Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Золотая ночь
страница №2
...сякой меры, иногда по дванадесятым праздникамстановился на левый клирос и подпевал самым приятным стариковским тенорком,
и больше всего любил побеседовать о божественном, особенно что-нибудь
позабористее. Кун был лицо новое на Урале, но уже крепко основался и пустил
корни. Представительный, всегда прилично одетый, он держался джентльменом;
подстриженные усы и эспаньолка делали его моложе своих лет. Как настоящий
немец, он никогда не расставался со своей сигарой, с которой точно родился.
Кун и Агашков, кажется, сошлись между собой и все держались вместе.
- Спарились, идолы, - коротко объяснил Флегонт Флегонтович. - Только
кто кого у них надует: тонок немец, а и Глеб Клементичу тоже пальца в рот не
клади.
Из других золотопромышленников, заблагорассудивших лично заявиться на
место действия, никто особенно не выдавался, кроме "бывших": и бывший
мировой посредник, и бывший дореформенный заседатель, и бывший становой, и
бывший судебный пристав, и бывший педагог, и бывший музыкант, и еще бывшие
бог знает где и бог знает чем, но непременно бывшие, что и было видно сразу
по остаткам барских замашек и костюмам, в манере держать себя, в прононсе с
оттяжкой и шепелявеньем. Эти бывшие - в большинстве неудачники, которым не
повезло и которые явились сюда еще раз испытать одну лишнюю неудачу. Они так
уж и держались вместе, поглядывая на остальных свысока: дескать, если бы вы,
господа, видели нас в прежние-то времена, когда... гм!.. чер-рт поберр-и!
Отдельной артелькой сбилось несколько раскольников из Невьянска и из
Ревды, - угрюмый и неприветливый народ, глядевший на всех остальных никониан
исподлобья. По костюму - купечество средней руки, может быть, какие-нибудь
прасолы и скотогоны или гуртовщики. Крепкий народ и держит себя оригинально,
хотя сильно смущается табачным дымом. Особенно хорош был один седой сердитый
старик, точно весь высеребренный.
- Уж этаким старикам на печке бы сидеть да грехи свои замаливать, -
ворчал Собакин несколько раз. - А тоже золота захотел.
- Нэхай покопае - лишние гроши и прокопае, - равнодушно цедил Середа,
не обращаясь, собственно, ни к кому.
- Только мешаться под ногами будет, старый черт... Еще где-нибудь
задавят в суматохе-то, а то сам завалится куда-нибудь в ямку и подохнет, -
не унимался Флегонт Флегонтович.
Из "бывших" на некоторое время привлекали общее внимание двое отставных
военных - ташкентский майор и какой-то сомнительный кавказец. Очень
подержанные, очень нахальные и очень жалкие в своем гражданском виде, они
держали себя с видом людей, которым уж и терять ничего не осталось. Вот у
этих сомнительных воинов и возникло какое-то недоразумение специального
характера, что-то вроде вопроса о чести мундира; может быть, это были старые
счеты, но недоразумение перешло в крупный разговор, потом в ссору и,
наконец, заключилось вызовом на дуэль. Дуэль в деревне Причине - это одно уж
чего-нибудь стоило... Но вся буря кончилась ничем, потому что не оказалось
соответствующего оружия: собранные со всего стана револьверы оказались
разных мастеров и разных калибров.
Остальная "публика" состояла из разных доверенных и просто приказчиков,
посланных сделать заявки непременно на Причинке. Это был все народ
подневольный, не имевший самостоятельного значения, хотя и представлял собой
громкие имена уральских богачей.
- Удивляюсь, что это от Могильниковой никого нет! - несколько раз
повторял Флегонт Флегонтович, наводя справки о прибывших партиях. - А они
должны быть здесь... То есть, натурально, сама она не поедет, а доверенного
пошлет. Уж тут недаром, не такая баба, чтобы маху дала. Пробойная баба,
одним словом... Только что у нас будет - одному богу известно. Слышали:
Агашков заводских лошадей выставил до самого Екатеринбурга, чтобы опередить
всех с заявкой. И Кун тоже, и Кривополов...
- А вы как?
- Мы?.. Мы малыми дорогами их обгоним всех... Хе-хе! Тут ведь дороги
каждые десять минут... да. Я Пластунова пошлю верхом о двуконь,
по-киргизски... Эх, жаль, у меня Воронка не стало! Вот была лошадь, скажу я
вам, - золото, клад... На ней я сам по сту верст верхом делал на проход.
Если бы жива была, сам на ней поехал бы с заявкой... А мужичье-то,
причинные-то мужики, что выделывают - слышали?
- Пьянствуют?
- С кругу спились, совсем одурели. Да и как не одуреть: в сутки по три
целковых теперь получают, да еще сколько обманут... Ведь наш брат другой раз
даже до смешного бывает глуп и доверчив!.. Ей-богу! В глаза мужики всех
обманывают, а им за это еще деньги платят. Одно место в четверо рук
продают... Ха-ха!
- Да ведь и Спирька, может быть, тоже надувает вас?
- Ну, уж извините, Спирька других надул, а не меня... Он у меня в
разведке, как стеклышко, будет. Вот сами увидите... всю дурь из него
вытрясем.
Причинные мужики действительно совсем потерялись в вихре событий:
запрос на рабочие руки оказался громадный, а, кроме того, всякий
золотопромышленник, конечно, потихоньку от других, старался непременно
заручиться верным человеком, который знает верное местечко. В результате
получалась прекурьезная игра втемную, причем каждый был уверен, что именно
он проведет всех остальных. Флегонт Флегонтович окончательно успокоился,
познакомившись с наличным составом своих конкурентов, и только подшучивал
над вылезавшими наружу плутнями других.
- Видели, как Кун вчера якобы на охоту с ружьем ходил? - рассказывал
Собакин. - Думает, что так ему и поверили... а еще немец! Агашков прошлой
ночью сам ездил потихоньку посмотреть место... Да и другие тоже. И все,
главное, думают, что никто и ничего не знает, точно все оглохли и ослепли.
Сбившиеся с панталыку причинные мужики бродили по селу, как чумные
телята, и все промышляли, где бы еще выпить. Слова: "произведу",
"предоставлю", "руководствуй" - так и висели в воздухе, повторялись на все
лады. Напротив нас стояла гнилая избушка, в которой жил рыжий мужик Парфен,
обладавший громадным носом; этот Парфен успевал аккуратно два раза в день
напиться и каждый раз производил в своей избенке настоящий геологический
переворот - как-то разом все начинало лететь из избушки прямо на улицу:
горшки, ребятишки, ухваты и, жена Парфена вылетала после всего в самом
отчаянном виде, с растрепанными волосами, босая, в растерзанном сарафанишке.
