Лев Давидович Троцкий. Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?
страница №2
... хозяйства, закрепить за каждым крестьяниномобрабатываемый им участок земли на десять лет?". Сталин
ответил: "Даже и на 40 лет". Народный комиссар земледелия
Грузии, по прямой инициативе Сталина, внес законопроект о
денационализации земли. Цель состояла в том, чтоб внушить
фермеру доверие к своему собственному будущему. Между тем уже
весною 1926 г. почти 60% предназначенного для продажи хлеба
оказалось в руках 6% крестьянских хозяйств! Государству зерна
не хватало не только для внешней торговли, но и для внутренних
потребностей. Ничтожные размеры экспорта вынуждали отказываться
от импорта готовых изделий и урезывали до крайности ввоз машин
и сырья.
Тормозя индустриализацию и нанося удары основной
крестьянской массе, ставка на фермера успела в течение 1924-26
годов недвусмысленно обнаружить и свои политические
последствия: она привела к чрезвычайному повышению самосознания
мелкой буржуазии города и деревни, к захвату ею многих низовых
советов, к повышению силы и самоуверенности бюрократии, к
возрастающему нажиму на рабочих, к полному подавлению партийной
и советской демократии. Рост кулачества испугал видных
участников правящей группы, Зиновьева и Каменева, не случайно
бывших председателями советов двух важнейших пролетарских
центров: Ленинграда и Москвы. Но провинция и особенно
бюрократия стояли твердо за Сталина. Курс на крепкого фермера
одержал победу. Зиновьев и Каменев со своими сторонниками
примкнули в 1926 г. к оппозиции 1923 года ("троцкисты").
Коллективизация сельского хозяйства не отрицалась, конечно,
правящей фракцией "в принципе" и тогда. Но ей отводилось место
в перспективе десятилетий. Будущий народный комиссар земледелия
Яковлев писал в 1927 году, что, хотя социалистическое
переустройство деревни может быть осуществлено только через
коллективизацию, но "конечно не в один-два-три года, может
быть, не в одно десятилетие". "Колхозы и коммуны - продолжал он
- ...являются в настоящее время и еще долгое время, несомненно,
будут только островками в море крестьянских хозяйств".
Действительно, в этот период в коллективы входило всего лишь
0,8% дворов.
Борьба в партии из-за так называемой "генеральной линии",
прорвавшаяся наружу в 1923 году, приняла с 1926 года особенно
напряженный и страстный характер. В своей обширной платформе,
охватывавшей все проблемы хозяйства и политики, оппозиция
писала: "Партия должна дать сокрушительный отпор всем
тенденциям, направленным к упразднению или подрыву
национализации земли, одного из устоев диктатуры пролетариата".
В этом вопросе победа была одержана оппозицией; прямые
покушения на национализацию были оставлены. Но вопрос не
исчерпывался, конечно, формами собственности на землю.
"Растущему фермерству деревни - продолжала платформа -
должен быть противопоставлен более быстрый рост коллективов.
Необходимо систематически, из года в год, производить
значительные ассигнования на помощь бедноте, организованной в
коллективы"... "Задачей перевода мелкого производства в
крупное, коллективистическое, должна быть проникнута вся работа
кооперации". Но широкая программа коллективизации упорно
считалась для ближайших лет утопией. Во время подготовки XV
съезда партии, имевшего своей задачей исключение левой
оппозиции, Молотов, будущий председатель Совета народных
комиссаров, повторял: "скатываться (!) к бедняцким иллюзиям о
коллективизации широких крестьянских масс уже в настоящих
условиях нельзя". По календарю значился конец 1927 г. Так
далека была в то время правящая фракция от своей собственной
завтрашней политики в деревне!
Те же годы (1923-28) прошли в борьбе правящей коалиции
(Сталин, Молотов, Рыков, Томский, Бухарин; Зиновьев и Каменев
перешли в оппозицию в начале 1926 г.) против сторонников
"сверхиндустриализации" и планового руководства. Будущий
историк не без изумления восстановит те настроения злобного
недоверия к смелой хозяйственной инициативе, которыми было
насквозь пропитано правительство социалистического государства.
Ускорение темпа индустриализации происходило эмпирически, под
толчками извне, с грубой ломкой всех расчетов на ходу и с
чрезвычайным повышением накладных расходов. Требование
выработки пятилетнего плана, выдвинутое оппозицией с 1923 года,
встречалось издевательствами, в духе мелкого буржуа, который
боится "скачков в неизвестное". Еще в апреле 1927 года Сталин
утверждал на пленуме Центрального Комитета, что приступать к
строительству днепровской гидростанции было бы для нас то же,
что для мужика покупать граммофон вместо коровы. Этот крылатый
афоризм резюмировал целую программу. Не лишне напомнить, что
вся мировая буржуазная печать, и вслед за ней
социалдемократическая, сочу<в>ственно повторила в те годы
официальные обвинения против "левой оппозиции" в индустриальном
романтизме.
Под шум партийных дискуссий крестьянин на недостаток
промышленных товаров отвечал все более упорной стачкой: не
вывозил на рынок зерна и не увеличивал посевы. Правые (Рыков,
Томский, Бухарин), задававшие в тот период тон, требовали
предоставить больше простора капиталистическим тенденциям
деревни, повысив цены на хлеб, хотя бы за счет снижения темпов
промышленности. Единственный выход при такой политике мог бы
состоять в том, чтобы в обмен на вывозимое заграницу фермерское
сырье ввозить готовые изделия. Но это означало бы строить
смычку не между крестьянским хозяйством и социалистической
промышленностью, а между кулаком и мировым капитализмом. Не
стоило для этого производить октябрьский переворот.
"Ускорение индустриализации - возражал представитель
оппозиции на конференции партии в 1926 году - в частности,
путем более высокого обложения кулака, даст большую товарную
массу, которая понизит рыночные цены, а это выгодно, как для
рабочих, так и для большинства крестьянства... Лицом к деревне
- не значит спиною к промышленности; это значит промышленностью
к деревне, ибо "лицо" государства, не обладающего
промышленностью, само по себе деревне не нужно".
