сказал аббат Гриль.
Он пытался помочь Вольфу.
— Я думал о мирских наслаждениях, — сказал Вольф, — это
верно, я уже не помню... о конфетах в полосатых бело-зеленых
фантиках... и о варенье... из райских яблочек. Знаете, я едва
усвоил самые азы катехизиса... При моем воспитании я не мог
уверовать. Это была просто формальность, чтобы получить золотые
часы и не встречать препятствий для женитьбы.
— А кто заставлял вас венчаться в церкви? — сказал аббат
Гриль.
— Это позабавило друзей, — сказал Вольф. — Свадебное
платье для жены и... уф! мне все это надоело... меня это не
интересует. И никогда не интересовало.
— Не хотите ли взглянуть на фотографию Господа Бога? --
предложил аббат Гриль.
— Фото, а?
Вольф посмотрел на него. Тот не шутил,
внимательно-услужливый, нетерпеливый.
— Я не верю, что у вас таковая имеется, — сказал он.
Аббат Гриль запустил руку во внутренний карман сутаны и
извлек оттуда красивый бумажник из крокодиловой каштанового
цвета кожи.
— У меня их тут замечательная серия, одна лучше другой...
— сказал он.
Он выбрал три штуки и протянул Вольфу. Тот
пренебрежительно их обследовал.
— Так я и думал, — сказал он. — Это мой однокашник
Ганар. Он всегда корчил из себя Господа Бога — и в школьных
спектаклях, и просто на переменах.
— Так оно и есть, — сказал аббат. — Ганар, кто бы мог
подумать, не так ли? Это же был лентяй. Лентяй. Ганар. Господь
Бог. Кто бы мог подумать? Вот, посмотрите эту, в профиль. Она
более четкая. Припоминаете?
— Да, — сказал Вольф. — У него была здоровенная родинка
возле носа. Иногда он пририсовывал ей на уроках крылышки и
лапки, чтобы думали, что это муха. Ганар... бедолага.
— Не надо его жалеть, — сказал аббат Гриль. — Он
прекрасно устроился. Прекрасно.
— Да, — сказал Вольф. — Устроился хоть куда.
Аббат Гриль спрятал фотографии обратно в бумажник. В
другом отделении он нашел маленький картонный прямоугольник и
протянул его Вольфу.
— Держите, мой мальчик, — сказал он. — В общем и целом
вы отвечали не так уж плохо. Вот вам зачетное очко. Когда
наберете десять, я подарю вам образок. Очень красивый образок.
Вольф посмотрел на него с изумлением и покачал головой.
— Это неправда, — сказал он. — Вы не такой. Вы не
можете быть таким терпимым. Это притворство. Провокация.
Пропаганда. Суета сует.
— Что вы, что вы, — сказал аббат, — ошибаетесь. Мы
очень терпимы.
— Ну-ну, — сказал Вольф, — а кто может быть терпимее
атеиста?
— Мертвец, — небрежно сказал аббат Гриль, засовывая
бумажник обратно в карман. — Итак, я благодарю вас, благодарю
вас. Можете идти.
— До свидания, — сказал Вольф.
— Вы найдете дорогу? — спросил аббат Гриль, не ожидая
ответа.
ГЛАВА XXIV
Вольф уже ушел. Теперь он обдумывал все это. Все то, что
сама особа аббата Гриля запрещала ему воскрешать в памяти...
стояние на коленях в темной капелле, доставлявшее столько
мучений, и которое он, однако, вспоминал без неудовольствия.