- Ловко... - поощрял Спирька соседа, поглядывая из окошка. - Дай ей
хорошего раза, Матрене-то... руководствуй...
И Парфен действительно руководствовал на всю улицу, потешая скучавших
золотопромышленников. Он приходил даже в какой-то экстаз и все старался
придумать что-нибудь почуднее, чтобы удивить всех. Другой мужик, Силантий,
живший через два двора, смирный и забитый в нормальном состоянии, как
выпивал две-три рюмки, тоже начинал руководствовать и лез непременно драться
к первому встречному. Его обыкновенно связывали вожжами и укладывали
успокоиться куда-нибудь на холодке. На другом краю деревни бушевал какой-то
седой старик Емельяныч, который колотил трех своих сыновей поленьями.
Приехавшие рабочие из других деревень, в большинстве самый отпетый народ,
набравшийся по приискам вольного духу, дополняли картину своим пьянством,
драками и постоянно приставали к причинным бабам и девкам. Женский курс
вдруг поднялся, и бабы к общему соблазну принялись щеголять по улице в самых
ярких сарафанах и в кумачных платках, за что им прописывалась сугубая
трепка.
Словом, происходила невообразимая кутерьма, и благочестивые причинные
старушки только молили бога, чтобы скорее наступило это растреклятое первое
мая.
- Я теперь совсем обумился, Флегон Флегоныч, - уверял Спирька, все еще
находившийся под домашним арестом. - Пусти хоть дохнуть разик с нашими
причинными... Ей-богу, ни в одном глазу.
- Врешь, все врешь... - упрямо отказывал Собакин. - Знаю я тебя, гусь
лапчатый. Тебя только на улицу выпусти, так ты сейчас без задних ног, да
еще, пожалуй, с вина сгоришь... Немного уж ждать осталось, а там хоть лопни
от водки.
Спирька чесал свою гриву, вздыхал и потом соглашался с неумолимым
патроном, что оно точно, пожалуй, опять сорвет с ума-то. К довершению общей
суматохи случилось два происшествия: "сгорел" с вина какой-то старик, и
потом нашли избитую до полусмерти девку Анисью, которая пострадала за свое
коварство - взяла с трех претендентов на ее внимание приличные подарки.
Обманутые сговорились и поучили.
- Нет, уж что же это такое? - спросил Агашков, благочестиво поднимая
плечи. - Настоящие Содом и Гоморра... уголовство.
VI
Наконец наступил и канун первого мая. С раннего утра в Причине все
поднялось на ноги, даже не было видно пьяных. Партии рабочих уже были в
полном сборе и толпились кучками около изб, где жили хозяева, или около
обозов. Приготовляли лошадей, мазали телеги, бегали и суетились, как перед
настоящим походом. Только хозяева старались казаться спокойными, но в то же
время зорко сторожили друг друга - кто первый не утерпит и тронется в путь.
Свои лазутчики и соглядатаи зорко следили за каждым движением.
- Мы из деревни выедем совсем не в ту сторону, куда нужно, - шепотом
сообщил мне Флегонт Флегонтович, тревожно потирая руки. - А вы слышали, что
Спирька сегодня ночью чуть не убежал у нас? Да, да... Ну, я с ним
распорядился по-своему и пообещал посадить на цепь, как собаку, если он
вздумает еще морочить меня. А все-таки сердце у меня не на месте... Всю ночь
сегодня грезился проклятый заяц, который нам тогда перебежал дорогу, - так и
прыгает, бестия, под самым носом.
- А далеко нам ехать?
- Да верст пятнадцать будет... По крайней мере Спирька так говорит и
Гаврила Иваныч тоже.
В общей суматохе не принимали участия только Кривополов, Дружков,
Середа и еще какой-то инженер в отставке, которые винтили уже третьи сутки.
Агашков молился с утра богу, Кун, заложив руки в карманы своей кожаной
куртки, особенно сосредоточенно курил сигару с раннего утра. В избе Спирьки
Флегонт Флегонтович возился с каким-то футляром, который никак не входил у
него в боковой карман.
- Что это у вас такое? - спросил я. - Револьверы?
Собакин осторожно оглянулся кругом и расстегнул застежки футляра: в нем
лежала разобранная флейта.
- Это для чего у вас? - спросил я.
- А нужно... вот увидите. Я немножко, знаете, играю. Скучно в лесу
иногда бывает, особенно осенью, когда ненастье зарядит недели на три. Две
партии уже отправились, - перескочил он к злобе дня, - это доверенные от
Охлестышевых. Ну, да эти не опасны, пусть поездят по лесу. Я, признаться
сказать, больше всего опасаюсь Агашкова и Куна... Черт их знает, что у них
на уме.
- Да что же они могут сделать?
- Э, да мало ли что... Будут караулить, куда поедем, и, пожалуй,
помешают.
Напились чаю, потом пообедали, но никому кусок в рот не шел. Метелкин
выглядывал с почтительной грустью. Спирька сидел как приговоренный; сам
Флегонт Флегонтович постоянно подбегал к окошку на малейший стук и осторожно
выглядывал из-за косяка. Один Гаврила Иванович не испытывал, кажется,
никакого волнения и сосредоточенно ел за четверых, облизывая свою крашеную
деревянную ложку.
День был ясный, настоящий весенний, с легким холодком в воздухе; по
небу с утра бродили белые волнистые облачка, обещая долгое ведро. Но кругом
не было еще зелени, и только на пригорках кое-где пробивалась свежая травка
зелеными щетками. Река Причинка уже очистилась ото льда и начала разливаться
в своих низких болотистых берегах, затопляя луга и низины. Пролетело
несколько Косяков диких уток; где-то печально кричали журавли.
Часов в семь вечера наша первая партия выступила из Причины, потому что
к заветному месту нужно было подойти обходным путем, чтобы запутать все
следы и обмануть охотников открыть наш секрет. Теперь нас было две партии -
одна под предводительством Флегонта Флегонтовича, а другая во главе с
Пластуновым. У нас вожаком служил Спирька, а у Пластунова Гаврила Иванович.
Сговорились встретиться на каком-то урочище Сухой Пал, прежде чем захватить
окончательно местечко. Чтобы решительно сбить с толку всех, мы ехали в одну
сторону, а Пластунов в другую. Собственно, наша партия должна была выступить
час спустя.
- Ох, не разъехаться бы... - стонал Собакин, провожая партию Пластунова
вперед. - Ты, Гаврила Иванович, смотри, - не ударь в грязь лицом.