В ответ Сталин громил "фантастические планы" оппозиции:
индустрия не должна "забегать вперед, отрываясь от сельского
хозяйства и отвлекаясь от темпа накопления в нашей стране".
Решения партии продолжали повторять те же прописи пассивного
приспособления к фермерским верхам крестьянства. XV-й съезд,
собравшийся в декабре 1927 года для окончательного разгрома
"сверхиндустриализаторов", предупреждал об "опасности слишком
большой увязки государственных капиталов в крупное
строительство". Других опасностей правящая фракция все еще не
хотела видеть.
В 1927-28 хозяйственном году заканчивался так называемый
восстановительный период, в течение которого промышленность
работала главным образом на дореволюционном оборудовании, как
сельское хозяйство - на старом инвентаре. Для дальнейшего
движения вперед требовалось самостоятельное промышленное
строительство широкого размаха. Руководить дальше на ощупь, без
плана, не было уж никакой возможности.
Гипотетические возможности социалистической индустриализации
были проанализированы оппозицией еще в течение 1923-25 годов.
Общий вывод гласил, что и после исчерпания унаследованного от
буржуазии оборудования, советская промышленность сможет, на
основе социалистических накоплений, давать ритмы роста,
совершенно недоступные капитализму. Вожди правящей фракции
открыто глумились над осторожными коэффициентами типа 15-18%,
как над фантастической музыкой неизвестного будущего. В этом и
состояла тогда сущность борьбы против "троцкизма".
Первый официальный набросок пятилетнего плана,
изготовленный, наконец, в 1927 году, был полностью проникнут
духом крохоборчества. Прирост промышленной продукции намечался
с убывающей из года в год скоростью, от 9 до 4%. Личное
потребление должно было за 5 лет возрасти всего на 12%.
Невероятная робость замысла ярче всего выступает из того факта,
что государственный бюджет должен был составить к концу
пятилетки всего 16% народного дохода, тогда как бюджет царской
России, не собиравшейся строить социалистическое общество,
поглощал до 18%. Не лишне, может быть, прибавить, что инженеры
и экономисты, составлявшие этот план, были несколько лет спустя
сурово наказаны по суду, как сознательные вредители,
действовавшие под указку иностранной державы. Обвиняемые могли
бы, если бы смели, ответить, что их плановая работа целиком
соответствовала тогдашней "генеральной линии" Политбюро и
совершалась под его указку.
Борьба тенденций оказалась теперь переведена на язык цифр.
"Преподносить к десятилетию Октябрьской революции такого рода
крохоборческий, насквозь пессимистический план, - гласила
платформа оппозиции - значит на деле работать против
социализма". Через год Политбюро утвердило новый проект
пятилетки со средним приростом продукции в 9%. Фактический ход
развития обнаруживал, однако, упорную тенденцию приближаться к
коэффициентам "сверхиндустриализаторов". Еще через год, когда
курс правительственной политики был уже радикально изменен,
Госплан выработал третью пятилетку, динамика которой гораздо
ближе, чем можно было надеяться, совпала с гипотетическим
прогнозом оппозиции 1925 г.
Действительная история хозяйственной политики СССР, как
видим, весьма далека от официальной легенды. К сожалению,
благочестивые исследователи, типа Веббов, не отдают себе в этом
ни малейшего отчета.
Резкий поворот: "пятилетка в четыре года" и "сплошная
коллективизация".
Нерешительность перед индивидуальным крестьянским
хозяйством, недоверие к большим планам, защита минимальных
темпов, пренебрежение к международным проблемам - все это
составляло в совокупности самую суть теории "социализма в
отдельной стране", впервые выдвинутой Сталиным осенью 1924 г.,
после поражения пролетариата в Германии. Не спешить с
индустриализацией, не ссориться с мужиком, не рассчитывать на
мировую революцию и, прежде всего, оградить власть партийной
бюрократии от критики! Дифференциация крестьянства объявлялась
измышлением оппозиции. Уже упомянутый выше Яковлев разогнал
Центральное статистическое управление, таблицы которого
отводили кулаку больше места, чем угодно было власти. В то
время, как руководители успокоительно твердили, что товарный
голод изживается, что предстоят "спокойные темпы хозяйственного
развития", что хлебозаготовки будут впредь протекать более
"равномерно" и прочее, окрепший кулак повел за собой середняка
и подверг города хлебной блокаде. В январе 1928 г. рабочий
класс оказался лицом к лицу с призраком надвигающегося голода.
История умеет шутить злые шутки. Именно в том самом месяце,
когда кулак взял за горло революцию, представителей левой
оппозиции сажали по тюрьмам или развозили по Сибири в наказание
за "панику" перед призраком кулака.
Правительство попыталось представить дело так, будто хлебная
забастовка вызывалась голой враждебностью кулака (откуда он
взялся?) к социалистическому государству, т.е. политическими
мотивами общего порядка. Но к такого рода "идеализму" кулак
мало склонен. Если он скрывал свой хлеб, то потому, что
торговая сделка оказывалась невыгодной. По той же причине ему
удавалось подчинять своему влиянию широкие круги деревни. Одних
репрессий против кулацкого саботажа было явно недостаточно:
нужно было менять политику. Однако, не мало времени ушло еще на
колебания.
Не только Рыков, тогда еще глава правительства, заявлял в
июле 1928 г.: "развитие индивидуальных хозяйств крестьянства
является... - важнейшей задачей партии", но ему вторил и
Сталин: "есть люди, - говорил он, - думающие, что
индивидуальное хозяйство исчерпало себя, что его не стоит
поддерживать... Эти люди не имеют ничего общего с линией нашей
партии". Менее, чем через год, линия партии не имела ничего
общего с этими словами: на горизонте занималась заря сплошной
коллективизации.
