Юрий Трифонов. Утоление жажды
страница №6
...аэддин отошел отнего. Вдруг Сережка, оттолкнув Фомича, метнулся к Ивану. Марина завизжала,
старик Фомич повалился на колени, а Иван от неожиданности отступил на шаг,
но в следующее мгновение схватил Сережку за грудь и бросил его так ловко и
с такой силой, что тот пролетел метра три и, ударившись спиной о радиатор
газика, упал на песок. И остался лежать, не поднимая лица. Он плакал не от
боли, а от стыда.
- Видите, Алексей Михайлович! - закричала Марина. - Кто первый лезет?
- Кто их разберет, в самом деле... - пробормотал Карабаш, явно
растерявшийся. Но через секунду он уже заговорил своим обычным, резким и
категорическим тоном: - Султан, что вы ревете, как баба? Если лезете в
драку, нечего, понимаете, тогда уж и реветь. Вставайте, поехали! Мне надо
сегодня поспеть к Чарлиеву.
Сережка послушно поднялся и, прикрывая рот ладонью, ни на кого не
глядя, пошел к кабине.
- Простите, Алексей Михайлович... Только я сказал не повезу его, -
значит, не повезу... - пробубнил он плачущим голосом.
- Хорошо. Садитесь. Я повезу.
Карабаш сел за руль, а Байнуров и Сережка полезли назад и скрылись за
брезентовыми боковинами.
- Ну что, Бринько, едете? - спросил Карабаш.
Иван сделал шаг вперед, но кто-то из ребят дернул его сзади за рубаху,
и он остановился.
- Да ладно, Алексей Михайлович... В другой раз...
- В другой раз, - сказал Карабаш, - не давайте кулакам воли. Ведь вы
комсомолец, должны пример показывать своим поведением.
- Понятно, Алексей Михайлович...
Тут Нагаев хотел было подойти к начальнику и сказать быстренько два
слова насчет бульдозера, но Карабаш уже включил зажигание и газик зафыркал
и тронулся.
Богаэддин сказал:
- Зря ты, Иван, с ним вяжешься. Он, черт дурной, до железа дойдет...
- А, ничего не будет! - Нагаев небрежно махнул рукой. - Это все
семечки. Не драка.
- Я его и бить сегодня не хотел, - сказал Иван.
Через два дня Иван с автолавкой поехал в поселок и благополучно
вернулся, купив чернила и тетрадь. Про то, какой разговор был с Фаиной,
никому не рассказывал, а Сережку он не видел.
В этот же день в лагерь приехал Карабаш с тремя бульдозерами, которые
перегонялись на запад, за озера. И Нагаев пошел к начальнику второй раз.
Бульдозеристы сделали остановку в лагере, чтобы отдохнуть и заправиться
горючим. Они сидели кружком и пили зеленый чай. Четверо из них были
туркмены, один парень - русский. Карабаш сидел так же, как они, подвернув
под себя ноги, и тоже пил чай. Все слушали парня, который стоял посредине
кружка и что-то быстро рассказывал, жестикулируя обеими руками.
Когда Нагаев подошел ближе, он увидел, что парень, который
рассказывает, - Бяшим. Нагаев присел на корточки рядом с Карабашем и,
чтобы завязать разговор, спросил:
- А вы, Алексей Михайлович, значит, понимаете?
- Понимаю немного, - сказал Карабаш. - Вот слушаю: Мурадов объясняет,
как держать нож, когда бульдозер идет в гору. Толковый малый.
Он смотрел на Бяшима, слегка улыбаясь. Видно было, что он слушает его с
удовольствием. Нагаев знал, что его бывший ученик получил разряд и теперь
работает вторым трактористом с Егерсом, но разговаривать с Бяшимом ему не
приходилось и не было желания с ним встречаться.
- Толковый! - повторил Карабаш. - Так быстро освоить машину не каждый
сумеет. Второй месяц получает вровень с Егерсом.
- Я знаю, - сказал Нагаев, хотя он этого не знал и болезненно удивился.
- А ведь совсем недавно пришел темным пастушонком, болта от гайки
отличить не мог. Одно время его даже из учеников поперли. Он ко мне
приходил, плакался.
Нагаев косо посмотрел на начальника: нет, тот говорил всерьез, значит,
не знал или позабыл.
- Это я его попер, - сказал Нагаев.
Они разговаривали вполголоса, так что бульдозеристы их не слышали.
Бяшим продолжал что-то объяснять.
- Вы? Ах, да, вспоминаю. Мне еще Байнуров рассказывал. Ну что ж, ваш
недоучка теперь работает здорово.
- Конечно, здорово, - сказал Нагаев. - Он жену выкупает. Ему денег
много нужно.
Карабаш недоверчиво, прищурившись, взглянул на Нагаева.
- Точно, - сказал Нагаев. - Полкалыма заплатил, а тесть сполна требует.
- Из-за этого он так хорошо работает, вы считаете?
- А то из-за чего? Пети-мети нужны. - Нагаев быстро потер, большой
палец об указательный. - А их даром не дают.
- Это верно.
- Куда верней! Горбулю поломать надо... - и Нагаев хлопнул себя по
загривку.
Бяшим уже сидел на земле, и туркмены что-то спрашивали у него
наперебой. Вид у Бяшима был растерянный. Он сдвинул свою маленькую
тюбетейку на глаза.
- А вам зачем пети-мети, Нагаев? - спросил Карабаш. - Вы, кажется, жену
безо всякого калыма приобрели.
- Я? Вообще-то да... - Нагаев вдруг залился краской, скулы его
потемнели. - Только я еще не женился. В загсе пока что не был.
- Ну что загс! Пустяки, формальность, - сказал Карабаш. - Мы вам будку
отдельную дали, это прочнее всякого загса. Это уже значит железно.
Он говорил вроде бы шутливо, и вместе с тем в его словах и взгляде было
что-то колючее, испытующее. Нагаев нахмурился. Он заметил, что русский
парень-бульдозерист прислушивается к их разговору и один из туркмен тоже
повернулся и слушает.
Нагаев не любил разговаривать про свою личную жизнь и терпеть не мог,
когда кто-нибудь касался этой темы, поэтому он сразу перевел разговор на
другое и спросил у начальника то, что его интересовало, - о бульдозере.
Карабаш спросил:
- Вы это серьезно? Ведь вы наш лучший экскаваторщик.
Нагаев сказал, что работал трактористом сызмальства, а на бульдозере
два года отышачил в Сибири. Так что серьезно.
- Я гляжу: мы на месте сидим, а бульдозеристы все вверх и вверх лезут.
- Правильно! - вдруг засмеявшись, сказал Карабаш. - Ладно, Нагаев.
Идет. Только одно условие - слышите?
- Какое?
- Берите ученика на бульдозер и учите как следует. Хватит вам дурака
валять. - Карабаш говорил уже без улыбки, строго и холодно глядя Нагаеву в
глаза. И Нагаев понял, что его прежний разговор про Бяшима не был
случайным и он все помнил отлично.