- Уж не сумлевайтесь... все оборудуем, Флегонт Флегонтыч, - отвечал
старик, залезая в коробок Пластунова. - В лучшем виде.
Другие партии тоже зашевелились, и две из них отправились вслед за
нашей партией, хотя это были "бывшие", значит, особенной опасности не
предвиделось.
- Что вы так хлопочете, чтобы не разъехаться, - говорил я, - все равно:
Пластунов займет другой участок - и только.
- Э, батенька, в том весь и секрет, чтобы занять два участка рядом,
потому что у меня в участке жила, ну, а как она уйдет к другому? Вот это-то
и дорого... Все из-за этого хлопочут. По закону, каждая партия имеет право
занять только один участок - пять верст в длину и сто саженей в ширину, то
есть по течению какой-нибудь речки.
Было восемь часов, и мы выступили тоже в поход. Спирька поместился у
нас на козлах, и Собакин категорически объявил ему:
- Ну, ты, идол, смотри в оба, а ежели надуешь, так я из тебя и крупы
надеру и муки намелю в лесу-то...
- Предоставлю, Флегон Флегоныч, - угрюмо отвечал Спирька, нахлобучивая
какую-то совершенно невозможную шапку на свою взлохмаченную голову. - Уж мы
с Гаврилой Иванычем вот как сруководствуем... важное местечко.
Флегонт Флегонтович все оглядывался, точно ожидал погони; но погони не
было, и только в стороне дороги раза два повторялся какой-то подозрительный
шум, точно кто шел за нами, прячась за деревьями и в кустах.
- Ишь, подлецы, как провожают... - ругался Собакин. - Наверно, Агашков
подослал или этот немец с сигарой...
Небо было совершенно ясное, солнце только что закатилось, из лесу
тянуло свежей ночной сыростью. С большой дороги мы свернули по указанию
Спирьки куда-то направо и поехали в цело, то есть без всякой дороги, по
какому-то покосу. Меня удивило то, что мы ехали от реки Причинки, тогда как
должны были держаться около нее. Впрочем, она текла крайне извилисто, и мы,
вероятно, просто выгадывали пространство. Все молчали и как-то старались не
смотреть друг на друга, точно премированные заговорщики. В одном месте,
когда мы ехали около соснового подседа, над нашими головами пролетело
несколько тянувших вальдшнепов с тем особенным кряхтеньем, которое
настоящего охотника заставляет замирать на месте. Но теперь было не до
охотничьих восторгов, и мы пропустили тягу совершенно равнодушно. Но чем
дальше мы подвигались, тем больше начинало попадаться нам подозрительных
признаков - перепутанные колеи, следы лошадиных ног, какой-то отдаленный
глухой шум или неожиданный треск где-нибудь в стороне.
- Это все партии гуляют по лесу, - объяснил Флегонт Флегонтович; он
несколько раз выскакивал из экипажа и припадал ухом к земле, чтобы лучше
расслышать лошадиный топот. - Далеко до Сухого Пала осталось, Спирька?
- Да еще верст семь надо класть, Флегон Флегоныч... а может, и
побольше. Кто его знает: здесь ведь места-то баба мерила клюкой, да махнула
рукой...
В одном месте мы спугнули несколько пар журавлей, которые с печальным
криком полетели дальше. Место было болотистое с низкими кустами ольхи,
черемухи и болотной ивы; наш экипаж прыгал по кочкам и постоянно грозил
опасностью перевернуться вверх дном. Откуда-то повеяло холодной сыростью, -
это была вода, может быть, одно из бесчисленных озер. В другом месте, в
лесу, слабо замигала красная точка и потянуло дымком; наш обоз остановился,
и вперед посланы были лазутчики. Оказалось, что стояла станом какая-то
партия, ожидавшая наступления двенадцати часов: рабочие были не здешние, а
хозяин "из господ", как объяснили вернувшиеся лазутчики.
- Должно быть, заблудились, сердечные... - посмеялся Флегонт
Флегонтович, однако велел объехать партию подальше стороной, "чтобы не
навести на сумление".
Взошел молодой месяц, и все кругом потонуло в фантастическом,
колебавшемся свете. Собственно говоря, сравнительно с душистой и туманной
летнею ночью, эта холодная и, так сказать, сухая весенняя ночь была просто
жалка, но что было хорошо в ней и что придавало ей какую-то особенную поэзию
- это неумолкавшая жизнь пернатого царства. Каких-каких звуков только не
было!.. Кроме журавлиного и лебединого крика и кряхтенья вальдшнепов,
слышалось неумолкаемое пение со всех сторон. Какие птицы пели - не умею
сказать, за исключением иволги, которая резко выделялась среди других
певцов. Где-то точно разговаривают и кричат две голосистые бабы, потом глухо
забормотал на листвени тетерев, потом, точно из-под земли, донеслось
неистовое фырканье и кудахтанье игравших на току косачей. Ночь была тихая, и
можно было расслышать игру на нескольких токах. Но всего удивительнее был
какой-то страшный крик, точно во всю глотку ревел пьяный мужик; я даже
вздрогнул в первую минуту.
- Что, испугались? - смеялся Флегонт Флегонтович. - Угадайте-ка, что за
зверь это отличается? Не угадать... Это куропатка.
- Не может быть!..
- Уверяю вас; я сам сначала не верил, пока не убедился своими глазами.
Ревет, точно оглашенная...
В сторонке тихо и нерешительно слышалось осторожное заячье бобоканье;
зайцы кричат иногда пресмешно в лесу - сядет на задние лапки, насторожит
уши, вытянет мордочку и начинает как-то по-детски наговаривать:
"бо-бо-бо-бо"...
- Гли-ко, гли*, Флегон Флегонтыч, - зашептал Спирька, показывая головой
в сторону небольшой сосновой гривки, у которой стояли две темные фигуры. -
Вишь, как зорят** за нам...
______________
* Гляди, гляди.
** Зорят - смотрят.
- Ну, пусть их зорят.
- А в лесу лошадь привязана - вон одна голова торчит...
- Ах, подлецы! Чьи бы это?
- Темно, не признать сыздали. Быдто из сосунят кто по обличью-то...
может, и наши причинные.
Кроме этих отрывочных эпизодов, наше путешествие совершалось в мертвом
молчании; слышался только лошадиный топот и стук колес, когда они попадали
на древесный корень. Вахромей сидел на козлах в обычном молчании и только
изредка, в виде особенной милости, благоволил всыпать вертлявой пристяжной
несколько хлестких ударов.