Новая ориентировка складывалась так же эмпирически, как и
предшествующая, в глухой борьбе внутри правительственного
блока. "Группы правой и центра сплачиваются общей враждой к
оппозиции, - предупреждала платформа левых за год перед тем, -
отсечение последней неизбежно ускорило бы борьбу между ними
самими". Так и случилось. Вожди распадавшегося правящего блока
ни за что не хотели, однако, признать, что этот прогноз левого
крыла оправдался, как и многие другие. Еще 19-го октября 1928
г. Сталин заявил публично: "пора бросить сплетни... о наличии
правого уклона и примиренческого к нему отношения в Политбюро
нашего ЦК". Обе группы тем временем прощупывали аппарат.
Придушенная партия жила смутными слухами и догадками. Но уже
через несколько месяцев официальная печать, со свойственной ей
беззастенчивостью, провозгласила, что глава правительства,
Рыков, "спекулировал на хозяйственных затруднениях советской
власти"; что руководитель Коминтерна, Бухарин, оказался
"проводником либерально-буржуазных влияний"; что Томский,
председатель ВЦСПС, не что иное, как жалкий трэд-юнионист. Все
трое, Рыков, Бухарин и Томский, состояли членами Политбюро.
Если вся предшествующая борьба против левой оппозиции почерпала
свое оружие из арсеналов правой группировки, то теперь Бухарин,
не погрешая против истины, мог обвинить Сталина в том, что в
борьбе с правыми, он пользовался по частям осужденной
оппозиционной платформой.
Так или иначе, поворот произошел. Лозунг "обогащайтесь!",
как и теория безболезненного врастания кулака в социализм были
с запозданием, но тем более решительно осуждены.
Индустриализация поставлена в порядок дня. Самодовольный
квиетизм сменился панической стремительностью. Полузабытый
лозунг Ленина "догнать и перегнать" был дополнен словами: "в
кратчайший срок". Минималистская пятилетка, уже принципиально
одобренная съездом партии, уступила место новому плану,
основные элементы которого были целиком заимствованы из
платформы разгромленной левой оппозиции. Днепрострой, вчера еще
уподоблявшийся граммофону, сегодня оказался в центре внимания.
После первых же новых успехов выдвинут был лозунг: завершить
пятилетку в четыре года. Потрясенные эмпирики решили, что
отныне все возможно. Оппортунизм, как это не раз бывало в
истории, превратился в свою противоположность: авантюризм. Если
в 1923-28 г.г. Политбюро готово было мириться с философией
Бухарина о "черепашьем темпе", то теперь оно легко
перескакивало с 20% на 30% годового роста, пытаясь каждое
частное и временное достижение превратить в норму и теряя из
виду взаимо-обусловленность хозяйственных отраслей. Финансовые
прорехи плана затыкались печатной бумагой. За годы первой
пятилетки количество денежных знаков в обороте поднялось с 1,7
миллиарда до 5,5, чтобы в начале второй пятилетки достигнуть
8,4 миллиарда рублей. Бюрократия не только освободила себя от
политического контроля масс, на которых форсированная
индустриализация ложилась невыносимой тяжестью, но и от
автоматического контроля посредством червонца. Денежная
система, укрепленная в начале НЭП'а, снова оказалась расшатана
в корне.
Главные опасности, притом не только для выполнения плана, но
и для самого режима, открылись, однако, со стороны деревни.
15 февраля 1928 г. население страны не без изумления узнало
из передовицы "Правды", что деревня выглядит совсем не так, как
ее до сих пор изображали власти, но зато очень близко к тому,
как представляла дело исключенная съездом оппозиция. Печать,
буквально вчера еще отрицавшая существование кулаков, сегодня,
по сигналу сверху, открывала их не только в деревне, но и в
самой партии. Обнаруживалось, что коммунистическими ячейками
руководят нередко богатые крестьяне, имеющие сложный инвентарь,
пользующиеся наемным трудом, скрывающие от государства сотни и
даже тысячи пудов хлеба и непримиримо выступающие против
"троцкистской" политики. Газеты печатали взапуски сенсационные
разоблачения о том, как кулаки, в качестве местных секретарей,
не пускали бедноту и батраков в партию. Все старые оценки
опрокинулись. Минусы и плюсы поменялись местами.
Чтоб прокормить города, необходимо было немедленно изъять у
кулака хлеб насущный. Достигнуть этого можно было только силой.
Экспроприация запасов зерна, притом не только у кулака, но и у
середняка, именовалась на официальном языке "чрезвычайными
мерами". Это должно было означать, что завтра все вернется в
старую колею. Но деревня не верила хорошим словам, и была
права. Насильственное изъятие хлеба отбивало у зажиточных
крестьян охоту к расширению посевов. Батрак и бедняк
оказывались без работы. Сельское хозяйство снова попадало в
тупик, и с ним вместе государство. Нужно было во что бы то ни
стало перестраивать "генеральную линию".
Сталин и Молотов, по прежнему еще ставя индивидуальное
хозяйство на первое место, начали подчеркивать необходимость
более быстрого расширения совхозов и колхозов. Но так как
острая продовольственная нужда не позволяла отказываться от
военных экспедиций в деревню, то программа подъема
индивидуальных хозяйств повисала в воздухе. Пришлось
"скатываться" к коллективизации. Временные "чрезвычайные меры"
по изъятию хлеба непредвиденно развернулись в программу
"ликвидации кулачества, как класса". Из противоречивых
приказов, более обильных, чем хлебные пайки, вытекало с
очевидностью, что у правительства в крестьянском вопросе не
было не только пятилетней, но даже пятимесячной программы.
