Симон Соловейчик. Ватага "Семь ветров"
страница №2
... а вы затысячу рублей съели бы дохлую кошку?" Так вот, я и за тысячу рублей дохлую
кошку есть не стану!
Так Елена Васильевна и думала; ее муж, она знала, несколько гордился
тем, что не делает карьеры, что и завучем не стал и директором школы -
предлагали ему, было. Независимость сохраняет и про свой класс всегда
говорит "кафедра".
- Я на своей кафедре - хозяин. А там? И не могу я заниматься делом,
которого не знаю. И кстати, никто не знает.
- Так уж и никто.
- Никто. Я скоро пятнадцать лет в школе и ни разу не встретил
специалиста по воспитанию. Да и откуда они возьмутся? Чтобы появились
специалисты, должна быть наука, а науки такой - науки воспитания - нет.
- То есть как это - нет? - изумилась Елена Васильевна. - Что ты
размахался? Уже и науки нет, и ничего нет, и никого нет!
- Хорошо. Тогда скажи мне, как называется эта твоя наука. Все науки
как-нибудь называются: химия, кибернетика, этимология, сурдопедагогика. А
как называется наука воспитания? Ну?
- Так и называется: теория воспитания.
- Теория! - Каштанов хмыкнул. - Теория - это теория, а наука — это
наука. Не-ет, миленькая, нет!
"Ну все, - подумала Каштанова. - Уже и миленькая".
Елена Васильевна могла бы и ответить ему, нашлась бы, но она знала, что
отвечать не стоит. Переломить бы его как-нибудь, а там он и сам будет
доказывать обратное тому, что сейчас говорит, и с такой же убежденностью...
Только бы переломитьНо собственно, зачем ей-то нужно, чтобы ее Алексей
Алексеевич в воспитатели пошел? Зачем она старается, зачем рискует? А
рисковала, потому что еще ни разу не было в семье Каштановых, чтобы Елена
Васильевна сказала - и не по ее слову вышло. На том и держалась Каштанова...
Алеша умнее, начитаннее, талантливее — это признавалось безоговорочно, но
все делалось у них в доме так, как Елена Васильевна решила, - по крайней
мере, до сих пор делалось. Каштанова знала, что ее муж не умеет ссориться, -
но ведь и мириться он не умеет... Зачем же она рисковала?
...Было у Каштановой одно воспоминание, один миг мимолетный, один
случай, даже и не случай, а впечатление, - но оно до того поразило ее, что
многое в ее жизни определялось этим впечатлением. Когда-то давала она урок о
лирике Пушкина. Пушкин вообще удавался ей, но в этот день она была в ударе,
читала стихи, говорила с воодушевлением, раскраснелась и чувствовала, что ее
слова доходят до ребят, волнуют их. А потом уроки кончились, она пошла
домой, полная удачным своим уроком, и тут, буквально за школой, за углом ее,
вышла ей навстречу компания незнакомых ей семьветровских ребят. Их было
человек десять, они шли торопливо, какая-то цель была у них, и они не
обидели Елену Васильевну, не толкнули, и ничего в их поведении не было
вызывающего; просто шли шестнадцатилетние парни по своим делам, и не каждый
ли день, не на каждом ли шагу встречала Елена Васильевна такие компании? Но
тут... Ребята обошли ее с двух сторон, не обратив на нее внимания, а Елена
Васильевна долго стояла и смотрела им вслед, потрясенная. Лица ее поразили,
лица! То ли по контрасту с теми лицами, которые видела она перед собой на
удачном своем уроке, то ли потому, что день был теплый, солнечный, то ли еще
по какой-то причине, но Елену Васильевну до колотья сердечного поразили лица
неизвестных ей ребят - темные, закрытые, непроницаемые лица людей, которых
не коснулось образование. "Несомненно, - думала Елена Васильевна, - они все
ходят в школы и проучились лет восемь, и, наверное, оказались бы совсем
неплохими ребятами, если бы с ними познакомиться поближе или если бы увидеть
их в другое время, - например, когда они смеются или разговаривают". Но
Елене Васильевне показалось, что она не увидела, а подсмотрела, подглядела
нечто тщательно скрываемое, этот непроницаемый занавес, отделяющий лица от
мира, это отсутствие света в глазах... Елена Васильевна поймала себя на том,
что стоит недвижно, словно среди ясного, светлого, легкого дня увидела она
мрачный призрак или услышала страшное предсказание.
Глубокое отчаяние охватило ее тогда, тоскливое сомнение - да на что же
уходит ее жизнь? Да к чему же все усилия ее, и ее мужа, и их коллег, если
возможны эти промелькнувшие, как тень, темные лица...
Потом все прошло, Елена Васильевна посмеялась над собой, сказала себе,
что она стала похожа на ворчливых пенсионеров, проклинающих по каждому
поводу всю молодежь. Наваждение прошло и забылось... Но нет, не забылось, и
часто на уроках она вдруг замолкала и всматривалась в лица учеников, с
ужасом замечая в них признаки той самой непроницаемой темноты, которая
когда-то поразила ее при уличной встрече.
Елена Васильевна тогда же и рассказала мужу о пережитом страхе и сейчас
напомнила эту историю - вот почему хотела бы она видеть его воспитателем!
Чтобы не было этой темноты в лицах!
- Ты что-то путаешь, Алена, - ответил ей Каштанов. - Меня не министром
собираются назначить, а заместителем директора одной только школы. И хоть
растянись я на этой предполагаемой работе, завтра ты зайдешь за угол — и
увидишь такие же темные лица. И вообще мне не нравится эта твоя идея -
спасать мир. Кстати сказать, мир в спасении и не нуждается, он не гибнет,
так что успокойся, пожалуйста.
Переспорить мужа Елена Васильевна не могла, но и отступить не могла.
Сочинения Володя Фокин, местный злодей, списывал прямо из учебника, не
затрудняя себя изготовлением шпаргалок. Елена Васильевна ставила ему двойки,
потом ей все это надоело, и она объявила:
- В следующий раз, Фокин, будешь сидеть за моим столом, а я рядом
стоять буду, весь урок.
Слово свое она сдержала. Вот Фокин смирно пишет на председательском
месте, спиной к классу, и Елена Васильевна рядом стоит для верности, глаз с
него не сводит. Класс пыхтит над городским сочинением. Козликов смотрит в
окно. Каштанова улыбнулась, вспомнив учительницу из их школы, которая
объявила в первом классе: "Сейчас напишем диктант. А ты, Бутаков Петя, не
пиши, не порть мне нервы". Вот и Козликова лучше бы не трогать, не портить
себе нервы, но нельзя же...
- Козликов, Володя, ты почему не пишешь?
- А у меня ручки нет.
- Возьми мою.
- А зачем она мне?
- А ты сообрази, зачем люди ручку изобрели.