- Эва тебе и Сухой Пал... - проговорил, наконец, Спирька, когда впереди
серым неясным пятном выступила между редкими соснами узкая лесная прогалина.
- И Гаврила Иваныч тамоди* с людям дожидает нас... в самую точку попали.
______________
* Тамоди - там.
Сухой Пал выделялся какой-то суровой красотой и резко отличался от
других мест, по которым ехали до сих пор. Кругом росли вековые сосны в
обхват толщиной; почва делала мягкий уклон к небольшому круглому озерку и
кончалась крутым обрывом, на котором росла корона из громадных лип.
- Старцы здесь жили в допрежние времена, - объяснил Спирька, - вон и
липняк насадили для пчелы... Только их начальство выжило; потому как они,
старцы-то, к старой вере были прилежны... строго было. Весь скиток
разорили...
Партия Пластунова дожидалась нас уже с час. Посыпались рассказы с обеих
сторон о встречных партиях. Весь лес на десятки верст по течению Причинки
был переполнен людьми, ждавшими наступления полуночи.
- Страсть сколь народичку понаперло, - удивлялся Гаврила Иваныч,
поправляя свою баранью шапку. - Немца видели... ну, еще с сигарой ходил. В
двух верстах отсюдова будет...
- А Агашкова не видал?
- Нет, как будто не заприметил. Тут все какие-то новые партии, Флегонт
Флегонтыч. И господь их знает, откуда они набрались. В Причине как будто их
не видать было, все наперечет. Это все пришлые... Надо полагать, режевские
али невьянские.
- Все равно... один черт, - ворчал Собакин. - Столбы разведочные
приготовили?
- Два столбика сорудовали... и слова написали.
- Хорошо. Уж десять часов скоро, - говорил Собакин, со спичкой
разглядывая циферблат своих часов. - Далеко отсюда?
- Версты три, надо полагать, будет; в час доедем.
- Часик подождем.
Ехать прямо на заветное местечко прежде времени мы не могли, потому что
на нас могли набежать другие партии и начать спор по заявке. Но, с другой
стороны, полная неизвестность являлась тяжелым кошмаром для всех. Время
тянулось убийственно медленно, как при всяком ожидании, и Флегонт
Флегонтович беспрестанно жег спички, чтобы посмотреть, сколько осталось.
Ровно в одиннадцать часов мы трогаемся в путь в мертвом молчании, но
лес кругом гудит от конского топота и торопливо шмыгающих людей. Мимо нас
проскакала партия верхом на лошадях; где-то далеко рубят дерево, и каждый
удар топора звонко разносится в ночной тиши. Вероятно, это готовят
разведочный столб. Вот где-то совсем близко посыпались тоже удары топора,
кто-то рубит лихорадочной, неумелой рукой. Опять встреча, едут на двух
телегах, разъезжаемся молча - ни слова. Торопливо бегут какие-то мужики с
лопатами и топорами. Уж близко совсем, вот и небольшой пологий ложок,
который спускается корытом к Причинке.
- Здесь... - шепчет Спирька.
Флегонт Флегонтович отряжает Пластунова с Гаврилой Ивановичем вверх по
Причинке, к какому-то Семенову Бугру, где он должен ждать сигнала и сейчас
же ставить разведочный столб.
- Как я заиграю, значит, место свободно, ты сейчас и катай столбы и
шурфы, - наставительно шепчет он своему доверенному. - Через полчаса, чтобы
все было готово... Слышишь?.. Я как заиграю, ты сейчас и действуй.
Партия Пластунова исчезает в густой сосновой заросли, а мы остаемся на
ложке, в ожидании двенадцати часов. Заветное местечко на полверсты ниже, но
занимать его теперь рано, можно только привлечь внимание проходящих мимо
партий. А народ так валит и валит, все дальше, вверх по Причинке; каждая
новая партия заставляет переживать скверное чувство: а как она да наше место
и захватит? Но пока все благополучно - все проходят мимо.
- Начинай, благословясь, - командует Флегонт Флегонтович, откладывая
несколько широких крестов. - Ну, восемь минут осталось... пора.
Мы отправляемся вниз по Причинке, которая здесь шириной всего несколько
аршин, а в некоторых местах ее просто даже можно перескочить с разбегу.
Лошади остались на месте, а мы идем пешком.
- Скорее, скорее... - торопит Флегонт Флегонтович, задыхаясь на ходу. -
Спирька, где место-то?
- Да вон береза-то развилашкой стоит, тут и место, - объясняет Спирька,
едва поспевая за Собакиным на своих кривых ногах.
За нами несколько рабочих несут разведочный столб.
- Стой! - командует Флегонт Флегонтович, когда мы поравнялись с
указанной березой. - Ровно двенадцать часов... ставь столб!
В подтверждение своих слов он показывает нам свои часы; Спирька с двумя
рабочими копают яму, а Флегонт Флегонтович вынул из кармана футляр с
флейтой, собрал инструмент, и по лесу далеко покатился вальс из
"Корневильских колоколов":
Ходил три раза кругом света
И научился храбрым быть...
В ответ на вальс послышался глухой выстрел из револьвера.
- Слава богу, место свободно, - объяснил Собакин. - У нас такой уговор
был: если свободно - один выстрел, если нет - три. Ставьте скорее столб. Ну,
теперь валяй шурфы.
Разведочный столб был уже поставлен, и рабочие ставили пониже другой.
Метелкин со Спирькой из срубленной березы устраивали живой мостик через
Причинку. Флегонт Флегонтович сам отмерял на земле квадрат шурфа и принялся
обрубать топором дерн; он взмахивал топором со всего плеча и не мог вывести
прямой линии.
В самый разгар работы, на противоположном берегу Причинки, в лесу
послышался глухой треск, точно шла целая рота солдат, и затем выскочило
несколько рабочих с лопатами и кирками. Намерения неожиданных пришельцев
были очевидны, и Флегонт Флегонтович закричал не своим голосом:
- Стой! Место занято... Кто первый пошевелится, на месте убью!
На этот вызов из приближавшейся толпы рабочих отделился высокого роста
мужчина в кожаной куртке, в высоких сапогах и в модной шляпе с двумя
козырьками. Он подошел к переходу через речку и, сняв шляпу, спокойно
отрекомендовался:
- Стреляйте... К вашим услугам: Серапион Чесноков. Обращаю особенное
внимание ваше, милостивый государь, на то, что вы в глухом лесу производите
угрозу с оружием в руках, что предусмотрено уложением о наказаниях. Притом
вы начали работу целым получасом раньше, чем это назначено, за что тоже
будете отвечать, а теперь я займу эту площадь на основании общих правил.