- Ученика брать? - Нагаев помолчал, вздохнул. - Да ладно, возьму. Какое
дело!
- Хорошо. На той неделе получаем четыре машины из ремонта, самый лучший
бульдозер - ваш!
Нагаев кивнул и поспешно привстал с корточек. Желанного он добился, а
продолжать разговор с начальником было как-то беспокойно. Но Карабаш
остановил его.
- Подождите, Нагаев! Сядьте на минуту. Ребята, подвигайтесь поближе, -
обратился он к бульдозеристам. - Вот Семен Нагаев сейчас просил перевести
его с экскаватора на бульдозер. Как вы думаете: с чего бы это?
- Известно с чего!
- Заработать погуще.
- Мало ему...
- Да ведь и вы тоже понимаете, где погуще. Это сейчас все поняли.
Только в Ашхабаде еще некоторые никак не поймут, говорят, что Карабаш,
мол, и Гохберг идут на поводу у рвачей, любителей длинного рубля. Ну, мы
их разубедим.
Рабочие слушали Карабаша с напряжением, стараясь угадать, к чему он
клонит. Нагаев, хмурясь, глядел в сторону. Разговор ему все больше не
нравился, не нравилось и то, что его посадили как бы для примера.
- Мы их разубедим, конечно, - повторил Карабаш, - потому что рвачей у
нас очень мало. Есть, но мало. Рвачи - это люди, которые не жалеют машину,
калечат ее ради заработка.
Нагаев сказал:
- Таких уродов будь здоров сколько!
- Нет, товарищи, таких мало. И регулярная профилактика привилась. Но
есть все же люди, которые ни о чем, кроме собственного кармана, не
заботятся. Технику-то они берегут, но только потому, что она их кормит. А
сделать что-нибудь бескорыстно, для души, помочь кому, выучить кого, на
это у них кишка тонка. Вернее, сердца не хватает.
- Точно... - сказал один бульдозерист не особенно уверенно.
- Есть такие, - сказал другой. - Но ведь и то сказать... коммунизма у
нас еще нету? Вы ведь тоже за зарплату работаете?
- Коммунизма еще нету, верно. Но не думайте, кстати, что коммунизм
наступит сразу, наподобие воскресенья. То все будни, будни, пятница,
суббота, а наутро вдруг - бац! - воскресенье, коммунизм наступил. Это не
сразу будет.
- Точно, точно, - закивал первый бульдозерист.
Нагаев, немного успокоившись, вытащил пачку папирос, стал думать насчет
ученика: кого брать?
- И люди при коммунизме будут, по-моему, не какие-то особенные, -
продолжал Карабаш, - не чудо-богатыри, а просто хорошие люди, какие и
сейчас попадаются. Вот товарищ Бяшим Мурадов, который так здорово объяснял
вам работу на бульдозере, долгое время пробыл учеником у одного опытного
механизатора, а тот так его ничему и не выучил. А потом он попал к Мартыну
Егерсу и за два с половиной месяца стал дельным бульдозеристом. Знаете
почему? Потому что Егерс ему доверял. Он его в свой забой поставил, хотя
терял на этом часть заработка. Но он пошел на это. Они получали наравне, и
какое-то время это было несправедливо, но сейчас это вполне законно. Так,
Бяшим?
Бяшим Мурадов, насупившись, отводя глаза от Нараева, молча кивнул.
Туркмены заговорили с ним по-своему, он что-то ответил, но, видно, не про
Нагаева. Никто не смотрел в сторону Нагаева, они не знали, что речь шла о
нем. Карабаш тоже не смотрел на него.
И все же слушать начальника было невыносимо. Нагаев сделал попытку
встать, бормоча:
- Пойти, што ль, а то дело стоит...
- Подождите! Дайте папиросу. - Карабаш потянулся к нагаевской пачке, и
Нагаеву пришлось снова присесть и еще поднести начальнику горящую спичку.
- Вот маленький пример: человек отказался от своей выгоды ради другого
человека, не отца и не брата, просто ради молодого, неопытного, которому
надо помочь, и ради общего дела. Ведь не затем же, черт возьми, мы тут
ишачим, дохнем в этой жаре, чтобы только набивать карманы! Ведь и Бяшим
Мурадов не затем пришел сюда, чтобы на калым набрать и выкупить у тестя
жену! Верно, Бяшим?
Бяшим, бледнея, сказал тихо:
- Жена - корова, что ли?
- И про себя думаешь: зачем я сюда приехал? Работал на Урале, звали в
Москву, с повышением. Нет, что-то нам и другое нужно!
- Оно так...
- С пустыни, то есть, нужно сделать сад, вот чего! - быстро проговорил
парень, все время повторявший "точно, точно".
- Ай, про карман тоже не забывай, - засмеялся один из рабочих.
- Нет, ребята, нужно, нужно! - сказал Карабаш, вставая. - Честное
слово, нужно и другое. Ну, прощайте пока что. Вон Байнуров появился, я его
ищу.
И он ушел неожиданно.
Нагаев пришел в свою будку. Марина лежала на койке полураздетая и
обмахивалась газетой - отдыхала. Ее отец сидел на ящике и ел густое варево
из рожков, держа на коленях алюминиевую миску. С тех пор как Марина и
Нагаев поженились и в лагерь приехали новые люди, Марина стала стряпать
только на свою семью. Она готова была по старой дружбе кормить и Беки с
Иваном и отцовского сменщика, но те отказались. Они столовались общим
котлом с остальными механизаторами, и готовила им специально приехавшая из
поселка повариха, тетя Паша, которой ребята платили по четвертной "с
миски".
Нагаев сел на койку, вытащил мятую пачку папирос.
- Сеня, не закуривай, не закуривай! Сейчас обедать будешь. Бери
тарелку, накладывай, - сказала Марина, продолжая лежать.
Нагаев, не отвечая, затянулся дымом и улегся, удобно подложив правую
руку под голову. Марютин ел жадно, громко и ложкой подбирал что-то с
бороды. Скоро он заскреб ложкой по алюминию и наконец поставил миску на
пол.
Нагаев курил и думал.
- Сень, ты будешь обедать или нет? - спросила Марина.
- Неохота. А ты что лежишь? Заболела?
- Нет... - Марина вздохнула, повернулась на бок. - Сенечка, на душе
грустно. Соскучилась я чего-то, сама не знаю чего.
- Ну-ну, - сказал Нагаев. - А нам скучать некогда.
- Вот именно, что да! - засмеялся Марютин. Он налил холодного чая в
кружку и стал пить. - Чего-чего, а скучать нам некогда.
- Я про то и говорю. Вам-то, конечно, некогда. Вы и ночь в забое, и
день в забое, а мне что делать? Вот всю газету прочла два раза. К нам в
Керки, пишут, артисты приехали из Ашхабада. В клубе играют...
- Ты теперь замужняя женщина, - сказал Марютин и, солидно кашлянув,
посмотрел на Нагаева. - Так что дела у тебя немалые. И главное - за тобой
хозяйство.
