Жорстокiсть
Тодось Осьмачка ()
1.
Гей, до тебе, до тебе так серце з грудей
ломить ребра безумно собою,
i нiхто зупинити його iз людей
не здолає вiд теплого бою,
що розгоном iде в предчуттi молодiм
несподiванiм для моïх рокiв,
нiби в груднi в полях над заметами грiм
розбиває морози жорстокi.
Тiльки що за проклята подвiйнiсть така
в почуттi побивання дурного,
що виводить у поле мене, мов рука,
i спиняє пiд мiсячним рогом ?
I хоч знаю, що ти у барацi без лун
може в душу вдивляєшся тихо,
тiльки я своє серце держу на бiгун,
може з пiвдня пiдхопиться вихор,
аби вогкiстю хвиль подихнув менi вiн,
що в напечених скелях гуркоче
i нагадує блиск i напругу колiн,
i твiй рот, i шаленство дiвоче.
I менi буде досить, коли молоду
в серце радiсть укину хвилеву
так, немов пiдданцевi у пишнiм саду,
як побачить свою королеву.
2.
I хоч знаю, що ти недалеко, мов квiт,
припадаєш до шибки в барацi,
я справляю биття свого серця й на Схiд,
знебуваючись гiрш, як вiд працi:
може спiви бадьорих пiвнiв у диму
розженуть чорнi зариси драми
так самiсiнько, як вони вдосвiта тьму
розганяють у нас над церквами.
I не буде по небi сьогоднi iти
вiчне сонце з притаєним ревом,
тiльки будеш землею проходити ти,
найкраснiша моя королево!
Та вiд босих твоïх молодесеньких нiг
буде бiльше, нiж в сонця є, ласки,
доки знов золотий серед свiта порiг
до зiрок переступиш та казки.
I вiд сукнi твоєï блакитний кiнець
ще нiжнiший за пах полуницi
вiд лiсiв та лугiв понесуть навпростець
менi в серце зворушенi птицi.
3.
I тривога лютiше єство моє ссе
i кругом безпорадно дивлюся,
що нiчого стихiя менi не несе
i жадання погаснути мусять...
Бо не розумом був мiж людьми i в гаях,
що сподiванок ждав, нiби коней,
коли ти у барацi, Царице, моя,
а не в свiтi, що в безвiстi тоне...
Коли ти у барацi тут близько сидиш
iз чужим, нiби хмара, народом,
а що серце своє, то вiд мене держиш
ти за Пiвнiччю, Пiвднем i Сходом.
I хоч би океанськими бурями я
тебе кликав i нинi й зимою,
то й тодi ти, Царице, жорстока моя,
не хитнула б для мене й косою...
I була б ти така без усяких зусиль,
нiби берег пiвнiчного моря,
об який розбиваються туркоти хвиль
i про вiчну розпуку говорять.
I тодi, як народ для твойого спiвця
в лiсi зрiже на цвинтар клен-древо,
не читатимеш горя з мойого лиця,
загадкова якась Королево!
I якби тобi хто i про правду мою
розповiв щиросердно з журбою,
що не хочу вже я нi пташок у гаю,
нi вiтрiв тих, що повнi тобою,
i в Баварiï десь, у нiмiй чужинi,
нi для кого не свiй i для люду
без любови й страждання лежу у трунi
до останнього Божого Суду,
то й тодi нi єдиноï навiть сльози
не вронила б на яму глибоку,
бо вже видно, що ти не Цариця єси,
а звичайная Баба нiвроку!