Бедный Флегонт Флегонтович побелел от злости и только смотрел на
оратора с открытым ртом, как помешанный.
- Да вы... вы от кого? - проговорил он наконец, опуская бессильно руки.
- Я? Я от Анфусы Полихроновны Могильниковой...
- А! Так вы вот как... О, я знаю вас!.. Я... я... - закричал Флегонт
Флегонтович каким-то крикливым голосом и бросился грудью защищать переход
через Причинку. - Я знаю тебя, подлеца!.. Алеут!.. Ребята, не пущай!..
Спирька, Метелкин! Братцы, это разбойник... это грабеж!.. Будьте все
свидетелями...
- Эй, вы, послушайте, - спокойно продолжал "алеут", отдавая какие-то
приказания своим рабочим. - Кроме вооруженного нападения, вы еще делаете
подлог: часы у вас переведены... Притом вы меня оскорбили с первого слова. И
в том и в другом случае вы ответите в законном порядке.
- Врешь, алеут... Это у тебя часы переведены! - орал Флегонт
Флегонтович, напирая грудью на незнакомца, но при последних словах внезапно
покатился по земле, точно под ним земля пошатнулась...
- Ребята, руби столб!.. - крикнул алеут, перескакивая на нашу сторону.
За этим возгласом произошла уже настоящая свалка: наши рабочие отчаянно
защищали свой столб, а сподвижники алеута старались их сбить с позиции, что
скоро и было исполнено благодаря их численному превосходству, да и народ все
был рослый, заводский, молодец к молодцу.
- Катай их... валяй! - ревел Собакин, бросаясь на алеута врукопашную. -
Спирька, Метелкин, бери его!.. Действуй!..
Но взять алеута было не так-то просто: он одним ударом опрокинул
Метелкина, потом схватил Спирьку за горло и бросил прямо на землю, как
дохлую кошку. Но Флегонт Флегонтович был довольно искусен в рукопашной и
как-то кубарем бросился прямо в ноги алеуту, свалил его и с ним вместе
покатился по земле одним живым комом; Метелкин и Спирька, очувствовавшись от
первого афронта, схватились разом за барахтавшегося на земле алеута, который
старался непременно встать на колени.
- Что же вы-то смотрите... а?! - кричал мне Флегонт Флегонтович,
взмостившись на алеуте верхом. - Ах, подлец... ах, разбойник! Спирька, не
давай ему на четыре кости вставать... не дав...
Чесноков, утвердившись "на четырех костях", быстро поднялся на ноги и
разом стряхнул с себя всех троих, так что Флегонт Флегонтович первым
обратился в бегство, а за ним побежал Метелкин. Я оставался по-прежнему
безучастным зрителем этой немного горячей сцены, в которой не желал
принимать активного участия. Чесноков торжественно осмотрел поле сражения и
как-то добродушно проговорил:
- Хороши...
Затем он засмеялся, достал из кармана серебряный портсигар, и как ни в
чем не бывало закурил дешевенькую папиросу.
- Пожалуйста, будьте свидетелем всего здесь случившегося, - вежливо
проговорил он, обращаясь ко мне.
- Нет, уж избавьте, пожалуйста, от этой чести...
- Вы не имеете права отказываться, как порядочный человек. Впрочем, эти
дела до суда у нас не доходят. Устроим полюбовную. А, да, кажется, еще новый
конкурент! Да ведь это наипочтеннейший Глеб Клементьевич Агашков... Вот это
мило!..
Действительно, пока происходила борьба Чеснокова с Флегонтом
Флегонтовичем, Агашков под шумок успел не только поставить свой разведочный
столб, но уже дорабатывал второй, обязательный для заявки шурф, причем уже
промывали в приисковом ковше пробу.
- Ну, это дудки, - хладнокровно проговорил Чесноков, направляясь прямо
к благочестивому старцу. - Эй, вы, черт вас возьми совсем! Это вы что же
делаете?
- Как что делаю? - удивился в свою очередь Агашков, немного отступая от
приближавшегося алеута. - Вы, милостивый государь, пожалуйста, подальше, а
то у вас руки-то...
- Что руки?..
- Скоры вы на руку-то, сударь, даже оченно скоры... Вон как Флегонта
Флегонтовича изувечили.
- Убирайтесь отсюда... сейчас же!.. Слышите? - грозно приказал
Чесноков, принимая угрожающую позу.
- И уйду... даже сейчас уйду-с, вот только заявочный столбик
приспособлю.
- А я ваш столб срублю!
- И рубите... потому как здесь лес, а в городу это все разберут.
- Вы хотите, кажется, меня перехитрить? Ну, извините, Глеб
Клементьевич, я вас отсюда не выпущу... Ребята, окружайте его и не
выпускайте. Вот так.
Около Агашкова образовался живой круг, и он очутился как в мышеловке.
Произошла преуморительная сцена, которая закончилась тем, что Глеб
Клементьевич, потеряв всякую надежду пробиться сквозь окружающую его цепь,
смиренно уселся на камешек, а Чесноков в это время собственноручно
доканчивал разведку и сам доводил золото в Причинке. Когда все было кончено,
этот страшный поверенный купчихи Могильниковой сел на верховую лошадь,
попрощался со всеми и исчез в лесу.
- Разбойник... подлец!.. - ругались в две руки Собакин и Агашков,
проклиная отчаянную алеутскую башку; к довершению несчастья, Флегонт
Флегонтович повернул неловко ногу во время давешней борьбы и теперь охал и
стонал при каждом движении.
VII
- Надо первым делом в Причинку воротиться, чтобы составить акт и всякое
прочее, - решили в голос Собакин и Агашков, когда немного пришли в себя. -
Мы допекем алеута... к исправнику... к губернатору пойдем. Разбой на большой
дороге... в лесу... да мы всех екатеринбургских адвокатов натравим на
алеута.
Потерпевшие ругались, как умели, и старались изобрести тысячи самых
ядовитых способов извести алеута. Как все очень рассерженные люди, они не
только сами верили своим жестоким намерениям, но требовали непременно, чтобы
и все другие разделяли их чувства. Мы с Гаврилой Ивановичем сделались
невольными жертвами этого озлобления и принуждены были выражать свое полное
согласие.
- Я к губернатору, Гаврила Иваныч... - приставал Собакин к нашему
"вожу", который почесывал затылок и несколько раз повторял одну и ту же
бессмысленную фразу: "Ах, чтоб тебя расстрелило!.."