Сама капелла, прохладная, немного таинственная. Справа от входа
находилась исповедальня; он вспомнил первую свою исповедь,
полную недомолвок и общих мест — как и следующие за нею, — и
голос священника, доносившийся из-за маленькой решетки, казался
ему совсем не похожим на его обычный голос — неясным, немного
приглушенным, более умиротворенным, будто бы и в самом деле
обязанность исповедника возвышала его над обычным положением --
или скорее возвышала до его положения, наделяя изощренной
способностью прощать, углубленным пониманием и способностью
безошибочно отличать добро от зла. Забавнее всего была
подготовка к первому причастию; вооруженный деревянной киношной
хлопушкой священник обучал их маневру, словно солдатиков, чтобы
в день церемонии не было ни сучка ни задоринки; и из-за этого
капелла теряла свою власть, становилась местом более привычным;
между древними ее камнями и школьниками устанавливалось нечто
вроде сговора; школьники, сгруппировавшись справа и слева от
центрального прохода, упражнялись в построении в два ряда,
которые сливались далее в одну сплоченную колонну, тянувшуюся
вдоль прохода до самой лестницы, чтобы снова разделиться там на
две симметричные процессии, направляющиеся получать облатки из
рук аббата и помогавшего ему в подобные дни викария. Уж не он
ли, не викарий протянул мне облатку? — спрашивал себя Вольф, и
у него перед глазами проходили сложные маневры, целью которых
было поменяться в критический момент местами со своим
напарником и получить облатку от того, от кого следовало, ибо в
противном случае ты рисковал быть пораженным громом или
попасться на веки вечные в лапы Сатаны. А затем они разучивали
песнопения. Сколь сладостными агнцами, славами, надеждами и
опорами оглашалась капелла! И теперь Вольф дивился, видя, до
какой степени все эти слова любви и поклонения могли оставаться
на устах окружавших его детей, как и у него самого, лишенными
всякого значения, ограниченными своей звуковой составляющей. Ну
а тогда было занятно получить первое причастие; по отношению к
иным — самым юным — складывалось впечатление, что переходишь
на следующую ступень социальной лестницы, продвигаешься по
службе, а по отношению к старшим — что получаешь доступ к их
положению и можешь общаться с ними как равный с равным. А еще
нарукавная повязка, синий костюм, крахмальный воротничок,
лакированные ботинки — и все же, несмотря на все это, было и
переживание великого дня: изукрашенная капелла, заполненная
народом, запах благовоний и огни тысяч свечей, смешанное
чувство, что ты на представлении и приближаешься к великой
тайне, желание возвыситься через свою набожность, боязнь "Ее"
разжевать, колебание между "если бы все это было правдой" и
"это правда"... и, по возвращении домой, набитый желудок,
горькое впечатление, что тебя облапошили. Остались
раззолоченные образки, вымененные у приятелей, остался костюм,
который он потом сносит, крахмальный воротничок, который больше
никогда не понадобится, и золотые часы, которые он в минуту
жизни трудную загонит безо всякого сожаления. И еще
молитвенник, подарок набожной кузины, который из-за красивого
переплета он так и не посмеет никогда выбросить, но что же с
ним делать — так и не догадается... Разочарование, лишенное
размаха... ничтожная комедия... и крохотный осколок сожаления,
что никогда не узнаешь, то ли в самом деле увидел мельком
Иисуса, то ли плохо себя почувствовал и тебе это пригрезилось
по причине духоты, запахов, раннего пробуждения или слитком
тесного крахмального воротничка...
Суета сует. Никчемное мероприятие.
И вот Вольф уже перед дверью месье Брюля и даже перед
самим месье Брюлем. Он провел рукой по лицу и сел.
— С этим все... — сказал месье Брюль.
— С этим все, — сказал Вольф. — И никакого результата.
— То есть как? — сказал месье Брюль.
— С ним не за что было зацепиться, никаких общих тем, --
сказал Вольф. — Только о глупостях и разговаривали.
— Ну и что? — спросил месье Брюль. — Вы же рассказали
все самому себе. Это-то и существенно.
— А? — сказал Вольф. — Да. Хорошо. Все-таки этот пункт
можно было бы из плана убрать. Сплошная пустота, никакой
субстанции.
— По этой причине, — сказал месье Брюль, — я и попросил
вас сходить сперва к нему. Чтобы побыстрее покончить с тем, что
лишено для вас значения.
— Абсолютно лишено, — сказал Вольф. — Никогда меня это
не мучило.
— Конечно, конечно, — забормотал месье Брюль, — но так
картина полнее.
— Оказалось, — объяснил Вольф, — что Господь Бог — это
Ганар, один из моих одноклассников. Я видел его фото. И тем
самым все обрело свои истинные пропорции. Так что на самом деле
беседа была небесполезна.
— Теперь, — сказал месье Брюль, — давайте поговорим
серьезно.
— Все это растянулось на столько лет... — сказал Вольф.
— Все смешалось. Надо навести порядок.