- Ой, папка, ну какое тут хозяйство? Абсолютно нечего делать. На курсы
медсестер я, конечно, не поехала.
- И правильно. Куда же ехать от мужа! - сказал Марютин. - Куда иголка,
туда и нитка. Загорай теперь с нами до победного конца. Ладно, пойду
посплю, а то устал - невозможно...
Он поднялся и шагнул к двери. Его действительно слегка пошатывало.
Нагаев спросил:
- Демидыч, сколько сегодня?
- Кто его знает? Думаю, так... - Марютин привалился плечом к косяку и с
видимым удовольствием стал соображать, шевеля губами, - Кубиков, думаю,
семьсот, не меньше.
- Плохо тебе?
- Неплохо. А никто не говорит.
Он ушел.
- Маринка, знаешь что? - сказал Нагаев. - Я тебя в ученики возьму.
- Меня?
- Ну да. Хочешь?
- Конечно! Ага, очень даже! - Марина вскочила с койки. - Сенечка, я
давно хотела, только спросить боялась, - думала, откажешь. Мы с тобой весь
день будем вместе, правда? Я тебя знаешь как буду слушаться! Ой!.. - Она
даже взвизгнула от радости и, присев на край нагаевской койки, обняла
Нагаева и приникла головой к его груди. - Я так рада, Сенечка! Я себе
такой же синий комбинезон куплю с поясом, как у Дуськи Котович!
Уличный репродуктор "Октава", установленный возле клуба, молчал весь
день: чтобы люди могли поспать. Четыре рупора начинали говорить вечером.
Сентябрь был на исходе, но жара не спадала, и распорядок дня в поселке
оставался летний.
"Кеплер Ашхабад..." - затрещал знакомый голос ашхабадского диктора, и
Карабаш открыл глаза. Как всегда после дневного сна в жару, он просыпался
несвежим, с тяжелой головой. Засыпание было сладостным и мгновенным,
пробуждение мучительным.
Карабаш посмотрел на часы: он спал сорок минут.
В комнате за столом сидел Гохберг и что-то читал. Он, наверное, пришел,
когда Карабаш спал, и не захотел будить.
- Что? - спросил Карабаш, садясь на койке.
- Ничего. Просто зашел. По дороге в столовую. - Гохберг перелистнул
несколько страниц в книге, рассматривая их с преувеличенным вниманием. Вот
это и показалось Карабашу подозрительным.
- Что-нибудь случилось? - спросил он.
- Я же сказал: ничего. Утром передавали по радио из Ашхабада, что мы
закончили окольцовочные дамбы вокруг озер - по проекту инженеров таких-то,
то есть нас с вами. И Степана Ивановича.
- Что ж, здорово. Хотя рановато...
- Почему? Работы фактически окончены. Видимо, Степан Иванович дал эти
сведения.
Карабаш подошел к рукомойнику и, набирая воду пригоршнями, стал
обливаться. Он был голый до пояса, в мятых полотняных брюках.
- Да! - сказал Гохберг. - Тут утром приходила Валерия Николаевна. Я
сказал, что вы на трассе, приедете к обеду.
- А она что?
- Сказала, что уходит в "поле" - она уже была одета для "поля" - и
вернется к вечеру.
- Но вечером мы едем на двести сорок восьмой...
- Я сказал. Она очень огорчилась и сказала, что ей нужно с вами
поговорить.
Гохберг сурово поглядел на Карабаша. На его лице было отчетливо
написано осуждение. Он был милый парень, и они по-настоящему и быстро
сдружились за короткое время, оказавшись единомышленниками во многом: они
одинаково относились к начальству и к рабочим, к своему труду, к карьере,
к деньгам. А это было немало. И, однако, в их отношениях еще были области
неясности и тумана: они познакомились слишком недавно.
- Хорошо, - сказал Карабаш. - Спасибо за информацию.
Он надел рубашку, взял шляпу, и они вышли. На улице к ним, как обычно,
стали подходить люди, спрашивали о разных делах. Между ними осталось
недосказанное, и они помнили об этом, разговаривая с подходившими людьми.
В столовой они прошли в так называемый зал ИТР - комнату, отгороженную
фанерными стенками, где стояли столы и можно было курить.
Карабаш сам пошел за подносом и принес два чайника с зеленым чаем, хлеб
и сахар.
- У вас чрезвычайно озабоченный вид, - сказал Карабаш, которого
подмывало говорить о Лере, хотя он и предчувствовал, что это грозит
неприятностями. - Можно подумать, что вам, а не мне надо ломать голову:
как встретиться вечером с Валерией Николаевной?
- Алеша, вы честный, хороший мужик, - сказал Гохберг голосом, дрожащим
от искренности. Правую руку он приложил к сердцу. - Вы настоящий инженер,
настоящий коммунист и руководитель. Словом, вы знаете, как я к вам
отношусь. Скажите: зачем вам это нужно?
- То есть?
- Ну, вы знаете, о чем я говорю.
- Нет.
- А! - Гохберг нервно махнул рукой. - Вчера мне жужжал в уши Смирнов.
Я, конечно, всячески отрицал и выгораживал вас, но безрезультатно. Я
думаю, Смирнов парень безобидный, на подлость не способен, но вы видите -
уже идут разговоры. А зачем вам это нужно?
Карабаш молча, с застывшей улыбкой слушал Гохберга. Тот продолжал,
понизив голос до шепота и все еще прижимая правую руку к сердцу:
- Допустим, вы человек холостой, но ведь она замужняя женщина, и это
всем известно. Ее мужа многие знают, он бывал на трассе. Он работает
корреспондентом...
"Зачем он это мне рассказывает? - думал Карабаш. - Так горячо, чуть ли
не со слезами. Странный малый".
- Вы что, заботитесь о моей нравственности? - спросил Карабаш. - Или о
том, чтоб у меня не было неприятностей с... с корреспондентом, что ли?
- И то и другое, Алеша. Просто мне это все не нравится. Говорю как
друг.
- Понял. Спасибо.
- Вы, разумеется, вольны поступать как угодно, но я считаю долгом
сказать вам свое мнение.
Он вытер платком потное лицо и после этого прямо и твердо посмотрел
Карабашу в глаза. Взгляд его говорил: "Ты мне друг, но изволь выслушать
правду, как бы она ни была горька".
Карабаш кивнул:
- Хорошо, Аркадий. Спасибо, что вы обо мне заботитесь, а теперь
поговорим о чем-нибудь другом. Что будем делать с экскаваторами, которые в
ремонте?
В это время в комнату вошел начальник реммастерских Ниязов и, как
нельзя более удачно, вступил в разговор.
После ужина, когда они шли в контору, Карабаш сказал, что возьмет
легковую и сам поедет на Восточный участок. Султан Мамедов уже четвертый
день не работал: в драке с Бринько он повредил руку и бюллетенил. Гохберг
с прорабом решили ехать на Западный участок, к озерам, на грузовике.