- Нет, ты скажи, ведь мы его узлом завяжем? - приставал Собакин,
размахивая своими короткими руками. - У меня есть один знакомый в канцелярии
губернатора из поповичей и такая дока, такая дока... Ведь мы пропишем,
Гаврила Иваныч, алеуту горячего до слез... а?! Вот и Глеб Клементьевич
тоже...
- Обыкновенно, оборудуем, - благочестиво соглашался Агашков,
разглаживая свою седую бороду. - У меня тоже есть один знакомый в духовной
консистории.
- В светлеющий синод надо бумагу подать, - советовал Гаврила Иванович,
дергая плечами. - Ах, чтобы тебя ущемило... Ну и разбойник!..
- А я еще раньше это предугадывал... - припоминал Флегонт Флегонтович.
- Помните? Я несколько раз говорил: "Что это от Могильниковой никого нет?" А
вот она и объявилась... И нашла же кого послать!
- Да кто он такой, этот Чесноков? - спрашивал я, воспользовавшись
маленьким перерывом, когда Флегонт Флегонтович переводил дух.
- Алеут-то? А черт его знает, кто он такой... Всего года два как
объявился в наших местах. Я с ним в Верхотурье в первый раз встретился, даже
раз в карты играл. Он тогда адвокатом был и все судился с кем-то. Ну, парень
ничего, и на разговор как по писаному режет. Сначала-то всем даже очень
понравился, и в хорошие дома везде принимали. Некоторые верхотурские дамы
даже очень уважали этого самого алеута, потому, сами посудите, - детина
десяти вершков росту, любо смотреть. Ну, обыкновенно, место глухое, дамочкам
это даже очень любопытно казалось этакого зверя прикармливать, а потом он
себя и оказал, так-таки сразу и оказал - весь как на ладонке. Именины были,
и Чесноков тут же. Ну, как попало ему хорошенько за галстук, он и произвел -
четверых отколотил... Силища, как у медведя. Двоих схватил за бороды да
головами и давай друг о дружку стучать, чуть живых отняли. Чистый дьявол...
и на руку скор, страсть! Как-то в театре в Перми идет в антракте в буфет, а
навстречу купец и не сворачивает - алеут в ухо, а купец, как яблоко, и
покатился. Уж теперь все этого алеута знают и чуть что - сейчас подальше. А
как он попал к Могильниковой - ума не приложу... Такая степенная дама и
вдруг этакого молодца подсылает. Ведь это что же такое: нож ему в руки да на
большую дорогу.
- Зачем же его называют алеутом?
- Все так зовут, потому что в Америке, сказывают, жил где-то там, у
алеутов... Наверное, все врет только будто языком про Америку, а сам,
наверно, из каторги ушел.
- Из каторги не из каторги, а около того, - глубокомысленно заметил
Агашков. - Очень замашистый человек и даже, можно сказать, весьма
неприятный... А уж откуда его добыла Могильникова - ума не приложу. Я,
кажется, лучше с медведем в берлоге переночую, чем с этим алеутом...
Увлеченный неудержимым потоком своего гнева, Собакин совсем позабыл,
что Агашков чуть-чуть не отнял у него заветное местечко. Об этом щекотливом
обстоятельстве он вспомнил только при нашем вступлении в Причину.
- Ну, и вы, Глеб Клементьевич, тоже хороши, ежели разобрать... - корил
он благочестивого старца. - Я местечко-то караулил два месяца, сколько одной
водки выпоил Спирьке, а вы...
- Я?.. Да ведь я хотел вам помочь, Флегонт Флегонтович... Слышу, битва
идет, ну, я и бросился ослобонять вас.
- А шурфы-то зачем били... а?.. Нет, уж не отпирайтесь лучше... Ну, да
теперь все равно: дело пропащее. По крайней мере не доставайся местечко
Могильниковой...
- Вот-вот, это самое и есть... - вторил Агашков. - Послушайте, это что
же такое... а?.. Вот те и раз!
Заслонив рукой свои старые глаза, Агашков смотрел вдоль по причинской
улице, где у квартиры Кривополова стояли оседланные лошади и толпились
какие-то мужики. Издали можно было узнать только нескладную фигуру
долгоносого пьяницы Парфена, который отчаянно взмахивал руками и
расслабленно приседал. Когда мы поравнялись с квартирой Кривополова, за
ворота занимаемой им избы, пошатываясь, вышел захмелевший хохол Середа; он
посмотрел на нас каким-то блаженным взглядом и, покрутив головой, на немой
вопрос Агашкова, пролепетал: "Ой, лишечко..."
- К нам, к нам, милостивые господа!.. - выкрикивал коснеющим языком
Парфен. - Там Марфа Ивановна... их душа... вот помереть... люблю.
Мы остановились. Рожа Кривополова показалась в окне, и он Христом-богом
умолял всех зайти в избушку.
- Да что вы, окаянные, тут делаете! - журил Агашков, не решаясь
спуститься с экипажа. - Добрые люди на разведках бьются, а они вон где
проклажаются... Ах вы, греховодники этакие, ей-богу, греховодники!..
- У нас тут... ха-ха!.. Голубчики, Глеб Клементич, и ты, Флегонт
Флегонтыч... ради Христа заходите. Я ведь все знаю про вас, как вы там с
алеутом воевали... ха-ха!..
В этот момент за ворота выкатился, как шар, толстый седой Дружков и без
всяких разговоров принялся стаскивать Агашкова с экипажа за ноги. Мы всей
гурьбой отправились в избу, где слышался чей-то женский смех и неистовый
хохот Кривополова. В переднем углу, около стола, заставленного бутылками и
разной походной посудой, сидела молодая красивая женщина в темном платочке с
глазками. Ей было на вид лет двадцать. Высокая, полная, белая, с
продолговатым лицом, она дышала тем завидным здоровьем, какое еще
сохраняется только в старинных купеческих семьях. Всего замечательнее в этом
красивом женском лице были серые, опушенные длинными ресницами глаза с
поволокой и сочные свежие губы, складывавшиеся сами собой в такую хорошую
улыбку, как умеют смеяться только настоящие красавицы.
- Вот кого нам бог послал... - хрипел Кривополов, указывая толстыми
пальцами прямо на свою гостью. - Ну-ка, Глеб Клементич, угадай, кто такая
будет... а?.. И не думай лучше, все равно не угадаешь... Вот так красота -
сейчас в рамку да под стекло.
- Уж вы, Нил Ефремыч, и скажете... - немножко кокетливо проговорила
красавица и сейчас же вся застыдилась. - А я вас, Глеб Клементич, даже очень
хорошо помню, вот и Флегонта Флегонтовича тоже.