- Делать им было нечего.
Пусть хоть что-нибудь напишет, а то и писать к выпускным разучится.
Каштановой встречались и такие. Первые два или три года она мучилась,
обвиняла себя в том, что она плохая учительница, но потом не то чтобы
привыкла, а как-то смягчилась, и тот же Козликов, как и Фокин, согнувшийся
за столом, перестал раздражать ее, и она больше не сердилась, когда с ней
пререкались.
- А чернила-то красные! - с возмущением откинул ручку Козликов.
- Тс-с... Володя!
- И стол трясется! - уже не прокричал, а проворчал Козликов и утих.
Не отходя от Фокина и краем глаза поглядывая на него, Каштанова с
удовольствием смотрела на свой класс, немножко отдыхая, пока пишут
сочинение. Ей нравилось, что в этой новой школе ей достался не "а", не "б",
а просто девятый, к тому же и старший - десятого пока в школе нет, они будут
первым выпуском, и Саша Медведев исподволь по ее просьбе готовил фотографии
для альбома "Они были первые". У Каштановой было немало выпусков, но девятый
без буквы казался ей особым, новым, важным в ее судьбе, и предложение
Фроловой говорило о том, что ее предчувствие сбывается. Но как уговорить
Алексея? В отличие от мужа Елена Васильевна любила работу классного
руководителя, ей нравилось, что у нее кроме обычных учеников есть и свои
дети, свой класс.
Вон Сережа Лазарев и Игорь Сапрыкин... Сережа списывает, отвернувшись к
стене, изображая крайнюю степень задумчивости и вдохновения... Пусть... Что
у них на уме, у Сережи с Игорем? Мотоциклы, дзюдо, гитара... И все сами
делают, своими руками — и электрогитару могут сделать и чуть ли не
мотоцикл...
Медведевы, Паша и Саша. "Морячок" Паша смотрит на всех маленькими
глазками так, будто требует: "Скажите мне определенно". А что ему надо? Что
ему сказать определенно? Он и сам не знает... Но хочет чего-то - хорошо!
Больше всего Елена Васильевна боялась за ребят, которые ничего не хотят,
решительно ничего!
Саша Медведев, местный донжуан... Когда Елена Васильевна нечаянно
назвала красавца Сашу Дон-Жуаном, она немного испугалась - еще обидится, эти
ребята плохо понимают юмор и могут обидеться по самому пустяковому поводу.
Но Саша был польщен.
- СашаМедведев! - негромко сказала Каштанова. - Опять контакты
налаживаешь? Такой коммуникабельный человек.
- Кому... Чего?
- Никому и ничего. Общительный слишком, говорю. Пиши сам!
Рядом с Сашей сидел Миша Логинов, кандидат на медаль - наверно, о нем
так с первого класса говорили. Большой, медлительный, с модной прической -
где у них в Электрозаводске так стригут? Наверно, в Москву, на Арбат ездил,
полдня в очереди сидел. Михаил удобно устроился у окна, писал неторопливо.
Если его оторвать от дела, он спокойно вступит в разговор, потом так же
спокойно продолжит работу. Елена Васильевна называла его "лорд-толкователь":
любое слово объяснит, да так неожиданно, по-своему! Отец - строитель,
монтажник, мать на заводе работает, станочница, а сын? Как развит, как
держится, какие точные, неторопливые, изящные движения...
Весь класс перебери - почти у всех родители на заводе, только у Гали
Полетаевой мама в парикмахерской работает да у Ларисы Аракеловой отец
инженер, в КБ. А то все - электрики, да слесари, да литейщики, да сталевары,
да типографские рабочие. Вон Костя Костромин: отец-ремонтник, в неостывшие
печи первым идет. Ночью к подъезду Костроминых машину подгоняют, и сам
начальник цеха просит выручить. Наутро об этом все Семь ветров знают:
Костромин-старший очень гордится, что сам начальник цеха... "А Костя не
хвастун, нет, - подумала Каштанова. - Может быть, потому, что о его подвигах
лучше не распространяться, он это понимает".
Костя поднял голову, Каштанова посмотрела в веселые его глаза и
пожалела, что нельзя ей с Костей о муже своем посоветоваться. Он дал бы
дельный совет! Но тут ее взгляд упал на Романа Багаева, и она подумала, что
надо ему помочь. Неграмотен... А деловой человек! Любое дельце провернет,
что хочешь достанет. Спекулирует, наверно? Иначе откуда такие деньги? Ну
вот, пожалуйста: перед тетрадкой красуется сторублевая бумажка. Ну-ка,
старая педагогика, что ты посоветуешь в таких случаях делать? Встречалась ли
ты с учеником, у которого сторублевая бумажка для игры положена, для того,
чтобы посмотреть на реакцию Елены Васильевны?
- Что это, Роман? - спросила Елена Васильевна, по-прежнему не спуская
глаз с Фокина, чтобы потом не ругать себя за минутную оплошность.
- Так, мелочишка, - лениво сказал Роман.
- Убери.
Роман свернул ассигнацию и уголком засунул в верхний карман пиджака.
Елена Васильевна посмотрела в его тетрадь.
- Какая это согласная, глухая или звонкая?
- Звонкая... Нет, глухая...
Елена Васильевна могла бы сказать Роману, что это правило во втором
классе изучают, но она давно научилась не попрекать учеников незнанием и
потому терпеливо сказала:
- Глухая. Запомни: "Степка, хочешь щей? Фу!" - девять глухих согласных.
Запомнишь?
- Степка, хочешь щей?
- Фу-у! - отозвался Фокин со своего председательского места, и Елена
Васильевна поспешила напомнить:
- ВолодяФокин! Я здесь! Я с тобой!
- Спасибо, - сказал Фокин. - Вы настоящий товарищ, Елена Васильевна.
Ладно, пусть дерзит. Если бы только дерзость, еще ничего бы. Другая
беда с Фокиным - злой он. Почти каждый день кто-нибудь от него плачет. А в
художественной школе учится, и, говорят, там он первый. Но зол! Или, может
быть, злость нужна художнику? Может, что-то зреет в этом Фокине,
пробивается?
- Разрешите сдавать? - учтиво спросил Фокин.
Каштанова посмотрела на часы.
- Написал?
- Разумеется.
- И проверил? - Елене Васильевне от души хотелось, чтобы в этом
состязании победителем вышел Фокин. От нее не убудет, за свой авторитет она
не боялась, потому что никогда не думала о нем. Но Фокин... Пусть будет его
верх! Некоторые люди оттого и злы, что ни в чем не могут добиться верха.
- Хорошо проверил?
- Разумеется. - Фокин смотрел прямо в глаза. Учителей оторопь брала от
этой его привычки хладнокровно смотреть в глаза старшим.