ГЛАВА XXV
— Очень важно понять, — сказал месье Брюль, тщательно
подбирая слова, — какую лепту внесло ваше образование в
развившееся у вас отвращение к существованию. Ведь именно этот
мотив и привел вас сюда?
— Почти так, — сказал Вольф. — Почему и с этой стороны
я тоже был разочарован.
— Но сперва, — сказал месье Брюль, — какова ваша доля
ответственности за это образование?
Вольф отлично помнил, что ему хотелось в школу. Он сказал
об этом месье Брюлю.
— Но, — дополнил он, — справедливо было бы, я думаю,
добавить, что и вопреки своему желанию я все равно бы там
оказался.
— Наверняка? — спросил месье Брюль.
— Я быстро все схватывал, — сказал Вольф, — и мне
хотелось иметь учебники, перья, ранец и тетрадки, это верно. Но
родители и в любом другом случае не оставили бы меня дома.
— Можно было заняться чем-нибудь другим, — сказал месье
Брюль. — Музыка. Рисунок.
— Нет, — сказал Вольф.
Он рассеянно оглядел комнату. На запыленном шкафчике
картотеки вольготно расположился старый гипсовый бюст, которому
неопытная рука пририсовала усы.
— Мой отец, — объяснил Вольф, — прервал учебу в
довольно юном возрасте, поскольку он был достаточно обеспечен,
чтобы без нее обойтись. Потому-то он так и настаивал, чтобы я
получил законченное образование. И, следовательно, чтобы я его
начал.
— Короче говоря, — сказал месье Брюль, — вас отправили
в лицей.
— Я мечтал иметь товарищей моего возраста, — сказал
Вольф. — Это тоже сказалось.
— И все прошло гладко, — сказал месье Брюль.
— В какой-то степени — да, — сказал Вольф. — Но те
тенденции, которые уже определяли к тому времени мою ребячью
жизнь, развились теперь вовсю. Давайте разберемся. С одной
стороны, лицей меня раскрепостил, познакомив с людьми, среда
которых прививала привычки и причуды, существенно отличные от
стандартов среды моей; как следствие это привело к сомнению во
всем и вся и выбору среди всех возможностей именно той, что в
наибольшей степени меня удовлетворяла, чтобы сделать из меня
личность.
— Без сомнения, — сказал месье Брюль.
— С другой стороны, — продолжал Вольф, — лицей внес
свою лепту в развитие тех черт моего характера, о которых я уже
говорил месье Перлю: стремление к героизму, с одной стороны,
физическая изнеженность — с другой, и последующее
разочарование, обусловленное моей неспособностью дойти до конца
ни в том, ни в другом.
— Ваша склонность к героизму побуждала вас домогаться
первенства, — сказал месье Брюль.
— Ну а моя лень не оставляла мне никаких шансов на
постоянное преуспеяние в этом, — сказал Вольф.
— Тем самым уравновешивая жизнь, — сказал месье Брюль.
— Что в этом плохого?
— Это равновесие неустойчиво, — заверил Вольф. --
Ускользающее равновесие. Система, все действующие силы в
которой равны нулю, подошла бы мне куда лучше.
— Что может быть устойчивей... — начал месье Брюль,
потом как-то чудно посмотрел на Вольфа и более ничего не
сказал.
— Мое лицемерие лишь преумножилось, — не моргнув глазом
продолжал Вольф, — я не был притворщиком, скрывающим свои
мысли, лицемерие ограничивалось моей работой. Мне
посчастливилось быть одаренным, и я притворялся, что тружусь,
хотя на самом деле я превосходил средний уровень без малейших
усилий. Но одаренных не любят.
— Вы хотите, чтобы вас любили? — с невинным видом сказал
месье Брюль.
Вольф побледнел, и его лицо, казалось, замкнулось.
— Оставим это, — сказал он. — Мы обсуждаем учебу.
— В таком случае поговорим об учебе, — сказал месье
Брюль.
— Задавайте мне вопросы, — сказал Вольф, — и я отвечу.
— В каком смысле, — тут же спросил месье Брюль, — вас
сформировало ваше обучение? Только прошу, не ограничивайтесь
ранним детством. Каков был итог всей этой работы — ибо с вашей
стороны налицо и работа, и усидчивость, может быть показная,
конечно; однако постоянство привычек не может не подействовать
на индивидуума, если оно продолжается достаточн...