- Матушка ты наша... ягодка... - говорил седой Дружков, припадая своей
одутловатой сыромятной рожей к ручке Марфы Ивановны.
Агашков и Флегонт Флегонтович переглянулись, не зная, как себя держать
с Марфой Ивановной. Лицо Агашкова так и просветлело - старичок любил
красивых женщин, - но, с другой стороны, может, какая-нибудь переряженная
арфистка...
- Ну, ну! Чего вы медведями-то стоите!.. - кричал Кривополов. - Небось,
Ивана-то Семеныча Семиквасова помните? Еще гурты в степи гонял... Ну, он-то,
Иван-то Семеныч, значит, помер, водочкой зашибал покойник, крепко зашибал
напоследях, а это, значит, его дочь, Марфа Ивановна...
- Да как вы к нам в лес-то, в этакую трущобу попали, Марфа Ивановна? -
спросил Агашков, долго удерживая в своих руках мягкую, полную ручку Марфы
Ивановны. - Да где тут узнать... Я вас видел еще такой махонькой, по
десятому годку. Еще пряников привозил... Может, помните?
- Как же, я вас сразу узнала, - певуче ответила Марфа Ивановна и с
ласковой улыбкой смотрела прямо в глаза таявшему старичку.
- Вот и отлично, что помните... Ну, а теперь-то где же мне узнать вас,
вон какая раскрасавица выросла... хе-хе! Только все-таки, как же это вы к
нам-то, в лес-то попали... а?..
- Я с Серапиеном Михалычем... - ответила Марфа Ивановна, заметно
смутившись. - Он насчет разведки от Могильниковой, а я с ним везде езжу,
потому одних Серапиена Михалыча никак невозможно отпускать, при их
неукротимом карактере.
Марфа Ивановна так и говорила: "карактер", "Серапиен Михалыч", но у нее
и этот недостаток превращался в достоинство, потому что как нельзя больше
подходил к платочку с глазками и простенькому шерстяному платью купеческого
покроя.
- Вы тоже по золоту? - ласково спрашивала меня Марфа Ивановна, когда
первый взрыв восторгов прошел.
- Нет, я так... на охоту приехал.
Марфа Ивановна отнеслась недоверчиво к моей охоте и только едва заметно
вздохнула. Мне казалось, что я где-то ее встречал, - лицо было такое
знакомое, и голос, и глаза, но где? Да и сама Марфа Ивановна отнеслась ко
мне, как к старому знакомому.
- А ведь Марфа Ивановна у нас гостит на отлете, - объяснял Кривополов,
утирая свою калмыцкую образину фуляровым платком. - Угадай-ка, Глеб
Клементич, куда она собралась!
- Как, уезжает? - удивился благочестивый старец, но, взглянув на
гостью, он только улыбнулся и, потирая руки, своим ласковым голосом
проговорил: - А мы не пустим Марфу Ивановну... ей-богу, не пустим. Такой
веревочкой привяжем, что и сама не поедет... хе-хе!..
- Нет, я скоро уеду... далеко уеду, - с легким вздохом проговорила
Марфа Ивановна, ласково улыбаясь. - Так далеко, что и думать-то страшно... Я
ведь с Серапиеном Михалычем; куда они, туда и я...
- В Америку едет Марфа-то Ивановна наша, - объяснил Кривополов и как-то
особенно глупо захохотал. - Чесноков в Калифорнию собирается золото
искать...
Все недоверчиво переглянулись.
- Я и выговорить-то это слово не умею, куда Серапиен Михалыч собирается
уезжать, - объясняла Марфа Ивановна в свою очередь. - А только непременно
уедем... Вы чему это смеетесь, Глеб Клементич? Ведь Серапиен Михалыч такой
человек: что захотят, то и сделают. Они уж такие... особенные совсем. Вы не
смейтесь, Глеб Клементич.
- Я-с? Помилуйте, Марфа Ивановна... уж на что особеннее Серапиона
Михалыча. Вот хоть Флегонта Флегонтыча спросите, хе-хе! А что касательно
Америки там, так что же - сторона хорошая, и даже в газетах я как-то про нее
читал. Хорошая сторона, прямо сказать, только далеконько маленько будет, ну,
да Серапиону-то Михалычу это сущий пустяк-с... Я только так про себя думаю,
как же вы, Марфа Ивановна, насчет своих сродственников? Тоже ведь жаль
бросить своих-то, свою-то кровь, а там, на чужой-то стороне, еще что бог
подаст.
- Нет, я уж решила, - ласково и упрямо повторяла Марфа Ивановна,
опуская глаза, - куда Серапиен Михалыч - и я с ними... А сродственники...
тетка есть да дядя, ну, они от меня отказались, как я с Серапиеном Михалычем
познакомилась, потому что я... я ведь и теперь невенчанная.
Последнее слово Марфа Ивановна произнесла с заметным трудом и даже
побледнела.
- Ох, не нам судить, старикам, - ласковым шепотом заговорил Агашков,
делая благочестивое лицо. - Все грешны да божьи, и девать нас некуда... А
вы, голубушка, еще молоды: замолите грех. Да оно по нонешним временам это
даже сплошь и рядом пошло, что невенчанные живут, да еще как живут - лучше
венчанных. Это прежде строгость была большая насчет браку, а по нонешним
слабым временам и разобрать-то не можешь, где грех, где спасение. Другая и
венчанная жена, а даже назвать ее не знаешь как... Нет, не судите, да не
судимы будете. Так ведь, Нил Ефремыч? - обратился в заключение своей
назидательной речи Глеб Клементьевич к Кривополову.
Появление женщины как-то сразу изменило картину жизни в Причине, точно
ворвавшийся в комнату луч света. Не говоря уже о Кривополове и Дружкове,
которые забыли даже о разведке из-за Марфы Ивановны, все остальные обыватели
почувствовали, что случилось что-то такое, что прекратило разом прежнее
пьяное безобразие. Вместо составления протокола и прочих громов,
долженствовавших обрушиться на отпетую башку Чеснокова, Собакин и Агашков
беседовали в квартире Кривополова самым благочестивым образом. Особенно
хорош был Глеб Клементьевич, точно просиявший всем своим старческим
благообразием; присутствие свежей молоденькой женщины наполнило его до самых
краев самыми благочестивыми и душеполезными помыслами, которыми он спешил
поделиться с Марфой Ивановной. Эти медоточивые речи заставили
расчувствоваться даже такого бесповоротно испорченного грешника, как старый
Дружков, безобразничавший напропалую по всем градам и весям.
- Подлецы мы все... это ты правильно, Глеб Клементич! - решил Дружков,
чувствуя себя совсем "на точке". - Уж какая наша приисковая жизнь...