Елена Васильевна взяла тетрадь и открыла ее. Фокин бесстрастно следил
за ней. Класс - Каштанова спиной почувствовала - насторожился. Елена
Васильевна приготовилась к худшему. Так и есть! Слово в слово из учебника, и
запятые все на месте, потому что и запятые из учебника. Елена Васильевна на
мгновение испугалась, как при встрече с мистикой. Потерла лоб.
- Как же так, Фокин... Я же глаз с тебя не сводила... Я же весь урок...
- А я вам говорю, что я никогда не списываю. У меня зрительная память,
- холодно сказал Фокин и, не спрашивая разрешения, пошел на свое место.
- С этого дня, - бросила тетрадку Елена Васильевна, - с этого дня и до
конца школы хоть на стол учебник клади, мне все равно!
- Степка, хочешь щей? - повернулся Фокин к классу, и класс, конечно,
тут же и предал свою учительницу, весело и беззлобно.
- Фу-у-у! - дружно ответили Фокину.
- Вот именно, - отомстила Каштанова. - Вот это вы и есть: глухие и
согласные. Фу! - И сама же и улыбнулась, почувствовав, как хорошо жить в
окружении неусталых людей. И поскольку ее все время не отпускала мысль о
назначении Алеши, она вдруг подумала, что, если бы он видел ребят ее
глазами, он наверняка согласился бы, и тут же, почти неожиданно для себя
самой, пригласила весь девятый класс - ну, кто хочет, ребята! - к себе
домой.
Костя Костромин весело прищурил глаз:
- Военный совет?
А разве скроешься от них? Все они знают, что в школе происходит.
Ребят к Каштановым пришло много, человек пятнадцать. Они сразу
заполнили обе комнаты и кухню. Елена Васильевна подвела "морячка" Пашу
Медведева к проигрывателю, показала пластинки, и вот в доме на полную мощь
гремела музыка, и все танцевали, сидели по углам парами или вертелись вокруг
Алексея Алексеевича - с ним любили разговаривать.
- Взрослый только рот откроет, - говорил Костя Костромин, - а я уже
знаю, дело он собирается говорить или не дело. Если дело - то пожалуйста, а
если не дело, то...
- Так ведь и все люди так, Костя, - улыбнулся Каштанов. - И все люди
различают дело и не дело и относятся соответственно.
Галя Полетаева, танцуя с донжуаном Сашей Медведевым, спрашивала: зачем
же их все-таки позвали сюда?
- Чтобы мы сегодня могли с тобой потанцевать, - со значением отвечал
Саша и наклонял голову так, чтобы кудри его касались Галиной щеки. — Ты
очень красивая... И лицо у тебя такое...
- Какое?
- Продолговатое, - только и смог придумать Саша. - Ты, наверно, очень
страстная!
Вот нахал!
- Ну что ты за человек, Саш? Правильно про тебя Елена Васильевна
говорит: Дон-Жуан!
Но Саша, довольный произведенным эффектом, стал уверять Галю, что он не
врет, что он всегда говорит только правду, что он давно заметил, какие у
Гали глаза, и что в доказательство своей искренности он готов землю есть, -
с этими словами Саша схватил с окна горшочек с цветком и отколупнул щепотку
земли. - Фокина здесь нет, он бы тебе показал, - вставила Наташа Лаптева -
групорг и культорг, человек очень строгих нравов.
- А что Фокин? Что Фокин? - возмутилась Галя. - У нас с Фокиным уже
все!
Каштановы теперь сидели в углу, рядышком, одни, потому что Костя,
перехватив взгляд Елены Васильевны, понимающе кивнул головой и незаметно
увел от Каштанова ребят.
- Так что, Елена Васильевна, - спросил Каштанов, - так что? Зачем же ты
устроила эти посиделки? Начинай!
- А я не таюсь, у меня все открыто. Вот ты посмотри на них, посмотри
внимательно, посмотри моими глазами, а потом уж отказывайся. Собери хоть сто
взрослых, какую хочешь компанию - разве будут у всех подряд такие прекрасные
лица?
- И такие хриплые, грубые голоса...
- А ты сам-то кто? Алешка-голубятник... Подумаешь, институт кончил... У
тебя мама учительница, вот и кончил... А они? С ними что будет? - говорила
Елена Васильевна, не глядя на мужа.
- ИгорьСапрыкин! - позвала она. - Прости за несвоевременный вопрос, но
скажи: почему ты вечно с уроков уходишь?
- А чего ухожу? Чего ухожу? Я просто не прихожу на них!
- Ну вот не любим мы всю эту учебу, - подхватил Игорев друг Сережа
Лазарев. - Не любимГоворят, говорят, и пишут, и читают, и льстят, и
ругают...
- Вызывают, двойки ставят, - в тон ему продолжал Костя Костромин. -
Авторитет в глазах девушек ущемляют, правда?
- Вот правда! - горячо поддержал Костю Саша Медведев, Дон-Жуан. — Вот
почему всегда гуляют с девушками из другой школы, а не из своей? Не
задумывались? Не задумывались?
- Нет, - сказал Каштанов серьезно, - над этой проблемой я не думал. Так
почему же?
- А потому что авторитет двойками не подорван, вот почему!
- Да! - сказал Костя Костромин. - Вот именно! А психика школьника очень
чувствительна, правда, Саша?
Все рассмеялись, Костя обнял друзей и увел их от Каштановых.
В дверь позвонили, и на пороге появились еще два дружка - Володя Фокин
и Роман Багаев. Каштанов подозвал Фокина, достал большую папку его акварелей
и стал хвалить.
- Я, вообще-то, не очень понимаю, но мне нравится... Особенно эта
работа - избы, белесые столбы, разбитая дорога... И не в безвоздушном
пространстве все, а в воздухе... Воздух осенний чувствуется...
И тут Фокин показал себя, как потом говорила Елена Васильевна. Нет, он
не нагрубил, не надерзил. Он крайне вежливо поклонился и попросил разрешения
преподнести эту работу Алексею Алексеевичу.
Каштанов внимательно посмотрел на Фокина, словно никогда не видал его.
- Спасибо. А тебе не жаль с ней расставаться?
- Для вас - не жаль.
- Ты лучше бы сочинения не списывал, - в сердцах сказала Елена
Васильевна.
- Между прочим, Елена Васильевна, я не списываю. Я учу учебник. Или вы
считаете, что в нашем советском учебнике не все правильно? - с расстановкой,
но нисколько не волнуясь, проговорил Фокин.
- ИдиИди к ребятам! - резко сказал Каштанов и отвернулся.
Каштановы долго молчали.
- Это он уже сейчас такой... А вырастет? - проговорила Елена
Васильевна. - А вон дружок его. Роман Багаев, вон, смотри, Паше Медведеву
жевательную резинку продает, да втридорога, я уверена... Нет, ты посмотри,
посмотри... Что у него там из карманчика верхнего вместо платочка торчит? Не
знаешь? Так я тебе скажу... Бумажка у него сторублевая... Хочешь посмотреть?