В сумерках Карабаш пригнал легковой газик к своему дому и стал ждать,
когда придет Валерия. Вскоре он увидел из окна, как проехал грузовик с
брезентовым верхом, похожий на старинную переселенческую фуру: биологи
возвращались с "поля". Они сидели в кузове тесной кучей, мотаясь из
стороны в сторону, толкая друг друга ящиками, сачками, гербарными сетками,
и Валерия сидела там, такая же усталая и грязная, как все.
Однажды, когда она еще была в Ашхабаде и ему надоело ждать, - нет, не
надоело, просто не было больше сил выносить ожидание - он пошел в барак на
краю поселка, где жили биологи, и спросил начальника экспедиции
Кинзерского. До этого они были бегло знакомы и почти никогда не
разговаривали.
Кинзерский носил жокейскую шапочку и короткие штаны - шорты. У него
были сухие, жилистые ноги пятидесятилетнего теннисиста. Карабаш спросил:
что слышно о Валерии и когда она приедет? Кинзерский сказал, что она
приедет дней через пять, а может быть, через две недели. Он предложил
Карабашу выпить чашку кофе. В комнате пахло свежесваренным кофе, и Карабаш
согласился и сел на складной стульчик, который Кинзерский, по его словам,
привез с собой из Ленинграда. Стены комнаты украшали вырванные из альбома
листы, на которых были аккуратно нарисованы различные каракумские пейзажи.
Карабашу рисунки показались неплохими. Сам он был бездарен по этой части,
не мог нарисовать дома с трубой.
Он сидел на стульчике, держа на коленях чашечку с дымящимся черным
кофе, и делал такие же маленькие глотки, какие делал Кинзерский. Они
разговаривали о делах поселка. Вдруг Кинзерский спросил:
- Вы знакомы с мужем Валерии Николаевны?
- Нет, - сказал Карабаш. - Между прочим, Валерию я знаю с детства.
Кинзерский приложил пальцы ко лбу, точно пробуя, нет ли у него жара, и
покачал головой.
- Господи, какой это жалкий пижон! Однажды он приезжал сюда, и я имел
честь... Вы знаете, я был потрясен выбором Валерии Николаевны. Она ведь
женщина умная, со вкусом, с душой.
- Да, я знаю. Я учился с ней в одной школе и очень дружил с ее братом.
У нее был брат Валентин...
- Любой брак загадка, но в этом есть что-то возмутительное, - продолжал
Кинзерский. - Словом, вкус Валерии Николаевны на мужчин меня решительно не
удовлетворяет!
Он засмеялся, и рот его слегка сдвинулся вбок. У него было длинное,
узкое лицо и большой нос в красноватых прожилках.
- Решительно не удовлетворяет! Никоим образом, - повторил он. - Не
хотите еще чашку кофе?
- Нет, спасибо.
- Что "спасибо"? Пейте, не стесняйтесь. Вы ведь человек холостой,
питаетесь в столовой, а это чудный домашний кофе.
- Большое спасибо, - сказал Карабаш. - Но мне надо идти.
Он был достаточно чуток, чтобы понять: взаимной симпатии не возникнет и
после второй чашки. "Тут дело нечисто, - подумал Карабаш. - Тот парень,
который изобрел что-то для саксаула, намекал на Кинзерского и Валерию.
Наплевать. Тем хуже для Кинзерского".
Они простились подчеркнуто вежливо и даже щелкнули каблуками, пожимая
друг другу руки. И Карабаш почувствовал, что поджарый доктор наук в
коротких штанах собрал все силы, чтобы пожать его руку как можно крепче.
Карабаш пришел домой огорченный - не тайной недоброжелательностью
Кинзерского и не его намеками, говорившими о том, что ему нечто известно,
а тем, что Валерия приедет не скоро.
"Впрочем, он мог и наврать нарочно", - подумал Карабаш.
Валерия приехала через два дня.
Это было время, битком набитое делами, штопали дыры, наделанные
"афганцем", начинали окольцовку озер и вводили бульдозеры. Карабаш метался
по трассе. После приезда Валерии они виделись дважды и сегодня должны были
встретиться в третий раз.
Было уже восемь часов вечера. Не позже девяти он должен был приехать на
участок гидромеханизации, чтобы застать там Чарлиева. Карабаш заставлял
себя думать о предстоящем разговоре с Чарлиевым - важном разговоре,
касавшемся заполнения водою озер, но у него ничего не получалось, потому
что мысленно он все время видел Валерию, и он не мог видеть одно, а думать
о другом, и волновался все сильнее, и даже погасил свет и вышел на улицу.
В темноте он услышал хрустящие по песку, быстрые шаги. Он оставил дверь
открытой и вернулся в комнату.
- Алеша, почему здесь машина? - спросила она задыхающимся шепотом.
- Я должен ехать к Чарлиеву, - сказал Карабаш.
- Сейчас?
- Мы поедем вместе.
- Сейчас?
- Ну, не сразу. Но скоро...
Повернувшись, она затворила дверь и накинула крючок.
Они обнялись посреди комнаты, и он слышал, как стучит ее сердце, потому
что она бежала, и волосы ее были сухие и горячие, и еще пахли пустыней, и
слегка шевелились от своей легкости и сухости, щекоча лицо, хотя в комнате
не было никакого ветра. Не разжимая рук, они сели на койку, кошма с
которой была снята и лежала на полу.
- Хорошо, что нет света, я такая страшная, грязная. Они не успели
приготовить горячей воды, а я не стала ждать.
- И хорошо.
- У нас мало времени?
- Мало.
Он почувствовал, что руки, обнимавшие его, ослабли и ее губы уклоняются
от его губ. И щеки ее стали влажными.
- Что с тобой? - спросил он.
- Я так рвалась к тебе из Ашхабада, поссорилась со всеми, чтобы уехать
скорее. И мы совсем не встречаемся. То у тебя собрание, то ты на трассе,
то еще что-нибудь. Алеша, я не знаю... Я не могу так...
- И я не могу. Знаешь, как я ждал тебя? Я просто с ума сходил, чуть не
взял билет на самолет...
- Да, а когда я приехала...
- А что я могу поделать?
- Не ехать сейчас, например.
- Нет. Мы поедем потихоньку...
- Алешка, я так устала! Ведь целый день на жаре и в "поле". Тебе не
жалко меня?
- Мы поедем потихоньку и будем разговаривать всю ночь. Ты можешь спать.
Мы будем одни. Понимаешь? Совсем одни. - Он целовал ее мокрые глаза и
губы, и она больше не отклоняла лица, и губы ее снова открывались
навстречу, и он чувствовал сквозь свою рубашку, как дрожат и горят ее
руки. "Мы поедем потом?" - спросила она чуть слышно. "Потом. Ты согласна?"
- "Я согласна - потом..."
Она всегда говорила то, что думает, и всегда была естественна. Каждое
ее движение было естественно, и каждое слово, и когда она говорила
шепотом, и сжимала зубы, и плакала, - значит, она не могла иначе, потому
что она была естественна во всем, и поэтому с ней было легко. Она не
мазала лица, чтобы казаться красивее. И кожа у нее была гладкая и пахла
сладким, молочным запахом кожи. И волосы ее пахли душно и сухо, как должны
пахнуть волосы. И губы ее пахли губами.
