хрупких ажурных беседках. Утро — перламутровое, неопределенное. Каждый
миг мимолетен и неповторим, и вся жизнь такова — миги, мгновения, каждое
— единственное. Эта мимолетность, манящая печаль неопределенности и
изменчивости — во всем. И девушки в ярких платьях, что идут за водой к
источнику — иные каждую минуту. Странно, как при этой изменчивости вещь
остается самой собой? Суть? Что есть суть? Все меняется, все хрупко и
изысканно, нежно и зыбко. Одно повторяется — эти проклятые видения.
Каждую ночь новолуния — всегда, неизбежно и страшно. И это с детства.
Непонятно и страшно. Здесь такого нет. Здесь — гармония даже в смерти.
Печаль неизбежности, но не ужас. Но ночью — не смерть. Жизнь, но страшнее
смерти. И он ее видит.
Страшно жить двойной жизнью. Днем еще как-то можно отогнать мысли.
Поэтому — нет наездника и охотника, поединщика и музыканта лучше его.
Ночью — опять эти страшные, непонятные видения, от которых перехватывает
дыхание. Сначала пытался спрашивать. Затем — затаился.
— ...Пропала, понимаешь, — плачет. — Куда я без нее? Как детей-то
накормить, а?
Всадник остановился. Он не знал, о чем речь, не знал, что случилось.
Но, еще не осознав сам, сказал:
— Иди к Еловой горе. Она там, у порубки.
Оба воззрились на него в изумлении. А вечером крестьянин прибежал,
благодаря и кланяясь в землю, говорил:
— Нашел, прямо там и была! Да будет вам счастье и тысяча лет жизни,
молодой господин!
"Счастье и тысяча лет... Зачем столько... Если бы понять, что я
вижу..."
И началось. Он стал понимать, что видит потаенное. Особенно ясно это
стало, когда он во сне увидел, как мать обрезала руку. На другой день все
произошло в точности, как во сне. Он испугался. А потом привык. Он видел
всякие грядущие мелочи, и даже забавно было иногда подшучивать над
друзьями. Но все было до поры.
...Он увидел, как его убили, увидел — кто. Он сказал. Не поверили.
Но так и случилось. Тогда стали верить. И бояться его и его видений. Его
глаз. Он это видел. Страшно. Все хуже и хуже. Теперь он видел события, как
бы на развилке: одно событие и много исходов, в зависимости от
обстоятельств. И в ужасе понял, что от его слов зависят судьбы слишком
многих, и он должен судить и решать. Страшное бремя. Предотвращая близкое
зло, он слишком часто давал жизнь злу дальнему, более страшному.
И он ушел, чтобы не быть с людьми, чтобы не судить... Ведь никто не
давал ему права, никто! Страшно видеть — и молчать, знать и мочь, но не
уметь пользоваться, о, боги...
"Зачем, за что? Зачем — я, почему? На что мне этот дар? За что
наказание, о боги? Я так молод, я еще ничего дурного не сделал..."
Отшельник, сухой, словно ветка сосны с осыпавшимися иглами, но глаза
— как раскаленные гвозди. Не скроешь ничего.
— Тебе дан великий дар, и грех губить его. Говорят, раз в тысячу лет
рождаются такие люди. Видно, ты избран судьбой.
— Если бы я знал, что делать с этим даром...
— Помнишь ли — "Зов, что заставляет покинуть край счастливый, это
— моя дорога. Я разменял золото бездумного счастья на черствый, но живой
хлеб страданий. Горько мое вино, но я пью его, ибо в нем — свершенье.
Хочешь — возьми мой хлеб, испей из чаши моей — я жду. Боль приноси свою
— я возьму ее, дав взамен знание и мудрость."
— Темны эти слова...
— Разве не темны твои сны? Ты хочешь знать их значение?
— Нет... Я не хочу больше этого видеть, не хочу!
Отшельник встал, прямой и строгий, и поднял свой посох.
— Вон отсюда... трус... будь ты проклят!
"Я должен измениться. Перестать быть собой. Мудрые говорят — не
желай себе смерти, ибо жизнь не повторится. Лучше уж умереть, чем это..."
Он помнил сказание: "Глядящий в глаза белого тигра, седого, древнего,
бессмертного тигра — изменится. Познавший суть свою — изменится.
Познание — убийца покоя, похититель счастья для имеющего жалость. Хочешь
мудрости — иди, но оставь покой. Хочешь покоя — убей свою жалость,
умри." Это был первый выбор. Он не хотел умирать — но и жить ТАК больше
не хотел.
Глаза зверя — светло-зеленые, затягивающие. Воля — где? Он не видел
ничего, он шел, держась рукой за теплую короткую шерсть. Тело зверя —
мускулистое, упругое, струится, словно растворяясь. Где я? Что там? Я это
видел когда-то... Что это?
Зверь несется гигантскими прыжками, почти не касаясь земли. Туманскрывает его тело — призрачное, как и он, и глаза его — как болотные
огни... Человек сидит, изо всех сил держась за жесткую холку...
"Я его видел... Он был другой — моложе, сильнее... Если это он — то
я знаю, кто это..."
— Приветствую тебя, Идущий к Закату, — неуверенно, еще сомневаясь.
— Привет тебе, приехавший на Белом Звере...
— Я тебя откуда-то знаю. Я тебя видел? Но ты был так давно. Ты мудр
— так говорят. Объясни!
— Что?
— Объясни мне меня.
— Что с тобой?
— Я вижу. Не знаю, не понимаю — что? Если понимаю — то не могу
сказать другим, ибо тогда должен судить, а я не в силах...
— Ты всегда видишь? Как это бывает?
— Иногда, теперь очень часто. Словно как слышишь — надо затыкать
уши. Но как закрыть душу?
— Ты этого хочешь?
— Не знаю... Теперь — не знаю.
— Сейчас ты можешь видеть? Смотри на меня — что ты видишь? Говори.
И он заговорил. И не выдержал Черный Повелитель.
— Замолчи! Замолчи! — крикнул он, закрывая лицо руками. — Все
правда, все так было... Иди за мной.
Листы книги были потрепанными и ломкими.
— Читай. Здесь все поймешь — все, что ты видел. Я буду ждать.
— Ты хочешь, чтобы я отнял твой дар?
— Нет. Теперь — нет.
— Чего же ты желаешь? Говори — все будет, как ты выберешь. Ведь ты
можешь видеть грядущее — загляни. Реши.
— Не хочу. Мне это не нужно, я выбрал. Нужно ли мне говорить, что я
избрал, Повелитель?
— Нет. Благодарю тебя. Только знай... впрочем, ты уже это сам
знаешь. Тяжело знать — предвидеть — и не сметь сказать.
— Да. Я не смогу ничего изменить сам... Молчание.
— Нет. Иначе это будет та же проклятая предопределенность.
— Но зачем тогда мой дар!
— Тот, кто стоит на развилке, спросит — туда ли я иду? Знающий
скажет — да или нет. Но не скажет — почему. И не скажет — как дойти,
иначе нет смысла в дороге.
— Я отвечу, Повелитель.
"Сталь кольца — оковы на устах моих, на сердце моем. Я знаю. Я вижу.
Я молчу. Я не смею менять — предопределенность и зло, что я призову на
головы других. Я не смею судить. Не судья, а слуга... Сталь кольца — как
печать, как клеймо, как судьба... Лунный камень и ночь, и молчанье пути, я
не смею, я смею... Молчать — и идти..."