Каштанов вздохнул и сказал, что он с удовольствием посмотрел бы, потому
что никогда не держал в руках сторублевой бумажки.
- Могу продемонстрировать... Позвать?
- Алена! - сказал Каштанов. - Ну что ты от меня хочешь? Вот сейчас,
сегодня, я могу сердиться вместе с тобой, возмущаться, качать головой,
обвинять всех и вся. А представь себе, что я соглашусь. Тогда что? Открою
рот, скажу "да" - и вот я целиком отвечаю за этого Фокина и за Романа с его
сторублевой бумажкой. Где он ее взял?
- Не знаю... Алеша, скажи "да".
- Нет!
- Скажи, Алеша, "да", - совсем тихо повторила Елена Васильевна.
- НетНет и нет! И почему ты так настаиваешь? Ведь я соглашусь, я и дома
бывать не буду, с утра до вечера в школе! Об этом ты подумала? И книгу мою -
в ящик, в самый дальний ящик - подумала? И стану я вроде пионервожатого,
мальчишкой на побегушках у директора...
- Этого с тобой не случится.
- Как же не случится? Обязательно так и будет! Где урок сорвут, где
украдут, где напьются, все на меня: "Паачему слаба воспитательная работа?
Па-ачему?"
"Точно, именно так и будет", - подумала Каштанова и выложила свой
последний и главный аргумент:
- Ты, Алеша, неправ. Идти в воспитатели, не идти в воспитатели — ты
решаешь так, словно речь идет о твоей или моей судьбе.
- А на самом деле?
- А на самом деле речь идет об их судьбе... Ты иx судьбу решаешь
сегодня, - показала Каштанова на ребят. - Но больше я ни слова. Больше мы об
этом ни слова.
Каштанова поднялась и ушла в другую комнату, где Андрейка
демонстрировал всем желающим удивительное свое свойство: если его дергать за
волосы, даже изо всех сил, то ему совсем не больно. Его уже вся школа за
волосы дергала, весь второй класс и четвертый, и даже один семиклассник
дергал, а ему не больно.
Между тем события в квартире Каштановых шли своим чередом. Именно это
слово нужно поставить здесь: события! Где два человека, там событие, там
происходит нечто такое, от чего меняются жизни.
Фокин позвал Галю Полетаеву, из-за которой Саша Медведев только что ел
землю, постоять внизу.
- Зачем? - соглашаясь, спрашивала Галя. - Ну зачем?
Но Фокин не Медведев, ему изобретательность в ухаживании ни к чему, он
просто взял Галю за руку, холодно посмотрел ей в глаза, и она послушно пошла
за ним, хотя и не без страха. Вот уже несколько месяцев они выясняли
отношения друг с дружкой и уверяли друг друга, что теперь каждый из них
свободен и может ходить с кем хочет.
Но одно дело - говорить, а другое - на глазах у всех целый вечер
танцевать с Сашей Медведевым, да еще позволить ему есть землю! Фокину,
конечно, уже донесли, думала Галя, и он, конечно, не простит ей, но вот это
ей и нравилось - что удалось его задеть.
- Ну? - сказал Фокин, когда они спустились вниз и Галя привычно
прислонилась к высокой батарее. Так они стояли часами и часами и в ее
подъезде, и в фокинском, и в чужих домах. На Семи ветрах не было, наверно,
батареи в подъезде, у которой не стояла бы Галя Полетаева, выясняя свои
отношения с Володей Фокиным.
- Теперь будешь с Сашкой Медведевым ходить? - Фокин кулаком тронул
подбородок Гали, но пока еще не угрожающе, а ласково, и Галя потеряла
бдительность, совсем не надолго, на одну минутку - вечно с ней так, думала
она позже. Ну почему она вдруг ни с того ни с сего забывается?
- Не знаю, может быть, - ответила она доверчиво.
- Нет, Галчонок, не будешь... Я ему...
- Попробуй только. Да ты с ним и не справишься. Пусти, ну пусти! --
Галя вырвалась из рук Фокина, и вдруг ей стало так жалко себя! - И почему
все ко мне пристают, а? Вон Валечку Бурлакову никто не трогает, и Наташу
Лаптеву, и Машу Иванову, и никого никто не трогает, я знаю! А меня сразу
руками можно? Да? Я такая, скажи? Я такая? Что на мне - написано, что меня
руками трогать можно, со мной все можно, да? Пусти! От тебя водкой пахнет!
Ненавижу тебя! - выкрикнула Галя и тут только поняла, что наконец она
сказала правду: она ненавидит этого человека.
Фокин посмотрел на нес, сузив глаза, размахнулся и ударил ее.
Этого с Галей никогда не случалось. Но инстинкт подсказал Гале, что
надо делать. Больше она себя не потеряет!
Сначала пусть он успокоится, а потом она ему отомстит.
И она не заплакала, не сказала ничего обидного Фокину - наоборот,
пробормотала примирительно: "Ну что ты... ну ладно тебе... ну не сердись" -
и они пошли наверх, к Каштановым.
А наверху было светло, ясно, чисто, и не было ни у кого, думала Галя,
ни у кого не было никаких забот, все жили безмятежно.
Ребята сгрудились вокруг Каштанова. Лорд-толкователь Миша Логинов
пытался дать определение слову "энтузиаст".
- Вот примерно так... - Миша неторопливо достал записную книжку,
карандаш. - Есть стоящее дело А... И есть человек Икс... У Икса есть душа...
Икс вкладывает душу в А... Икс энтузиаст... Совпадает? Или есть еще
какие-нибудь идеи?
- Совпадает, - согласился Каштанов, думая о своем. - А если дело
нестоящее?
- Тогда не энтузиаст, а дурак, "уря-уря".
- Вот толкователь! - восхищенно воскликнул Костя Костромин.
- А где вы их видали, энтузиастов этих? - спросил Роман. - Их уже давно
нет! Это раньше был герой - всех победил. А теперь деловой человек! Что ему
надо, то и сделает, то и достанет!
Все заспорили; Фокин стоял в стороне, слушая. Галя Полетаева подошла к
Фокину и звучно, с двух рук надавала ему пощечин. При всех!
Фокин бросился на Галю, Костя схватил его, потом схватили и Романа,
бросившегося на помощь Фокину, - и началась такая потасовка, что Каштанову
пришлось растаскивать дерущихся, расшвыривать их в разные стороны.
Галя стояла перед Фокиным, сжав кулаки.
- Если меня обидят - ни за что! Ни за что я обиды не прощу, понятно
тебе? Не было этого и не будет, понятно тебе?