По плану, созданному уже под кнутом продовольственного
кризиса, коллективное хозяйство должно было охватить к концу
пятилетия около 20% крестьянских хозяйств. Эта программа,
грандиозность которой станет ясна, если учесть, что за
предшествующие десять лет коллективизация охватила менее 1%
деревни, оказалась, однако, уже в середине пятилетия оставлена
далеко позади. В ноябре 1929 года Сталин, покончив с
собственными колебаниями, провозгласил конец индивидуальному
хозяйству: крестьяне идут в колхозы "целыми селами, районами,
даже округами". Яковлев, который два года перед тем доказывал,
что колхозы еще в течение многих лет будут только "островками в
море крестьянских хозяйств", получил теперь, в качестве
наркомзема, поручение "ликвидировать кулачество, как класс", и
насадить сплошную коллективизацию "в кратчайший срок". В
течение 1929 г. число коллективизированных хозяйств поднялось с
1,7% до 3,9%, в 1930 г.
- до 23,6%, в 1931 г. - уже до 52,7%, в 1932 г. - до 61,5%.
В настоящее время уже вряд ли кто-либо решится повторять
либеральный вздор, будто коллективизация в целом явилась
продуктом голого насилия. В борьбе с земельным утеснением в
прежние исторические эпохи крестьянство то поднимало восстания
против помещиков, то направляло колонизационный поток в
девственные районы, то, наконец, бросалось во всякого рода
секты, награждавшие мужика небесными пустотами за земельную
тесноту. Теперь, после экспроприации крупных владений и
предельной парцелляции земельного фонда, сочетание земельных
клочков в более крупные участки стало вопросом жизни и смерти
дл<я> крестьянства, для сельского хозяйства, для общества в
целом.
Этим общим историческим соображением вопрос, однако, еще
далеко не решался. Реальные возможности коллективизации
определялись не степенью безвыходности деревни и не
административной энергией правительства, а прежде всего
наличными производственными ресурсами, т.е. способностью
промышленности снабжать крупное сельское хозяйство необходимым
инвентарем. Этих материальных предпосылок на лицо не было.
Колхозы строились на инвентаре, пригодном в большинстве только
для парцелльного хозяйства. В этих условиях преувеличенно
быстрая коллективизация принимала характер экономической
авантюры.
Захваченное само в расплох радикализмом собственного
поворота правительство не успело и не сумело провести даже
элементарную политическую подготовку нового курса. Не только
крестьянские массы, но и местные органы власти не знали, чего
от них требуют. Крестьянство было накалено до бела слухами о
том, что скот и имущество отбираются "в казну". Слух этот
оказался не так уж далек от действительности. Осуществлялась на
деле та самая карикатура, которую в свое время рисовали на
левую оппозицию: бюрократия "грабила деревню". Коллективизация
предстала перед крестьянством прежде всего в виде экспроприации
всего его достояния. Обобществляли не только лошадей, коров,
овец, свиней, но и цыплят, "раскулачивали - как писал заграницу
один из наблюдателей - вплоть до валенок, которые стаскивали с
ног малых детишек". В результате шла массовая распродажа скота
крестьянами за бесценок или убой его на мясо и шкуру.
В январе 1930 года член Центрального Комитета Андреев
рисовал на московском съезде по коллективизации такую картину:
с одной стороны, мощно развернувшееся по всей стране колхозное
движение "будет теперь ломать на своем пути все и всяческие
преграды"; с другой стороны, хищническая распродажа крестьянами
собственного инвентаря, скота и даже семян перед вступлением в
колхоз "принимает прямо угрожающие размеры"... Как ни
противоречивы эти два рядом поставленные обобщения, оба они с
разных концов правильно характеризовали эпидемический характер
коллективизации, как меры отчаяния. "Сплошная коллективизация,
- писал тот же критический наблюдатель - ввергла народное
хозяйство в состояние давно небывалой разрухи: точно
прокатилась трехлетняя война".
Двадцать пять миллионов изолированных крестьянских эгоизмов,
которые вчера еще являлись единственными двигателями сельского
хозяйства, - слабосильными, как мужицкая кляча, но все же
двигателями, - бюрократия попыталась одним взмахом заменить
командой двухсот тысяч колхозных правлений, лишенных
технических средств, агрономических знаний и опоры в самом
крестьянстве. Разрушительные последствия авантюризма не
замедлили последовать, и они растянулись на несколько лет.
Валовой сбор зерновых культур, поднявшийся в 1930 году до 835
миллионов центнеров, упал в следующие два года ниже 700
миллионов. Разница сама по себе не выглядит катастрофической;
но она означала убыль как раз того количества хлеба, какое
необходимо было городам хотя бы до привычной голодной нормы.
Еще хуже обстояло с техническими культурами. Накануне
коллективизации производство сахара достигло почти 109
миллионов пудов, чтобы через два года, в разгар сплошной
коллективизации, упасть из-за недостатка свеклы до 48 млн.
пудов, т.е. более, чем вдвое. Но наиболее опустошительный
ураган пронесся над животным царством деревни. Число лошадей
упало на 55%: с 34,6 млн. в 1929 г. до 15,6 миллиона в 1934 г.;
поголовье рогатого скота
- с 30,7 миллионов до 19,5 млн., т.е. на 40%; число свиней на
55%, овец
- на 66%. Гибель людей - от голода, холода, эпидемий, репрессий
- к сожалению, не подсчитана с такой точностью, как гибель
скота; но она тоже исчисляется миллионами. Вина за эти жертвы
ложится не на коллективизацию, а на слепые, азартные и
насильнические методы ее проведения. Бюрократия ничего не
предвидела. Даже колхозный устав, пытавшийся связать личный
интерес крестьянина с коллективным, был опубликован лишь после
того, как злополучная деревня подверглась жестокому
опустошению.
Форсированный характер нового курса вырос из необходимости
спасаться от последствий политики 1923-1928 годов. Но все же
коллективизация могла и должна была иметь более разумные темпы
и более планомерные формы. Имея в руках власть и
промышленность, бюрократия могла регулировать процесс
коллективизации, не доводя страну до грани катастрофы. Можно
было и надо было взять темпы, более отвечающие материальным и
моральным ресурсам страны. "При благоприятных условиях,
внутренних и международных, - писал в 1930 г. заграничный орган
"левой оппозиции", - материально-технические условия сельского
хозяйства могут в течение каких-нибудь 10-15 лет коренным
образом преобразоваться и обеспечить производственную базу
коллективизации. Однако, за те годы, которые отделяют нас от
такого положения, можно несколько раз успеть опрокинуть
советскую власть".