Все в ней было естественно. Она была настоящая и лучшая из всех, какие
встречались в его жизни. Теперь он знал это твердо. С ней было легко, как
ни с кем. В этом и заключается счастье быть с женщиной: чтобы было легко.
И вся любовь, наверное, или то, что называется любовью, - стремление к
самой высшей легкости, чтобы ничто не мешало, ничто-ничто. Чтобы никаких
преград, окончательная свобода. Ведь даже между ними было что-то, о чем
лучше не думать, и он не думал, он отбрасывал от себя все сложное, все
тревоги, возникавшие от размышлений, и ему было легко.
Когда он открыл дверь и вышел на улицу, чтобы облиться водой, он
увидел, что звезды поднялись высоко, и понял, что опоздал к Чарлиеву. И
все же он решил ехать.
Они сели в кабину. Карабаш включил фары и осторожно повел газик по
дороге из лагеря на Сагамет. Никто их не окликнул, хотя какие-то люди
ходили в темноте и разговаривали, и только одна собака лениво залаяла и
немного пробежала за ними, когда они проехали последний дом.
Карабаш держал руль левой рукой, а правой обнимал за плечи Валерию, и
так они ехали до тех пор, пока дорога не стала нырять и пришлось взять
руль обеими руками. Некоторое время они ехали молча, и он решил, что
Валерия задремала. Он чувствовал ее неподвижное, теплое тело рядом с
собой. Ее голова лежала почти невесомо у него на плече.
Ему было необыкновенно легко. Никогда в жизни не было так легко, как в
эту ночь.
Валерия вздохнула, и он услышал ее голос - нет, она не спала, -
быстрый, тихий, почти невнятный голос, каким молятся или разговаривают с
собой:
- Господи, как хорошо... И неужели скоро все кончится? Я не увижу тебя
даже так...
- О чем ты?
- Алеша, мы заканчиваем здесь все работы. Неизвестно, оставят ли нас на
второй год. Ты бы хотел?
- А куда вас направят?
- Неизвестно. Кинзерский сказал мне сегодня: "Скоро ваша пастораль
будет нарушена". Несчастный старый дурак! Алеша, ты мне не ответил.
- Что?
- Ты хочешь, чтоб мы остались здесь на второй год?
- По-моему, это глупый вопрос.
- Нет, это не глупый вопрос. - Она слегка отодвинулась. - Иногда я
верю, что ты любишь меня, что для тебя все это не просто приключение в
каракумских песках - "там, с одной биологичкой". А иногда у тебя бывает
такой холодный, официальный голос и взгляд, и мы не встречаемся по четыре,
по пять дней, и потом - ты мне прислал всего два письма, а я каждый день
ходила на почтамт, иногда даже утром и вечером. И вот я начинаю терзаться.
Иногда просто жить не хочется...
- Нет, ты глупая. Неужели ты не чувствуешь? - Он снова обнял ее одной
рукой и придвинул к себе. - Я не знаю, может быть, любят иначе. Ты для
меня лучше всех, вот и все.
- И вот я терзаюсь и думаю, - продолжала она, - конечно, думаю, я
старше его на три года, у меня семья, сыну шесть лет... Чего я хочу? Что я
требую? Что у нас может быть, кроме вот этого мимолетного, этой ночной
пустыни, каких-то сумасшедших поездок...
- Ну, перестань. Я прошу.
- Хорошо.
- И разве это плохо? - спросил он.
- Ой, Алешенька! Так хорошо... - Она прижалась к нему и подняла лицо, и
он поцеловал ее в губы, уже холодные, потому что в воздухе стало
прохладно.
Они ехали быстро, в кабину залетал ветер. Слева была дамба готового
участка, там была полная тьма, никаких работ больше не производилось.
Машины и люди ушли оттуда. Если сейчас остановиться и вылезти из машины -
глухая пустыня, ни одного звука, ни одного огонька кругом.
Дорога вдоль дамбы шла довольно ровная, и через четверть часа газик
подъехал к лагерю Чарлиева.
Валерия осталась дремать в кабине, а Карабаш вышел. В нескольких
палатках и в большом бараке, где помещалась контора, горел свет. Какие-то
люди сидели у костра и пили чай. Из металлических кружек шел пар. Карабаш
услышал запах густого чая.
- Здравствуйте, - сказал Карабаш. - А где Чарлиев?
- На водокачку уехал, - сказал один из сидевших у костра.
Другой сказал:
- Садитесь, товарищ Карабаш, пошуруйте чайку.
- Да мне некогда, - сказал Карабаш и все же присел на корточки. - Давно
он уехал?
- С полчаса так.
- У кого есть папиросы, ребята?
Несколько человек протянули Карабашу портсигары и пачки. Он взял пять
папирос, положил их в карман рубашки и встал.
- Спасибо. Поехал.
- У нас тут, знаете, спор, товарищ Карабаш, - сказал парень,
предлагавший чайку. - Тут львы водятся?
- Нет, - сказал Карабаш.
- А тигры?
- Тоже нет. В горах, говорят, попадаются, и то редко. И то не тигры, а
барсы.
- А я что говорил? - сказал кто-то радостно и засмеялся. Зубы у него
были розовые и белки глаз тоже. У всех, кто сидел у костра, белки глаз
были розовые. Тот, кто засмеялся, стал громко, хлюпая губами, пить чай.
Четверо других молча смотрели в огонь.
Пронзительно, сладко и сухо пах горящий саксаул, и от этого запаха и
дыма Карабаш снова почувствовал удивительную легкость, и на глазах его
почему-то выступили слезы, и он сказал:
- А может, и водятся львы. Я ведь не профессор. - Он постоял еще
немного. - Ну, я пошел, ребята. Загорайте.
Газик стоял в темноте с выключенными фарами, и Карабаш подумал, что
Валерия спит в кабине. Садясь за руль, он старался все делать тихо. Но
Валерия не спала и спросила, почему он вернулся так скоро. Он сказал, что
надо ехать на водокачку, Чарлиев там, это километров шесть отсюда.
Было около часа ночи. Дорога пошла вправо, в сторону от трассы. Она
была отлично видна под светом фар: раскрошенные колесами ветви саксаула и
даже следы от покрышек. Привлеченные светом, на дорогу выскакивали
песчанки и, пробежав несколько метров впереди радиатора, исчезали
внезапно.
- Значит, Кинзерский в курсе наших дел? - спросил Карабаш.
- Нет, по-моему. - Она ответила не совсем уверенно. - Он ужасно
подозрительный. Всех подозревает, а меня особенно.
- Почему тебя особенно?
- Потому что я ему нравлюсь.
- А! Я сразу понял: тут дело нечисто.
- Алешенька, к нему ты можешь не ревновать. Это исключено.
- Но что-то было?
- Нет.
- Совсем ничего?