Каштанова устроила вечер, чтобы муж ее мог увидеть ребят поближе. Но
тут только воочию увидела она сама, какую судьбу готовила своему мужу.
- Ты прав, Алеша, - сказала она, - ты, как всегда, прав... Ничего с
ними не сделаешь. Это же семьветровские, до глубины души темень, они только
силу признают, видишь? Ты думаешь, этим дело кончится? Завтра они будут
караулить друг дружку со своими компаниями и нападать вдесятером на одного и
бить до смерти!
- Вполне вероятно, - сказал Костя Костромин, задетый словом
"семьветровские". - Пошли, ребятишки, - и он первый натянул свою вязаную
шапочку с красно-белыми шахматными крупными полями.
Ребята молча разбирали свои куртки, шапки, шарфы, сваленные кучей в
прихожей.
Алексей Алексеевич стоял в дверях и молча смотрел на ребят.
Все доводы, которые он приводил в споре с женой, по-прежнему казались
ему основательными. Но легла на другую чашу весов тяжелая, никогда прежде не
испытанная Каштановым ярость. Не на ребят рассердился он, нет! На всю эту
жизнь, на себя - да, на себя. Вдруг вся его жизнь показалась ему ленивой,
пустой, бездельной. Что же это в самом деле он так бережет себя? Зачем себя
беречь?
Чего жалость Каштановой к ребятам не сделала, то сломила ярость, и
Каштанов почувствовал, что он не может вот так, безразлично отпустить этих
ребят - пусть идут по свету, пусть дерутся, подличают, скандалят, хамят,
грубят, говорят банальности, плоско шутят; пусть от них и вокруг них
страдают люди и теряют веру в самое возможность добра на земле... "Так? Так?
- повторял себе Каштанов с такой отчетливостью и с такой болью, словно он
сам или кто-то другой бил его кулаками в лицо, до крови, до смерти. - Так?
Так? Так?"
Всю ночь Алексей Алексеевич лежал без сна и думал о том, как диковинно
все в этом мире. Какой-то Фокин, до которого ему и дела нет, обидел какую-то
девчонку, которой Каштанов тоже почти не знает... А в результате внезапно и
резко меняется вся его жизнь, жизнь Алексея Каштанова... Какая связь между
ним и этим Фокиным? В каком отношении находятся они в мире? Почему один так
мощно повлиял на судьбу другого, - а теперь он, Каштанов, будет так же мощно
влиять на судьбу Фокина... Вечный вопрос историков, каждый раз с изумлением
обнаруживающих, что если бы не какие-то мельчайшие мелочи, то вся история
шла бы как-то по-другому... И, лежа без сна, думал Каштанов, что вот и он,
неизвестный никому человек, простой учитель, каких в одной только нашей
стране миллионы, - вот и он вплетается в тот великий процесс, который
называют историей, он тоже действующее лицо в ней, в истории, хотя никто об
этом никогда не узнает... От этих мыслей сумеречных, полубредовых находило
на Каштанова что-то героическое, открывались в душе затворы, о существовании
которых он и не подозревал, и мелькали в голове первые соображения о новой
работе. Незаметно для себя он перебирался душой в новое состояние, и вся
прежняя жизнь его осыпалась, как увядший цветок, уступая место новой жизни,
в которой главным было чувство огромной и тяжелой ответственности.
...Утром Каштанов спросил жену:
- Скажи, пожалуйста, Алена, а ты предупреждала Фокина, что на следующем
сочинении будешь стоять рядом?
- Предупреждала...
- Тогда все понятно... Знаешь, что он сделал? Он действительно выучил
несколько страниц учебника наизусть, чтобы ты навсегда отвязалась от него!
- Вот мошенник, а? - Елена Васильевна тревожно заглядывала в глаза
мужа, готовая поддакивать каждому его слову, - такой она чувствовала себя
виноватой перед ним. - Хорошо, что я ему поддалась... А то пропала бы зря
грандиозная операция.
Каштанов только руками развел. Ну и логика! Понятно, почему Алена
всегда берет верх в домашних делах!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
МЕСТЬ
ВСЕ МЫ ВЫШЛИ ИЗ детства? Да, конечно. Но все мы вышли и из школы. Это
лишь кажется, что мы вступаем в жизнь поодиночке, каждый сам по себе, а на
самом деле мы являемся в мир классами, группами, компаниями, небольшими
порциями человеческих объединений. Что бы мы ни думали о своем школьном
классе, как бы далеко ни ушли от тех юношеских лет, когда мы каждый день
входили в свой класс и видели перед собой одни и те же лица, всю жизнь этот
наш класс будет с нами, в нас.
Всмотритесь в себя, читатель, и вы увидите, как много в вашем
характере, во взглядах, в оценках от школьного класса.
Но если соберутся вместе бывшие одноклассники, далеко разошедшиеся по
жизненным дорогам, и начнут вспоминать школьную жизнь, то со стороны будет
казаться, будто они все учились не в одном классе, а в разных. Класс один
был, а видели его по-разному, каждый - со своей парты, под своим углом, со
своей точки зрения. Случайно созданная и относительно быстро распадающаяся
клеточка социальной жизни, школьный класс так же сложен в своем строении,
как и любая живая клетка, с той лишь разницей, что живую клетку,
биологический объект, изучают тысячи и тысячи ученых, вооруженных всеми
видами микроскопов до электронного включительно, изучают во всех
направлениях, на всех уровнях, описывают в толстых монографиях и в сотнях
научных журналов, понимая, что клетка - средоточие жизни, в ней и здоровье
наше и наши болезни. А социальная клетка, школьный класс, внимания ученых не
привлекает - ни монографий, ни библиографий, ни диссертаций, ни степеней.
Но если говорить честно, класс, описанный с одной точки зрения, будь то
учительский стол или какая-нибудь из парт, - это еще не класс.
Самое существенное свойство класса в том и состоит, что в нем нет
главных лиц, нет единой точки отсчета. У класса есть общая жизнь, есть общий
знаменатель, который можно вынести за скобки; но действительная жизнь
останется там, в скобках, в огромном многочлене взглядов и происшествий, о
которых учитель — или всякий, кто смотрит на класс со своей парты, - и не
подозревает даже...
Когда Алексей Алексеевич Каштанов поддался минутной ярости и принял
предложенное ему место старшего воспитателя, ему казалось, что не только его
жизнь, но и жизнь всех учеников 18-й школы-новостройки переменится почти
мгновенно. А на самом деле почти никто из учеников долго не замечал никаких
перемен. Каждый жил своей жизнью, у каждого свои события, до которых
Каштанову Алексею Алексеевичу дела не было хотя бы потому, что он об этих
событиях, составлявших истинную жизнь класса, не знал и не мог знать.
И, бросив самый беглый взгляд на класс Каштановой из-за учительского
стола, или из-за кафедры, как любил говорить Каштанов, какую же точку зрения
мы изберем, с какой парты посмотрим теперь на наш девятый без буквы класс?