Это предостережение не было преувеличенным: никогда еще
дыхание смерти не носилось так непосредственно над территорией
Октябрьской революции, как в годы сплошной коллективизации.
Недовольство, неуверенность, ожесточение разъедали страну.
Расстройство денежной системы; нагромождение твердых цен,
"конвенционных" и цен вольного рынка; переход от подобия
торговли между государством и крестьянством к хлебному, мясному
и молочному налогам; борьба не на жизнь, а на смерть с
массовыми хищениями колхозного имущества и с массовым
укрывательством таких хищений; чисто военная мобилизация партии
для борьбы с кулацким саботажем после "ликвидации" кулачества,
как класса; одновременно с этим: возвращение к карточной
системе и голодному пайку, наконец, восстановление паспортной
системы, - все эти меры возродили в стране атмосферу, казалось,
давно уже законченной гражданской войны.
Снабжение заводов сырьем и продовольствием ухудшалось из
квартала в квартал. Невыносимые условия существования порождали
текучесть рабочей силы, прогулы, небрежную работу, поломки
машин, высокий процент брака, низкое качество изделий. Средняя
производительность труда в 1931 г. упала на 11,7%. Согласно
мимолетнему признанию Молотова, запечатленному всей советской
печатью, продукция промышленности в 1932 году поднялась всего
на 8,5%, вместо полагавшихся по годовому плану 36%. Правда,
миру возвещено было вскоре после этого, что пятилетний план
выполнен в четыре года и три месяца. Но это значит лишь, что
цинизм бюрократии в обращении со статистикой и общественным
мнением не знает пределов. Однако, не это главное: на карте
стояла не судьба пятилетнего плана, а судьба режима.
Режим устоял. Но это заслуга самого режима, пустившего
глубокие корни в народную почву. Не в меньшей мере это заслуга
благоприятных внешних обстоятельств. В годы хозяйственного
хаоса и гражданской войны в деревне Советский Союз был в
сущности парализован перед лицом внешних врагов. Недовольство
крестьянства захлестывало армию. Неуверенность и шатания
деморализовали бюрократический аппарат и команд<н>ые кадры.
Удар с Востока или с Запада мог в этот период иметь роковые
последствия.
К счастью, первые годы торгово-промышленного кризиса создали
во всем капиталистическом мире настроения растерянной
выжидательности. Никто не был готов к войне, никто не
отваживался на нее. К тому же ни в одном из враждебных
государств не отдавали себе достаточного отчета во всей остроте
социальных конвульсий, потрясавших страну советов, под звон и
грохот официальной музыки в честь "генеральной линии".
x x x
Несмотря на всю свою краткость, наш исторический очерк
показывает, надеемся, насколько далеко действительное развитие
рабочего государства от идиллической картины постепенного и
непрерывного накопления успехов. Из богатого кризисами прошлого
мы почерпнем позже важные указания для будущего. В то же время
исторический обзор экономической политики советского
правительства и ее зигзагов представляется нам совершенно
необходимым для разрушения того искусственно насаждаемого
индивидуалистического фетишизма, который ищет источника
успехов, действительных, как и мнимых, в необыкновенных
качествах руководства, а не в созданных революцией условиях
обобществленной собственности.
Объективные преимущества нового социального режима находят,
конечно, свое выражение и в методах руководства; но это
последнее, не в меньшей мере, выражает также экономическую и
культурную отсталость страны и те мелкобуржуазные
провинциальные условия, в каких сформировались сами руководящие
кадры.
Было бы грубейшей ошибкой делать отсюда тот вывод, будто
политика советского руководства имеет третьестепенное значение.
Нет в мире другого правительства, в руках которого в такой мере
сосредоточивались бы судьбы страны. Удачи и неудачи отдельного
капиталиста не полностью, не целиком, конечно, но в очень
значительной, иногда решающей, степени зависят от его личных
качеств. Mutatis mutandis*1 советское правительство заняло по
отношении ко всему хозяйству то положение, какое капиталист
занимает по отношению к отдельному предприятию.
Централизованный характер народного хозяйства превращает
государственную власть в фактор огромного значения. Но именно
поэтому политику правительства надо судить не по суммарным
результатам, не по голым цифрам статистики, а по той
специфической роли, какую в достижении этих результатов
выполнили сознательное предвиденье и плановое руководство.
Зигзаги правительственного курса отражали не только
объективные противоречия обстановки, но и недостаточную
способность правящих своевременно понять противоречия и
профилактически реагировать на них. Ошибки руководства нелегко
выразить в бухгалтерских величинах. Но уже схематическое
изложение истории зигзагов позволяет с уверенность<ю>
заключить, что они ложатся на советское хозяйство грандиозной
цифрой накладных расходов.
Остается, правда, непонятным, по крайней мере при
рационалистическом подходе к истории, как и почему фракция,
наименее богатая идеями и наиболее отягощенная ошибками,
одержала верх над всеми другими группировками и сосредоточила в
своих руках неограниченную власть. Дальнейший анализ даст нам
ключ и к этой загадке. Мы увидим вместе с тем, как
бюрократические методы самодержавного руководства приходят во
все большее противоречие с потребностями хозяйства и культуры,
и с какой необходимостью отсюда вытекают новые кризисы и
потрясения в развитии Советского Союза.
Прежде, однако, чем подойти к изучению двойственной роли
"социалистической" бюрократии, необходимо будет ответить на
вопрос: каков же общий баланс предшествующих успехов?
Действительно ли в СССР осуществлен социализм? или более
осторожно: обеспечивают ли наличные хозяйственные и культурные
достижения от опасностей капиталистической реставрации, -
подобно тому, как буржуазное общество, на известном этапе,
оказалось застраховано собственными успехами от реставрации
феодализма и крепостничества?