- В общем - ничего. Но я была на грани. - Валерия засмеялась и,
прижавшись к Карабашу, быстро поцеловала его в щеку. - Правда, Алешка, я
чуть не изменила мужу с Кинзерским! Сейчас мне это кажется диким, а тогда
- два года назад, в Дарганжике, - я так ненавидела мужа, что была готова
это сделать. Просто ему назло. Кинзерский влюбился по-настоящему, оказывал
всякие знаки внимания, причем ни от кого не скрывая: вся экспедиция знала,
что начальник "присох". Его жена умерла пять лет назад, и он говорил, что
ни на одну женщину не мог смотреть, я была первая...
- На кого он мог смотреть?
- Да. Но мне чего-то не хватало, чтоб он понравился до конца, -
понимаешь? - хотя я и уважала его, потому что он умный, знающий и вообще
неплохой человек. Это было как с кашей геркулес в детстве. Я знала, что
это очень здоровая, полезная каша и даже сладкая - мама сыпала в нее много
сахару, - и все же она стояла у меня поперек горла. Однажды, когда у нас
был с Кинзерским решительный разговор, я ему рассказала про кашу.
- Не надо обижать старичков.
- Он не обиделся, а засмеялся. И сказал, что самое сильное мое качество
- откровенность. В нем почему-то все время была уверенность, что он в
конечном счете победит. Но он не победил.
- Нет?
- Нет, Алеша.
- Бедняга! - Карабаш рассмеялся, потому что он знал, что Валерия
говорит правду, и обрадовался.
- Какое счастье, что я тогда остановилась! Ведь я встретила тебя...
- А ко мне ты пришла тоже кому-то назло?
- Нет. - Помолчав, она сказала серьезно: - Знаешь, почему нет? Потому
что в последний год у меня не было никакой ненависти к Александру. Все
исчезло. Не осталось никаких чувств: ни добрых, ни злых. Это странно и,
может, даже безнравственно, но я чувствую себя свободной женщиной...
Карабаш притормозил, и газик стал вперевалку спускаться по склону
бархана. Когда спуск окончился, Карабаш выключил зажигание, и газик
остановился.
- Ты уже не свободная женщина, - сказал Карабаш.
Они сидели обнявшись в темной кабине и целовались. И потом, когда стало
неудобно и тесно, они вышли и сели на песок. Песок затвердел к ночи. Он
был остывший и жесткий. Сначала было прохладно, и они старались согреть
друг друга, а потом стало жарко, очень жарко, так, как бывало днем, и
песок стал мягкий и на нем было чудесно лежать, отдыхая и дыша его чистым,
кремнистым запахом и глядя в небо. Ярко горели звезды. Их было очень
много.
Карабаш подумал, что он уже не застанет Чарлиева, и это неважно, потому
что это не главное, а главное - вот этот чистый, кремнистый запах песка и
звезды, которых было так много. Они окружали со всех сторон, и от них
рябило в глазах. Они были подобны мерцающей и бесконечно глубокой стене.
"Выше этого ничего нет и не будет, - подумал Карабаш. - Песок и звезды.
Конец и начало всего".
- Зачем мне Чарлиев? - сказал он вслух.
- Алеша, люби меня всегда, - попросила она тихо.
- Почему так жалобно?
- Нет, я просто подумала... Нас ничто не связывает, кроме любви, ведь
это так хрупко...
- Ничто другое и не должно связывать людей. Разве нет?
- Да...
Он встал и протянул обе руки. Она взяла его за руки, продолжая сидеть
на песке. Тогда он нагнулся и поднял ее и понес к машине. Она была
тяжелая, он шел, напрягая все силы.
Потом, включив фары, он побежал вперед, чтобы отыскать поворот на
водокачку. Где-то за спуском должен был быть поворот. Увидев столб с
указателем, Карабаш вернулся обратно, и газик медленно тронулся, доехал до
столба и повернул налево.
В воздухе запахло водой.
Когда подъехали, Валерия снова осталась в машине, а Карабаш вылез и,
нетвердо шагая в темноте, прошел к деревянному бараку, стоявшему рядом с
кирпичным зданием водокачки. Возле барака стоял такой же "ГАЗ-67", как у
Карабаша, это была чарлиевская машина: капот был открыт и трое мужчин
ковырялись в моторе, светя лампой-переноской.
- Чарлиев! - издали весело крикнул Карабаш. - Долго, брат, я тебя по
всей пустыне...
- Нет его здесь, - сказал кто-то.
- Разве это не его "козел"?
Карабаш подошел ближе.
- Его. Был "козел", да весь вышел, - сказал человек, державший
лампу-переноску, и выругался.
Другой голос, принадлежавший туркмену, видимо, шоферу Чарлиева, сказал:
- Аман Бердыевич на земснаряд поехал. На грузовом транспорте. Вот
только-только.
- А что с "козлом"?
Человек с лампой-переноской стал объяснять, грубо ругаясь после каждого
слова.
- Не ругайтесь, - сказал Карабаш. - Я и так пойму.
- Чего "не ругайтесь"? Не мужик ты, что ли? Пошел ты, знаешь...
- Не ругайтесь, - повторил Карабаш.
Человек направил на Карабаша пучок света и замолчал. Карабаш вынул из
кармана последнюю папиросу, табак из которой наполовину просыпался из-за
тряски, и пальцами закрутил бумажный конец, чтоб не просыпалось остальное.
Закурив, он сказал:
- Вот черт, придется на земснаряд ехать!
- А сами ругаетесь, - проворчал человек с лампой.
- Мне можно, - сказал Карабаш. - Кто шофер Чарлиева? Вы? Если
разминусь, передайте ему, что приезжал Карабаш, начальник Пионерного. Да,
ребята, скучно вы живете, - заключил он неожиданно.
- Как так - скучно? - спросил шофер.
- Глядите: южная ночь, звезды, такая красота, а вы с "козлом" шьетесь.
И еще ругаетесь. Скучно, скучно живете!
Трое выпрямились и глядели на Карабаша с изумлением.
- Пока, братцы!
Он ушел, провожаемый молчанием.
Земснаряд находился в двух километрах к востоку. Было глупо
возвращаться, не доехав двух километров, и Карабаш погнал машину на
восток. Валерия заснула.
Она спала все время, пока машина стояла на берегу, рядом с земснарядом,
и пока Карабаш разговаривал с Чарлиевым и потом вез Чарлиева до водокачки
и там с ним прощался. Она проснулась на рассвете, от холода. Сумеречно
синело небо. Справа была дамба готового участка, она бежала назад: голый
песчаный скат, бледно сереющий. Слева было лицо Карабаша - серое, как
песок, бессонное, с запавшими глазами, родное.
10
Мне поручили записать беседу с Ермасовым, начальником стройки канала,
по поводу заполнения озер. Вообще-то тема канала идет по промышленному
отделу, но там сейчас все в разъезде, поэтому поручают мне. Действовать
надо немедленно: Ермасов пробудет в городе один день, завтра утром он
летит в Москву и оттуда куда-то за рубеж.