Да с какой угодно, с любой. Потому что, повторюсь, они все, эти парты в
классе, принципиально равноправны. И не сетуйте, пожалуйста, на то, что в
этой книжке слишком много имен и фамилий. Наш герой - класс, а в нем,
как-никак, тридцать с лишним человек. Разве упомнишь всех сразу? И
Каштановы, как и все учителя, долго путались, называли Машу - Ларисой, Клаву
Керунду - Таней Прониной, а Таню Пронину - Галей Полетаевой. Очень трудно
обрести свое имя в классе!
Но Фокина, злодея Володю Фокина, все запоминали с первого взгляда и
первого раза.
Поссорившись и даже подравшись с Володей Фокиным, Галя Полетаева, как
это часто бывает в жизни, вскоре и помирилась с ним; но теперь они больше не
выясняли отношений, теперь они были друзья; теперь Галя Полетаева могла
безнаказанно и безбоязненно болтать с Сашей Медведевым и обсуждать с ним
запутанные свои сердечные дела, что доставляло удовольствие и той и другому.
- Ну какой же ты Дон-Жуан, Саш? - говорила Галя, взяв Сашу под руку и
прохаживаясь с ним на перемене, на виду у всех. - Дон-Жуан всех побеждал, а
ты?
- А может, я современный Дон-Жуан. Может, мне главное - любить, а не
побеждать.
- И кого же ты любишь? Ну, кого? Ну, скажи, ну что тебе, жалко? Скажи,
а?
Возможно, Галя ожидала, что Саша признается в любви к ней, и она уже
выбирала подходящий ответ из имевшихся на этот случай заготовок, но длинный
Саша Медведев нагнулся к ней и объявил, что он всех любит... Девчонок -
всех!
Галя долго смеялась, чтобы скрыть досаду.
- Ну и как же я буду с тобой гулять, Саш, если ты всех любишь? А?
И вправду, как с таким гулять? На следующей перемене он вокруг Клавы
Керунды, королевы Семи ветров, вьется.
Но и Керунда ему:
- Саша, Александр! Ну что ты за человек? Ведь Галя Полетаева тебе
записочки пишет на каждом уроке, целые письма! Ведь все знают!
- Нет, я прямо потрясаюсь, - возмутился Саша. - Откуда все знают? У
Полетаевой с Фокиным сложные отношения, расстались давно, а все никак не
разберутся. Вот она мне и рассказывает, совета просит, вот, посмотри, -
неосторожно протянул записку доверчивый донжуан Саша Медведев, и тут
случилось несчастье: налетела на них Лида Горюнова по прозвищу Гоша:
- Это что? От кого? Кому?
- Да это Полетаева пишет записки Медведеву, так, ерунда всякая, делать
нечего.
Саша спрятал записку, он даже и не помнил потом, что Гоша подходила.
Ах, школьные записочки, школьные записки! Сколько счастья, сколько
несчастья, сколько драм и трагедий связано с ними! Сколько тревожных минут!
Какие страсти в двух-трех быстрых словах! Как ломались судьбы, когда
записочки эти, ненадежной почтой - от парты к парте - пересылаясь, не по
адресу попадалиСколько героизма проявлено школьным человечеством, не
выдавшим тайну записки учителям, и сколько скандалов, оскорблений, сколько
мученичества принято, сколько народу из школы исключено из-за историй,
начавшихся пустяковой запиской!
Но как счастливы бываем мы спустя двадцать, тридцать лет, если в старой
книге вдруг обнаружим - нет, не засохший кленовый листок, не блекло-розовый
высохший цветочек, а неувядшую школьную записку от нее - лукавую,
насмешливую и ласковую. Записку с согласием дружить, записку с отказом, или
ревнивую записку, или записку-разрыв... Судя по берестяным новгородским
находкам, это древнейший жанр - школьная записка, наспех составленная под
строгим взглядом учителя и с опасностью для жизни переданная по
назначению... Дети, храните школьные записочки!
Через несколько минут стараниями Лиды Горюновой по прозвищу Гоша весь
класс знал, что Саша Медведев всем показывает любовные записки Гали
Полетаевой, а сама Галя плакала, а Гоша показывала на нее подругам:
- Смотрите, смотрите, рыдает! До-пры-га-лась!
И весь "колхоз" Клавы Керунды, королевы Семи ветров, жестоко осудил
Галю Полетаеву за то, что она не умеет с одним гулять, а каждый день ей
другой нужен, "на два фронта работает".
Галя же Полетаева, в свою очередь, поняла, что она опозорена на всю
жизнь и лучше всего ей теперь умереть. "И почему ни с кем ничего не
происходит, только со мной? - думала Галя. - Лучше бы мне умереть!" Можно,
конечно, перейти в другую школу, но Электрозаводск не Москва, здесь все про
всех известно, и дурная слава потянется за Галей следом. Нет, только
умереть, другого выхода не оставалось.
Но сначала надо было отомстить Сашке Медведеву, потому что еще ни
одному человеку Галя обиды не простила - не было этого и никогда не будет.
Поэтому, когда к ней подошел Володя Фокин, она пожаловалась ему,
вытирая слезы:
- Из-за тебя все, Фокин, из-за тебя!
- Ну хорошо, Са-аша, ну хорошо, - сказал Фокин и пошел.
- Ты смотри, Фокин, не наделай глупостей! - крикнула Галя вдогонку, и
почему-то ей сразу расхотелось умирать - по крайней мере до тех пор, пока
она не узнает, как она будет отомщена.
x x x
В тот же вечер, часов в пять, Паша Медведев, "морячок", стоял с дружком
у подъезда - просто так они стояли, не зная, как убить время. Фокин подошел
с двумя большими хозяйственными сумками. В них не динамит был, как может
подумать поклонник детективных романов, и Володя Фокин вовсе не собирался
взрывать дом, в котором живет Саша Медведев. Просто мама послала его сдать
белье в стирку, вот он и зашел по дороге.
- Пойдем со мной, Паша, свидетелем будешь, - сказал Фокин и тяжелым
взглядом посмотрел на Пашу из-под круглой ровной челки, которая была в мода
в художественном училище: считалось, что художник должен ходить с челкой.
- Свидетелем? А ты что, жениться собрался?
- Нет, брата твоего буду бить, из-за Галины.
- А, ну давай, - равнодушно сказал Паша. - Только его дома нет.
- А где же он? Перед Галиной неудобно, - вздохнул Фокин.
Если говорить честно, ему не слишком хотелось драться с верзилой Сашей
Медведевым, к тому же еще и самбистом, но он обещал девушке, а по законам
Семи ветров девушку можно обмануть любым образом, но драться за нее
необходимо, тут обмана быть не может. Отсутствие Саши на месте, да еще при
свидетелях, очень устраивало Фокина, и он уже взялся за свои сумки, как
вдруг подошел Саша.