Глава 3: СОЦИАЛИЗМ И ГОСУДАРСТВО
Переходный режим.
Верно ли, что в СССР, как утверждают официальные авторитеты,
уже осуществлен социализм? Если нет, то обеспечено ли, по
крайней мере, достигнутыми успехами его осуществление в
национальных границах, независимо от хода событий в остальном
мире? Произведенная выше критическая оценка важнейших
показателей советского хозяйства должна дать нам точку исхода
для правильного ответа на этот вопрос. Но нам не обойтись без
предварительной теоретической справки.
Марксизм исходит из развития техники, как основной пружины
прогресса и строит коммунистическую программу на динамике
производительных сил. Если допустить, что какая-либо
космическая катастрофа должна разрушить в более или менее
близком будущем нашу планету, то пришлось бы, конечно,
отказаться от коммунистической перспективы, как и от многого
другого. За вычетом же этой пока-что проблематической опасности
нет ни малейшего научного основания ставить заранее какие бы то
ни было пределы нашим техническим, производственным и
культурным возможностям. Марксизм насквозь проникнут оптимизмом
прогресса и уже по одному этому, к слову сказать, непримиримо
противостоит религии.
Материальной предпосылкой коммунизма должно явиться столь
высокое развитие экономического могущества человека, когда
производительный труд, перестанет быть обузой и тягостью, не
нуждается ни в каком понукании, а распределение жизненных благ,
имеющихся в постоянном изобилии, не требует - как ныне в любой
зажиточной семье или в "приличном" пансионе,
- иного контроля, кроме контроля воспитания, привычки,
общественного мнения. Нужна, говоря откровенно, изрядная доля
тупоумия, чтоб считать такую, в конце концов, скромную
перспективу "утопичной".
Капитализм подготовил условия и силы социального переворота:
технику, науку, пролетариат. Коммунистический строй не может,
однако, прийти непосредственно на смену буржуазному обществу:
материальное и культурное наследство прошлого для этого
совершенно недостаточно. На первых порах своих рабочее
государство не может еще позволить каждому работать "по
способностям", т.е. сколько сможет и захочет, и вознаграждать
каждого "по потребностям", независимо от произведенной им
работы. В интересах поднятия производительных сил оказывается
необходимым прибегать к привычным нормам заработной платы, т.е.
к распределению жизненных благ в зависимости от количества и
качества индивидуального труда.
Маркс называл этот первоначальный этап нового общества
"низшей стадией коммунизма", в отличие от высшей, когда, вместе
с последними призраками нужды, исчезнет материальное
неравенство. В том же смысле противопоставляют нередко
социализм и коммунизм, как низшую и высшую стадии нового
общества. "У нас еще нет, конечно, полного коммунизма, гласит
нынешняя официальная советская доктрина, но зато у нас уже
осуществлен социализм, т.е. низшая стадия коммунизма". В
доказательство приводится господство государственных трестов в
промышленности, колхозов - в сельском хозяйстве,
государственных и кооперативных предприятий - в торговле. На
первый взгляд получается полное совпадение с априорной - и
потому гипотетической - схемой Маркса. Но именно с точки зрения
марксизма вопрос вовсе не исчерпывается формами собственности,
независимо от достигнутой производительности труда. Под низшей
стадией коммунизма Маркс, во всяком случае, понимал такое
общество, которое по своему экономическому развитию уже с
самого начала стоит выше самого передового капитализма.
Теоретически такая постановка безупречна, ибо взятый в мировом
масштабе коммунизм, даже в первой, исходной своей стадии,
означает высшую ступень развития по сравнению с буржуазным
обществом. К тому же Маркс ожидал, что социалистическую
революцию начнет француз, немец продолжит, англичанин закончит;
что касается русского, то он оставался в далеком арьергарде.
Между тем порядок оказался на деле опрокинут. Кто пытается
теперь универсально-историческую концепцию Маркса механически
применить к частному случаю СССР, на данной ступени его
развития, тот сейчас же запутывается в безысходных
противоречиях.
Россия была не сильнейшим, а слабейшим звеном в цепи
капитализма. Нынешний СССР не поднимается над мировым уровнем
хозяйства, а только догоняет капиталистические страны. Если то
общество, какое должно было сложиться на основе обобществления
производительных сил самого передового для своей эпохи
капитализма, Маркс называл низшей стадией коммунизма, то
определение это явно не подходит к Советскому Союзу, который и
сегодня еще гораздо беднее техникой, жизненными благами и
культурой, чем капиталистические страны. Правильнее, поэтому,
нынешний советский режим, во всей его противоречивости, назвать
не социалистическим, а подготовительным или переходным от
капитализма к социализму.
В этой заботе о терминологической точности нет ни капли
педантизма. Сила и устойчивость режимов определяются в
последнем счете относительной производительностью труда.
Обобществленное хозяйство, технически возвышающееся над
капитализмом, было бы действительно обеспечено в своем
социалистическом развитии наверняка, так сказать,
автоматически, чего, к сожалению, ни в каком случае нельзя еще
сказать о советском хозяйстве.
Большинство вульгарных аппологетов СССР, как он есть,
склонны рассуждать приблизительно так: если даже согласиться,
что нынешний советский режим и не является еще
социалистическим, то дальнейшее развитие производительных сил
на нынешних основах все равно должно раньше или позже привести
к полному торжеству социализма. Спорным является,
следовательно, лишь фактор времени. Стоит ли из-за этого
поднимать шум? Как ни победоносно, на первый взгляд, такое
рассуждение, на самом деле оно крайне поверхностно. Время -
совсем не второстепенный фактор, когда речь идет об
историческом процессе: смешивать настоящее и будущее в политике
гораздо опаснее, чем в грамматике. Развитие вовсе не состоит,
как представляется вульгарным эволюционистам, типа Веббов, в
планомерном накоплении и постоянном "улучшении" того, что есть:
оно знает переходы количества в качество, кризисы, скачки и
откаты назад. Именно потому, что в СССР далеко не достигнута
еще и первая стадия социализма, как уравновешенной системы
производства и потребления, развитие идет не гармонически, а в
противоречиях. Экономические противоречия порождают социальные
антагонизмы, которые развивают свою собственную логику, не
дожидаясь дальнейшего развития производительных сил. Мы видели
это только что на вопросе о кулаке, который не захотел
эволюционно "врастать" в социализм и, неожиданно для бюрократии
и ее идеологов, потребовал новой, дополнительной революции.