Давно мне хотелось познакомиться с Ермасовым. Этот человек таил в себе
нечто легендарное: я столько слышал о нем, но ни разу не видел. Атанияз
говорил, что "на таких, как Ермасов, стоит наше государство". Но он всегда
преувеличивает, восторженный малый. Зато Лузгин предупредил меня, что
Ермасов человек неприятный, иметь с ним дело тяжело, он капризен,
неуважителен, груб. А Боря Литовке сказал, что Ермасов - светлая голова.
Вот и разберись тут.
В гостинице "Интурист", куда я прихожу с блокнотом и ручкой в заднем
кармане брюк, мне говорят, что товарищ Ермасов просил извиниться, его
срочно вызвали в управление. Как? Ведь с ним только что договорились,
звонили из редакции!..
Бегу в управление. Сорок минут жду в приемной. Потом секретарша
сообщает мне, что Степан Иванович извиняется вторично и просит меня прийти
через два часа. Я возвращаюсь в редакцию, обедаю в шашлычной и часа через
два прибегаю в управление, где узнаю, что Ермасов ушел пять минут назад.
Вот тут мне делается скверно. Мгновенно вижу разнос на летучке. Лузгин
будет орать: "Я вас предупреждал! Я говорил, что это за тип, - вы обязаны
были сторожить у двери!" И будет прав. Я прошляпил. Опоздал на пять минут,
сукин кот.
- У него столько дел перед отъездом. Попробуйте через четверть часа
позвонить в гостиницу, - сочувственно говорит секретарша. - Или, может
быть, в столовую. Он обедает в столовой Совета Министров. Вот телефон...
- А нет ли у вас телефона бани?
- Зачем вам?
- Он мог зайти в баню перед отъездом.
Мне хочется говорить дерзости. Теперь я вижу, что Лузгин прав: Ермасов
чинуша и бюрократ. Не мог подождать меня пять минут! Я произношу речь о
чванстве, об уважении к человеку. Меня прерывает телефонный звонок: это
Ермасов. Секретарша радостно тянет мне трубку, я хватаю ее и обрушиваюсь
на Ермасова со словами о ленинском стиле работы, о том, что времена
изменились и надо уважать любого работника, каким бы неважным и невидным
он ни казался. Ермасов ничего не может понять. Он говорит так тихо, что я
изо всех сил прижимаю трубку к уху, а другое ухо закрываю ладонью. Наконец
разбираю еле слышную просьбу поскорее перейти к делу, так как ему крайне
некогда. И тогда я тоже начинаю говорить тихим голосом и прошу дать мне
аудиенцию хотя бы на десять минут, потому что катастрофа, горит номер.
Нет, он не может. У него нет времени. Он отсылает меня к какому-то
Смирнову, который приехал с трассы и находится сейчас в гостинице
"Центральная". Вот и все, чем он может помочь. Большое спасибо. Горит
номер. Горю я.
Надо бежать в "Центральную", чтобы не упустить хоть Смирнова, но тут из
кабинета выходит человек в костюме цвета беж, с голубым галстуком,
заместитель начальника управления товарищ Нияздурдыев, секретарша нас
знакомит, и я, уж не знаю зачем - просто по слабохарактерности, потому что
меня приглашают, - захожу в его кабинет. Нияздурдыев - элегантный мужчина
с седыми висками, с маленькими седыми усиками. На его столе стоит белый
фарфоровый чайник и три пиалки. Нияздурдыев ополаскивает одну пиалку,
выплескивает воду в открытое окно, в сад, наполняет пиалку зеленым чаем и
подвигает ко мне. Другую пиалку наливает себе. Его смуглые пальцы с
аккуратно остриженными белыми ногтями двигаются легко и плавно. Я
рассказываю, как целый день гоняюсь за Ермасовым.
- А зачем за ним гоняться? - улыбаясь, говорит Нияздурдыев. - Я дам вам
все, что нужно. Недавно я был на трассе, так что вооружен всеми последними
данными. Записывайте, пожалуйста.
Я вытащил ручку и блокнот. Какая удача! Милейший человек этот
Нияздурдыев! Был бы я дурак, если бы побежал сейчас искать Смирнова. Я
записываю километры, кубометры, метры в секунду, фамилии передовиков -
все, что нужно. На шестьдесят строк с лихвой. Ну, я в порядке! Теперь
можно не торопиться и допить чай.
- Открою вам одну тайну. Только "антр ну", как говорят французы, -
подмигивает Нияздурдыев. - Степан Иванович не рвался с вами встречаться.
Когда Маргарита Филипповна вошла сюда и сказала, что там ждет
корреспондент газеты, Степан Иванович махнул рукой: "А ну их, трепачей!"
А? Ха-ха! - Нияздурдыев добродушно и весело хохочет, сверкая золотыми
зубами. - Вы уж его простите, старика. Он сердит на вас за статью Хорева.
Но все же ждал вас до половины четвертого, я свидетель.
Я говорю, что, обидевшись на одну статью, вымещать обиду на всех
сотрудниках - как-то неостроумно. Товарищ Нияздурдыев со мной согласен. Но
надо знать Ермасова. Степан Иванович очень сложный, очень интересный
человек. Он не считается ни с чьим мнением, кроме собственного. Решительно
не признает коллективного руководства. Да, его стиль работы - это в
какой-то степени стиль прежних времен, самоуправство, своя рука владыка и
так далее...
Я изумлен.
- Как же вы так спокойно об этом говорите? Почему не снимете его?
- Во-первых, Степан Иванович - ценный работник, у него много
достоинств. Во-вторых, он пользуется могучей поддержкой.
- Но как можно теперь - именно теперь! - мириться с самоуправством?
Нияздурдыев улыбается, пожимает плечами и вытирает лицо платком.
Очень жарко. Я тоже вытираю лицо платком. Нияздурдыев наливает в мою
пиалку еще чаю. Вдруг без стука открывается дверь, и в комнату входит
худой, с орлиным профилем молодой человек, похожий на
студента-практиканта, на шофера или на рассыльного. Он держит в руках
папку и кладет ее на стол Нияздурдыева. Они начинают разговаривать
по-туркменски, изредка вставляя русские слова и обороты речи. Нияздурдыев,
например, долго-долго говорит по-туркменски, потом слышу по-русски:
"ставил вопрос неоднократно", потом снова долго по-туркменски, и вдруг
опять русское: "в соответствии с решением", и опять по-туркменски. Через
минуты две-три я догадываюсь, что молодой человек с орлиным профилем - это
сам Атамурадов, начальник управления. Они разговаривают по-туркменски
долго. Я чувствую, что пора уходить, встаю со стула, но Атамурадов вдруг
подходит ко мне и пожимает руку.
- Здравствуйте, - говорит он. - Садитесь, пожалуйста.
Я сажусь, а Нияздурдыев, взяв чайник, вновь наполняет мою пиалку чаем,
потом наливает Атамурадову и себе.
- Очень хорошо, - говорит начальник управления, - что вы даете статью о
заполнении озер. Надо поддержать Степана Ивановича, правильно! Я пришел в
управление недавно, пять месяцев назад, и знаю, как трудно заставить людей
работать по-новому...