- Что ж ты? - сказал ему брат. - Тебя бить пришли, а тебя дома нет.
Уклоняешься!
- Бить? Давно пора, - улыбнулся Саша.
- Да это я пошутил, - сказал Фокин. - Так, дельце одно есть. Отойдем?
Фокин попросил Пашу покараулить его сумки и пошел с Сашей в подъезд,
мирно беседуя с ним. Они поднялись на третий этаж, где была квартира Саши, и
тогда Фокин одним ударом свалил Сашу с ног, и только тот приподнялся -
ударил его ногой, и еще, и по лицу, с бешенством, возраставшим с каждым
ударом, все сильнее и беспощаднее.
Наконец, когда Саша больше и не пытался подняться, а Фокин устал, он
поправил воротник курточки, подтянул рукава и, не оглядываясь, спустился по
лестнице.
- Ну? - спросил Паша внизу. - Уладили?
- Уладили, - сказал Фокин, поблагодарил Пашу за то, что тот постерег
сумки, попрощался и пошел в прачечную.
Через несколько минут "скорая помощь" увезла Сашу в больницу, у него
была сломана переносица. Паша Медведев бросился было искать Фокина, чтобы
переломать ему руки-ноги, но Сашина мама, следовательно Пашина родная тетка,
вцепилась в него и взяла с него обещание не трогать Фокина, потому что она
передает дело в милицию, а Паша, если Фокина изобьет, все запутает. Только
таким доводом смогла она Пашу остановить. Но Паша с этой минуты места себе
не находил, потому что на Семи ветрах не принято было обращаться в милицию и
он знал, что товарищи его осудят. Избить - избей, убить - убивай, но без
милиции. Поэтому-то милиции и было так трудно на Семи ветрах.
x x x
Вот так началась новая деятельность Алексея Алексеевича Каштанова. Еще
за несколько дней до этих событий такая драка никоим образом не касалась бы
его - мало ли драк на Семи ветрах? А теперь он сидел с Володей Фокиным и
мучительно старался понять, что произошло, почему, и что он, старший
воспитатель, должен делать, чтобы это никогда больше не повторилось.
- А если бы ты его убил? - спрашивал Каштанов Фокина. - Чуть правее
пришелся бы удар или чуть левее - и все... Ты когда бил - ты не боялся
смерти человека?
- Я об этом не думал.
- Значит, не боялся...
- В жизни все опасно, Алексей Алексеевич. - Фокин сложил ладони
шалашиком и говорил спокойно, будто они рассуждают вообще. Такой интересный
философский разговор. - Если бы Медведев ударил первый, то я бы не встал.
Сейчас я бы в больнице был, а вы Медведева расспрашивали бы.
- Значит, по-твоему, все на твоем месте поступили бы так же?
- Разумеется.
"Каким их словам научили: "разумеется", - подумал Каштанов. -
Культурные люди! Тонкие акварели рисует! Осенний воздух передать может!
Талант!"
- И вообще, Алексей Алексеевич, кто-то бьет, а кого-то бьют. Вчера я
бил, сегодня меня бить будут - какая же разница?
Каштанов слушал Фокина не перебивая, и ему казалось, что тот
раздваивается у него на глазах, расслаивается на умного, спокойного,
культурного, вежливого, тонкого человека - и на бешеного зверя с
беспощадными кулаками и бесчеловечной философией. Но кто же перед ним? С кем
ему, Каштанову, сражаться? Ведь на самом-то деле он не может отделить в
Фокине одно от другого, как сливки в сепараторе, на самом-то деле перед пим
один человек, которому нет оправдания, нет!
- Ты по-прежнему считаешь себя правым? - спросил Каштанов.
- Нет, не считаю. Прав тот, кто не попадается, а я попался.
- Да-а, - только и мог выговорить Каштанов. Жесткая логика! Круговая
оборона! Слова тут бесполезны, никаким доводом его не прошибешь.
Так Каштанов с самого начала своей новой работы испытал то чувство,
которое надолго, на многие дни станет теперь главным его чувством:
бессилие... Он взялся за работу, с которой не может справиться! "Если бы
сейчас на моем месте была бы Наталья Михайловна, - думал Каштанов, - она бы
накричала на Фокина, наорала, может быть, даже шлепнула бы его в сердцах - и
на том успокоилась бы, и он, Фокин, успокоился бы. Все вылили бы свой гнев,
все накричались бы, наплакались - и получилось бы какое-то продвижение. Но я
не могу кричать и плакать и не могу удовлетвориться видимостью продвижения.
Мне нужен Фокин, живой Володя Фокин, лучший Володя Фокин, художник Володя
Фокин... А он, сколько ни кричи и ни плачь, остается зверем, и неизвестно,
кого и в каких обстоятельствах он завтра вот так же собьет неожиданным
ударом".
- Что теперь будет со мной? - спросил Фокин.
- Собрание решит.
- Собрание? - Фокин поморщился и посмотрел на Каштанова с некоторым
сожалением. Взрослый, серьезный, умный человек - и будет устраивать это
детское собрание!
Каштанову стало нехорошо от этого взгляда, словно его уличили в
неправде. Он и сам знал, что собранием делу не поможешь, что получится
только видимость разрешения и продвижения, - ну точно так, как если бы
Фролова покричала на Фокина.
И тут Каштанов с удивлением понял, что, хотя он прежде не занимался
воспитанием и по возможности отказывался от работы классного руководителя,
он все пятнадцать лет, что он в школе, все эти годы он постоянно думает
именно о воспитании и ни о чем другом и что у него есть совершенно четкие
представления о том, что же в школьном воспитании делается неправильно.
Что неправильно - он знал. А что правильно? А что правильно - он
узнает!
Пока что Каштанов настоял на том, чтобы никто из старших на собрании не
был: пусть разбираются сами.
Елена Васильевна была вообще против всяких собраний.
- А если они сплотятся? Он мстил - и мы отомстим? - говорила она. -
Имеем ли мы право доверять суд над товарищем его же товарищам? Даже в
народном суде таким судьям дали бы отвод.
Каштанов возражал:
- А если не было бы собрания, разве ребята не судили бы Фокина?
- Судили бы, - отвечала Елена Васильевна. - Но без права распоряжаться
его судьбой. Нельзя давать подросткам власть над судьбой товарища.
Фроловой было непонятно, о чем они спорят, о чем тут вообще можно
спорить:
- Вырастут - сколько раз придется им выступать на таких собраниях?
Пусть учатся!
Только тут Каштанов подумал, что, пожалуй, жена его права. Идея учиться
на Фокине, на его судьбе ему не понравилась.