Захочет ли мирно врастать в социализм сама бюрократи<я>, в
руках которой сосредоточены власть и богатство? В этом
допустимо усомниться. Во всяком случае было бы неосмотрительно
доверять бюрократии на слово. В каком направлении развернется в
течение ближайших трех-пяти-десяти лет динамика экономических
противоречий и социальных антагонизмов советского общества, на
этот вопрос окончательного и бесповоротного ответа еще нет.
Исход зависит от борьбы живых социальных сил, притом не в
национальном только, но и в интернациональном масштабе. На
каждом новом этапе необходим, поэтому, конкретный анализ
реальных отношений и тенденций, в их связи и постоянном
взаимодействии. Важность такого анализа мы сейчас увидим на
вопросе о советском государстве.
Программа и действительность.
Первую отличительную черту пролетарской революции Ленин,
вслед за Марксом и Энгельсом, видел в том, что, экспроприируя
эксплуататоров, она упраздняет необходимость в возвышающемся
над обществом бюрократическом аппарате, прежде всего в полиции
и постоянной армии. "Пролетариату нужно государство - это
повторяют все оппортунисты, - писал Ленин в 1917 г., за
месяц-два до завоевания власти, - но они, оппортунисты,
забывают добавить, что пролетариату нужно лишь отмирающее
государство, т.е. устроенное так, чтобы оно немедленно начало
отмирать и не могло не отмирать" ("Государство и революция").
Критика эта направлялась в свое время против социалистических
реформистов, типа русских меньшевиков, британских фабианцев и
пр.; сейчас она с удвоенной силой бьет по советским
идолопоклонникам, с их культом бюрократического государства,
которое не имеет ни малейшего намерения "отмирать".
Социальный спрос на бюрократию возникает во всех тех
положениях, когда на лицо имеются острые антагонизмы, которые
требуется "смягчать", "улаживать", "регулировать" (всегда в
интересах привилегированных и имущих, всегда к выгоде для самой
бюрократии). Через все буржуазные революции, как бы
демократичны они ни были, проходит, поэтому, укрепление и
усовершенствование бюрократического аппарата. "Чиновничество и
постоянная армия, - пишет Ленин, - это паразит на теле
буржуазного общества, паразит, порожденный внутренними
противоречиями, которые это общество раздирают, но именно
паразит, затыкающий жизненные поры".
Начиная с 1917 года, т.е. с того момента, когда завоевание
власти встало перед партией, как практическая проблема, Ленин
непрерывно занят мыслью о ликвидации "паразита". После
низвержения эксплуататорских классов, повторяет и разъясняет он
в каждой главе "Государство и революция", пролетариат разобьет
старую бюрократическую машину, а свой собственный аппарат
составит из рабочих и служащих, причем против превращения их в
бюрократов примет "меры, подробно разобранные Марксом и
Энгельсом: 1) не только выборность, но и сменяемость в любое
время; 2) плата не выше платы рабочего; 3) переход немедленный
к тому, чтобы все исполняли функции контроля и надзора, чтобы
все на время становились бюрократами, и чтобы поэтому никто не
мог стать бюрократом". Не надо думать, будто у Ленина дело идет
о задаче десятилетий; нет, это тот первый шаг, с которого
"можно и должно начать при совершении пролетарской революции".
Тот же смелый взгляд на государство пролетарской диктатуры
нашел через полтора года после завоевания власти свое
законченное выражение в программе большевистской партии, в том
числе и в разделе об армии. Сильное государство, но без
мандаринов; вооруженная сила, но без самураев! Не задачи
обороны создают военную и штатскую бюрократию, а классовый
строй общества, который переносится и на организацию обороны.
Армия только осколок социальных отношений. Борьба против
внешних опасностей предполагает, разумеется, и в рабочем
государстве специализованную военно-техническую организацию, но
ни в каком случае не привилегированную офицерскую касту.
Программа требует замены постоянной армии вооруженным народом.
Режим пролетарской диктатуры с самого своего возникновения
перестает таким образом быть "государством" в старом смысле
слова, т.е. специальным аппаратом по удержанию в повиновении
большинства народа. Материальная власть, вместе с оружием,
прямо и непосредственно переходит в руки организаций
трудящихся, как советы. Государство, как бюрократический
аппарат, начинает отмирать с первого дня пролетарской
диктатуры. Таков голос программы, не отмененной до сего дня.
Странно: он звучит, как загробный голос из мавзолея.
Как бы, в самом деле, ни истолковывать природу нынешнего
советского государства, неоспоримо одно: к концу второго
десятилетия своего существования оно не только не отмерло, но и
не начало "отмирать"; хуже того: оно разрослось в еще небывалый
в истории аппарат принуждения; бюрократия не только не исчезла,
уступив свое место массам, но превратилась в бесконтрольную
силу, властвующую над массами; армия не только не заменена
вооруженным народом, но выделила из себя привилегированную
офицерскую касту, увенчивающуюся маршалами, тогда как народу,
"вооруженному носителю диктатуры", запрещено ныне в СССР
ношение даже и холодного оружия. При наивысшем напряжении
фантазии трудно представить себе контраст, более разительный,
чем тот, какой существует между схемой рабочего государства по
Марксу-Энгельсу-Ленину и тем реальным государством, какое ныне
возглавляется Сталиным. Продолжая перепечатывать сочинения
Ленина (правда, с цензурными изъятиями и искажениями), нынешние
вожди Советского Союза и их идеологические представители даже
не ставят перед собою вопроса о причинах столь вопиющего
расхождения между программой и действительностью. Попытаемся
это сделать за них.