- Очень, очень трудно, - кивает Нияздурдыев.
- Приучить к инициативе, к тому, чтобы не боялись ответственности,
риска. Ведь почти все, что предлагает Степан Иванович, встречается в штыки
- даже в его собственном тресте, я уж не говорю о нашем управлении, где у
него хватает противников, или об институте, где его терпеть не могут. А
Степан Иванович - замечательный человек. Он руководитель нового типа. И
сам умеет находить новых людей, деловых, инициативных, смело их
привлекает...
- Он и раньше умел находить людей, это правильно, - говорит
Нияздурдыев.
- Раньше у него не было таких возможностей, Сапар-ага. Он не был
хозяином в собственном доме.
- Да, но каких новых людей он привлек? Карабаша? Неизвестно, что из
него получится. Гохберга? Какой новый человек - семь лет в нашей системе!
- Но кем в нашей системе? Механиком на ремзаводе? И это человек с
высшим гидротехническим образованием! Ведь глупость, безобразие!
- Э-э, ничего...
- Как "ничего"? Что значит "ничего"? - сердито говорит Атамурадов. -
Столько у нас еще делается глупого, бесполезного, и все "ничего"! Раньше
был страх, была боязнь ответственности, боязнь потерять голову неизвестно
за что, теперь ведь этого нет, значит, надо перестраиваться, - верно? -
надо находить толковых людей, а они есть, надо дать им настоящую работу.
Каждого на свое место - вот что нам нужно!
- Это безусловная истина, не требующая доказательств, Караш Николаевич,
- кивая и улыбаясь, говорит Нияздурдыев. - В этом, конечно, вся соль...
Я выхожу на улицу, несколько сбившись с толку. Ясно одно: в Управлении
водными ресурсами, так же как в редакции, как повсюду, действуют
противоборствующие силы, кипят глубинные водовороты. В Атамурадове я
чувствую какую-то страсть и тревогу, а его заместитель чересчур спокоен.
Он как будто знает нечто важное, что дает спокойствие. Но, может быть, все
наоборот: Атамурадов, может быть, по-настоящему и глубоко спокоен, а
Нияздурдыева терзает безумная тревога, но он скрывает ее. Но то, что они
антиподы, этого не скроешь. Как это любопытно, как наглядно! Водораздел
пролег между всеми, сквозь все сердца.
Внезапно я останавливаюсь посреди улицы. Какой я идиот! Ермасов послал
меня к Смирнову, я обязан был ехать к нему, а не выслушивать замначальника
управления. Пускай Ермасов, чинуша и барин, не подождал меня пять минут,
но я догадываюсь, чувствую сердцем - я с ним. К Смирнову, к Смирнову!
Останавливаю такси и мчусь к "Центральной".
...Ключ от сорок четвертого номера у портье. Товарищ Смирнов
рассчитался и уехал двадцать минут назад.
Когда мы устраивали в газету Дениса - месяца полтора назад, - у меня
произошло первое столкновение с Лузгиным, заместителем главного. Бывают
люди, с которыми непостижимо быстро, с первой же минуты, устанавливаются
отношения взаимного холода. Сначала недосуг разобраться, в чем дело, а
потом эти отношения вырастают в привычку и диктуют поступки. Причины,
конечно, есть, и глубокие, но их понимаешь позже. Вот так получилось у нас
с Лузгиным. Я сразу не понравился ему, а он мне. Не люблю раздражительных
лысых мужчин, страдающих пулеметностью речи. В газете были неплохие
ребята, с которыми я быстро сошелся: Критский, Жорка Туманян, Тамара
Гжельская и другие. Дружил я с Борисом Литовко и с Сашкой, конечно. Я
вообще легко схожусь с людьми. У меня и с редактором наладились не то что
дружественные, но вполне корректные отношения, а вот с Лузгиным ни черта
не клеилось. Мы как бы чуяли враждебный запах друг друга. Он был дельный
администратор, но совершенно ничтожен как газетчик. Когда Лузгин изредка
брался писать передовые, Витька Критский всегда его редактировал.
Оказывается, у Лузгина была своя кандидатура на должность
фотокорреспондента, но Диомидов тянул дело с оформлением - он не очень-то
хотел брать этого человека - и тут подвернулся Борис Литовко с
предложением насчет Дениса, и Диомидов согласился неожиданно быстро. Саша,
который боялся замолвить за Дениса слово, не скрывал изумления:
- Никогда б не поверил, что шеф возьмет его! С его-то осторожностью...
Лузгин узнал про Дениса все и тихо вредил. Он нашептывал Диомидову и
секретарю партбюро про денисовский плен, про то, что Денис пьет, морально
неустойчив, темная лошадка как фотограф.
Однажды я спросил у Лузгина:
- Артем Иванович, зачем вы вредите Кузнецову? Его и так дубасила жизнь,
он все потерял - дом, семью...
- Что такое? - Лузгин заморгал своими маленькими черными глазками в
толстых веках, красных от конъюнктивита. - Зато не потерял самую жизнь!
Как другие, как другие, понимаете?
- Что ж, он виноват в том, что остался жив?
- Вы были на войне?
- А что?
- Тогда молчите! Ваше милосердие ни хрена не стоит. Таких, как этот
Кузнецов, мы расстреливали без суда, - ясно вам, ясно?
- Я был на войне.
- Это не меняет дела. - Он посмотрел, прищурясь. - В общем, мой вам
совет: не будьте таким активным в этих делах, не нужно, тем более вы...
Я не стал спрашивать, что значит "тем более вы", но примерно догадался.
Лузгинские разговоры подействовали: Диомидов заколебался и начал, по
обыкновению, "тянуть резину". Денису говорили, что не могут его взять,
потому что он не прописан, а для прописки нужна была справка с места
работы, но наконец его прописали с помощью Витьки Критского, у которого
был знакомый в гормилиции. Диомидов вел себя странно: ничего не обещал, но
и не отказывал окончательно. Вообще Диомидов - туманный тип. Иногда он
представляется мне совершенно закаменевшим чиновником, а иногда в нем
проблескивает что-то живое, какие-то искры юмора, и тогда я думаю, что он
совсем не тот человек, за кого себя выдает.
Для Дениса и для всех нас, кто хотел ему помочь, наступили дни
безнадежности. Казалось, у него не было другого выхода, кроме одного:
завербоваться в экспедицию простым рабочим или коллектором и уехать на
полгода в пески. Эту возможность мы могли ему предоставить через наших
приятелей-геологов. Но Денис не хотел уезжать в пески. Ему нужны были
постоянная работа и постоянный дом. Он набродяжничался вволю, до конца
жизни. А потом вдруг, неизвестно почему, дела у Дениса поправились: его
вызвал Диомидов и предложил место на полставки. На другую половину ставки
приняли того парня, за которого хлопотал Лузгин. Лузгин перестал со мной
здороваться.
Денис работал неплохо, у него был в...