- Учиться на товарище? - горячо воскликнула Каштанова. - Что-то я не
слышала, чтобы студентам-медикам доверяли сложные операции! Или
студентам-юристам - судить!
Фролова пожала плечами:
- Это же коллективное воспитание, как вы не понимаете? Это же основа
основ!
Каштанов, сначала споривший с Еленой Васильевной, теперь был на ее
стороне.
- Вот именно, что коллективное воспитание, - сказал он. - Именно основа
основ. Но какое мы имеем право применять методы коллективного воспитания
там, где никакого коллектива нет?
- Так что же делать? Что вы предлагаете? - спросила Фролова, немного
сердясь.
- Не знаю, - сказал Каштанов. - Во всяком случае, пусть проводят
собрание сами, пусть говорят без оглядки на учителей.
- А если они простят Фокина?
- Тогда, по крайней мере, мы будем знать, что в их глазах Фокин прав.
И действительно, они готовы были простить Фокина! Правильно он
поступил!
Лиза Севастьянова, Сева, объявила, что Фокина вообще нечего разбирать,
а разбирать надо Полетаеву, она во всем виновата.
Роман Багаев выступил с пылкой речью опытного оратора, со множеством
красноречивых риторических вопросов:
- Нам говорят, что Фокин поступил подло. А письма чужие по классу
таскать? А девушку до слез доводить - это как? И кто, кроме Володи Фокина,
за нее заступился? Кто? Тогда все молчали, а сейчас?
Наташа Лаптева попробовала было возразить, сказав, что нельзя бить
человека по лицу, ногами, нельзя!
- И это - современный человек? - воскликнула она.
Но Роман Багаев тут же ответил ей:
- Отстала от жизни! Современный человек бьет ногами и по лицу!
По классу прошло волнение, и Фокин дернул Романа за пиджак. Зачем тут
выступать, на собрании? На собрании надо каяться и просить прощения.
- Я сознаю свой проступок и заслуживаю самого большого наказания, -
сказал Фокин, поднявшись и глядя на ребят прямо в глаза, поочередно. Никто
не мог выдержать его взгляда, все отворачивались один за другим. Злодей! -
Не было основания бить Медведева, - продолжал Фокин. - Но я не мог иначе...
Она... Галя... Мой лучший друг. Ну скажите - как бы вы поступили на моем
месте?
Костя Костромин с самого начала собрания сидел молча, но на этих словах
поднял голову. Он действительно, как и просил Фокин, поставил себя на его
место и представил себе, что кто-нибудь задел Машу и Маша плачет от обиды...
Да он бы в крошево превратил бы обидчика, и в больницу нечего было бы везти!
Прямо в моргИ тут же Костя подумал: ну, что у них за жизнь? Ну, как они
живут все?
- Ребята, ребята, послушайте! - Аня Пугачева поднялась за партой. -
Бывают люди - жаль их. А Фокина очень жаль! Он вчера пришел учебник химии
вернуть, я говорю: "Заходи!", а он говорит: "Не зайду, совесть не
позволяет". Его и так мучит совесть, а мы все капаем, капаем, капаем...
- Человек осознал свою вину, - веско сказал Роман, - и все! И давайте
на этом закончим!
...Каштановы в это время маялись в учительской. Алексей Алексеевич
рассказывал жене историю из жизни Ганди: он учителем был в молодости и вот
уехал как-то на неделю, а ученики его какую-то пакость сделали ужасную...
- И что же он? - спросила Елена Васильевна.
- Он? Он вошел в класс, сказал детям, что он, видимо, очень плохой
учитель, раз они могли так поступить, и потому он объявляет голодовку на
сорок дней.
- Ну что же, я согласна, - устало сказала Елена Васильевна. - Пойдем и
объявим Фокину и всем, что мы приступаем к голодовке. Во всяком случае,
будет какое-то дело, какой-то ответ...
- Я в одном уверен, - сказал Каштанов. - Нет у педагогики таких
средств, чтобы исправить отдельно взятого Фокина, и пока мы не поймем это,
мы так и будем жить от ЧП до ЧП. Или мы изменим все отношения в классе, или
ничего не изменится, сколько бы мы ни работали...
- Новость! - сказала Каштанова. - Это еще Макаренко открыл.
- Макаренко, может быть, и открыл, да мы еще Макаренко не открыли.
Толкуем его вкривь и вкось, а в своем классе увидеть его не можем. -
Каштанов прошелся по комнате. - Весь мир читает Макаренко и увлекается им,
кроме нас. Мы возимся в частностях - завод не завод, отряд не отряд,
правонарушители или обычные дети - и не хотим углубиться в философию
Макаренко.
- А в чем же эта философия? - спросила Елена Васильевна, не очень
любившая педагогические книги.
- А вот в том, - сказал Каштанов спокойно. - В том она и состоит, что
нельзя и не надо менять человека, а надо менять, улучшать отношения между
ребятами, и тогда они изменятся сами. Не человека менять, а отношения между
людьми!
Елену Васильевну в этот вечер все раздражало.
- И размах же у тебя, - сказала она. - От Ганди до Макаренко!
- От Ганди до Макаренко. Они оба понимали, что они делают, а мы, как
слепые котята, - от ЧП до ЧП, - повторил Каштанов свое выражение. -
Педагогика чрезвычайное происшествие. Есть ЧП - плохо, нет ЧП — все хорошо.
Так и будем жить?
- А кого, собственно говоря, ты громишь? - спросила Каштанова.
- Себя, - сказал Каштанов. - Это я в себе что-то разгромить хочу,
понимаешь?
- Понимаю, - сказала Каштанова. - Но что там сейчас происходит на
собрании, пока мы здесь обсуждаем важные наши проблемы?
А на собрании произошло совершенно неожиданное: поднял руку и собрался
выступать Леня Лапшин, который за все девять лет, что они сидят на
всевозможных собраниях, ни разу рта не открыл, потому что считал все эти
собрания пустой болтовней, а всех ребят в классе, почти без исключения,
считал никчемными людьми, на которых не стоит тратить времени. Он и по
имени-то, кажется, не всех знал в классе, в упор своих одноклассников не
видел: пеньки!
- Что мы здесь обсуждаем? - поднялся Лапшин. - Разве это собрание?
Каждый болтает, что ему вздумается! Никто не говорит по существу!
- Скажи ты по существу, - спокойно предложил председатель Миша Логинов.
- Скажу. Но только коротко. Что вы здесь развели? "Один раз ударил",
"два раза ударил", "я виноват", "он не виноват", ax, ox, ых! Да его со свету
надо сжить, чтобы духу его не было! Мразь!
- Высказался, - произнесла Клава Керунда в тишине. - Молчал, молчал и
высказался.
- Ну, ты, ты... - поднялся Роман.
- Ты еще будешь мне угрожать? - Леня Лапшин пошел на Ро...