Двойственный характер рабочего государства.
Пролетарская диктатура образует мост между буржуазным и
социалистическим обществами. По самому существу своему она
имеет, следовательно, временный характер. Побочная, но крайне
существенная задача государства, осуществляющего диктатуру,
состоит в том, чтоб подготовить свое собственное упразднение.
Степень осуществления этой "побочной" задачи проверяет, в
известном смысле, успешность выполнения основной миссии:
построения общества без классов и без материальных
противоречий. Бюрократизм и социальная гармония обратно
пропорциональны друг другу.
В своей знаменитой полемике против Дюринга Энгельс писал:
"...когда исчезнут вместе с классовым господством, вместе с
борьбой за отдельное существование, порождаемой теперешней
анархией в производстве, те столкновения и эксцессы, которые
проистекают из этой борьбы, - с этого времени нечего будет
подавлять, не будет и надобности в особой силе для подавления,
в государстве". Филистер считает жандарма вечным учреждением.
На самом деле жандарм будет седлать человека лишь до тех пор,
пока человек по настоящему не оседлает природу. Чтоб исчезло
государство, нужно, чтоб исчезли "классовое господство вместе с
борьбой за отдельное существование". Энгельс объединяет эти два
условия вместе: в перспективе смены социальных режимов
несколько десятилетий в счет не идут. Иначе представляется дело
тем поколениям, которые выносят переворот на своих боках.
Верно, что борьба всех против всех порождается
капиталистической анархией. Но дело в том, что обобществление
средств производства еще не снимает автоматически "борьбу за
отдельное существование". Здесь гвоздь вопроса!
Социалистическое государство, даже в Америке, на фундаменте
самого передового капитализма, не могло бы сразу доставлять
каждому столько, сколько нужно, и было бы поэтому вынуждено
побуждать каждого производить, как можно больше. Должность
понукателя естественно ложится в этих условиях на государство,
которое не может, в свою очередь, не прибегать, с теми или
иными изменениями и смягчениями, к выработанным капитализмом
методам оплаты труда. В этом именно смысле Маркс писал в 1875
году, что "буржуазное право... неизбежно в первой фазе
коммунистического общества, в том его виде, как оно выходит,
после долгих родовых мук, из капиталистического общества. Право
никогда не может быть выше, чем экономический строй и
обусловленное им культурное развитие общества"...
Разъясняя эти замечательные строки, Ленин присовокупляет:
"буржуазное право по отношению к распределению продуктов
потребления предполагает, конечно, неизбежно и буржуазное
государство, ибо право есть ничто без аппарата, способного
принуждать к соблюдению норм права. Выходит, - мы продолжаем
цитировать Ленина, - что при коммунизме не только остается в
течение известного времени буржуазное право, но даже и
буржуазное государство без буржуазии!"
Этот многозначительный вывод, совершенно игнорируемый
нынешними официальными теоретиками, имеет решающее значение для
понимания природы советского государства, точнее сказать: для
первого приближения к такому пониманию. Поскольку государство,
которое ставит себе задачей социалистическое преобразование
общества, вынуждено методами принуждения отстаивать
неравенство, т.е. материальные преимущества меньшинства,
постольку оно все еще остается, до известной степени,
"буржуазным" государством, хотя и без буржуазии. В этих словах
нет ни похвалы ни порицания; они просто называют вещь своим
именем.
Буржуазные нормы распределения, ускоряя рост материального
могущества, должны служить социалистическим целям. Но только в
последнем счете. Непосредственно же государство получает с
самого начала двойственный характер: социалистический, -
поскольку оно охраняет общественную собственность на средства
производства; буржуазный, - поскольку распределение жизненных
благ производится при помощи капиталистического мерила
ценности, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Такая
противоречивая характеристика может привести в ужас догматиков
и схоластов: ничего не остается, как выразить им
соболезнование.
Окончательная физиономия рабочего государства должна
определиться изменяющимся соотношением между его буржуазными и
социалистическими тенденциями. Победа последних должна, тем
самым, означать окончательную ликвидацию жандарма, т.е.
растворение государства в самоуправляющемся обществе. Из этого
одного достаточно ясно, какое неизмеримое значение, и сама по
себе и как симптом, имеет проблема советского бюрократизма!
Именно благодаря тому, что Ленин, согласно всему своему
интеллектуальному складу, придает концепции Маркса крайне
заостренное выражение, он обнаруживает источник дальнейших
затруднений, в том числе и своих собственных, хотя сам он и не
успел довести свой анализ до конца. "Буржуазное государство без
буржуазии" оказалось несовместимым с подлинной советской
демократией. Двойственность функций государства не могла не
сказаться и на его структуре. Опыт показал, чего не сумела с
достаточной ясностью предвидеть теория: если для ограждения
обобществленной собственности от буржуазной контр-революции
"государство вооруженных рабочих" вполне отвечает своей цели,
то совсем иначе обстоит дело с регулированием неравенства в
сфере потребления. Создавать преимущества и охранять их не
склонны те, которые их лишены. Большинство не может заботиться
о привилегиях для меньшинства. Для охраны "буржуазного права"
рабочее государство оказывается вынуждено выделить "буржуазный"
по своему типу орган, т.е. все того же жандарма, хотя и в новом
мундире.
Мы сделали таким образом первый шаг на пути понимания
основного противоречия между большевистской программой и
советской действительностью. Если государство не отмирает, а
становится все деспотичнее; если уполномоченные рабочего класса
бюрократизируются, а бюрократия поднимается над обновленным
обществом, то не по каким-либо второстепенным причинам, вроде
психологических пережитков прошлого и пр., а в вину железной
необходимости выделять и...