Ох-хо-хо!.. Марфа Ивановна, искушали бы с нами хоть хереску или мадерцы...
а?..
Этот непростительный переход от раскаяния к мадерце шокировал всех, и
Кривополов тихонько дернул Дружкова за рукав, так что сыромятный старик
неловко замолчал на полуслове.
Пока мы пили чай, который разливала Марфа Ивановна, под окнами нашей
избы несколько раз мелькали усатые, забубенные головы "отставных" и
"бывших", вернувшихся с разведки в Причину неизвестно зачем. И этих людей,
выкинутых за борт жизнью, тоже интересовало таинственное появление в глуши
причинских лесов таинственной женщины. Прохаживаясь под окнами квартиры
Кривополова, они, вероятно, припоминали свои лучшие дни, когда и им
улыбались красивые и молодые женщины.
Не дождавшись, когда кончится затянувшаяся беседа, я вернулся на
квартиру, в избу Спирьки, один. После бессонной тревожной ночи долил мертвый
сон. Но в Спирькиной избе мне не удалось отдохнуть, потому что там стоял дым
коромыслом - очевидно, там "руководствовали" вернувшиеся с работы "вожи" и
проводники: по крайней мере можно было отлично различить голоса самого
Спирьки, долгоносого Парфена, Силантия и других. Я пробрался прямо в сарай,
выбрал уголок с остатками сена и трухи и, завернувшись в плед, заснул
крепким сном, каким спится только после долгого шатания по лесу.
Когда я проснулся, день уже был на исходе. Солнце висело под самым
горизонтом, и красноватые лучи заката врывались сквозь щели дырявой крыши
пыльными полосами. Свежесть весеннего вечера давала себя чувствовать, но
после долгого, крепкого сна не хотелось шевельнуть пальцем, а так лежал бы
без конца с открытыми глазами и думал без конца пеструю полосу плывших в
голове мыслей. Это чисто созерцательное настроение испытывается только в
полном одиночестве, когда знаешь, что никто тебя не потревожит, и
наслаждаешься даже этим сознанием. Лежа на сене, я долго наблюдал игру света
и тени на покосившейся стене сарая, по стрехам и прогнившим драницам, точно
солнечные лучи делали самую тщательную ревизию недвижимой собственности
Спирьки.
- Ладно она их приклеила... - слышался голос Гаврилы Ивановича. - Диво
бы еще Кривополов или Дружков, а то и Глеб Клементич туда же... Да и наш-то
хорош тоже, нечего сказать. Хотели суды судить с тем, с дьяволом, а заместо
того цельный день проклажаются, и полицейские там же прилипли.
- А Глеба-то Клементича видел? - сдержанным полушепотом спрашивал
другой, незнакомый голос с легкой хрипотой. - Глазки-то так и бегают, как по
маслу, а сам все насчет души... прокуратит старичонка, уж это верно. Уж
такой он охотник до гладких баб, такой охотник... Очень даже я его знаю: ни
одной не пропустит.
- Молитвенный старичок, а грех-то за плечами, - глубокомысленно заметил
Гаврила Иванович, аппетитно зевая. - Откедова она взялась-то, эта самая
Марфа Ивановна?
Наступила длинная пауза. Слышно было только, как кто-то осторожно зевал
в руку и что-то бормотал.
- А я ведь ее, Марфу-то Ивановну, даже весьма хорошо знаю... да-а!.. -
протянул незнакомый голос. - Верно говорю... даже случай был со мной, то
есть касательно этой самой Марфы Ивановны. Может, я, Гаврила Иваныч, и
пью-то с этого самого случая... да-а... вот те Христос! Как даве услыхал,
что она в Причине, - у меня инда руки и ноги затряслись со страху. Очень
испугался даже...
- Да чего тебе бояться-то, чучело гороховое?
- Себя боюсь, Гаврила Иваныч, сердце дрозжит... это тоже понять надо. А
сам думаю: "Не пойду я к ней на глаза - и конец тому делу"... Ей-богу!..
Потому как эта самая Марфа Ивановна хуже мне погибели... Смерть она мне, вот
что!
Этот разговор меня заинтересовал. Добравшись до стены, в широкую щель
между осевшими бревнами я увидел на дворе Спирьки такую картину: Гаврила
Иванович лежал в нашем коробке, закинув ноги на облучок, а на облучке,
скорчившись, сидел Метелкин. Он был в своем порыжевшем плисовом пиджаке и в
красном шарфе; бледное чахоточное лицо было покрыто розовыми пятнами, и
черные большие глаза сегодня казались еще больше. Кажется, Метелкин был
сильно с похмелья и с особенным ожесточением курил крючок махорки, постоянно
сплевывая на сторону.
- Ведь я у родителя-то Марфы Ивановны еще в мальчиках вырос. Тогда Иван
Семеныч гурты гоняли из-под Семипалатинска... Ну, а я был круглым сиротой,
вот он и взял меня к себе. При его-то деле с мальчиком способнее, - послать,
прибрать, записку написать и всякое прочее. Благодетелем моим был, и
пожаловаться на него не могу, разве под пьяную руку неукротим на руку был,
потому мужчина из себя целая сажень, рука, как пудовая гиря, ну кровь-то в
нем как заходит, тогда уж никто не попадайся на глаза - разнесет в щепы. Эти
гуртовщики как-то все на одну колодку - чистые лешие... Зиму жили мы в
городе и с весны в степь уезжали, так я в степи и вырос. Ну, как я вырос,
большой стал совсем, Иван Семеныч даже женить меня собирался, а это вина я в
те поры в рот ни капли... Хорошо. Только у Ивана-то Семеныча и умри ихняя
супруга; ну, он с горя-то и принялся чертить, а на руках дочь маленькая. Он
ее любил до смерти и с собой везде возил. Тогда Марфа Ивановна была так
годку по девятому, а мне шестнадцать. Я с ней и водился, когда Иван Семеныч
чертил... Сильно он закладывал, недели по две не в своем виде бывал, ну,
скучно в другой раз в степи-то, одурь возьмет, вот с девчонкой и возишься.
Ну, а тут и случай подошел... В отца вся вышла Марфа Ивановна - рослая,
полная, как холмогорская телка, а в четырнадцать лет хоть сейчас под венец,
кровь с молоком девка, одним словом... Хорошо. И ко мне она привыкла, как к
брату... Хорошо. Веселая была... Ну, однажды ночью Иван Семеныч спит у себя
в палатке пьяный, а мы с Марфенькой у огонька сидим да глупости разные
болтаем... А надо тебе сказать, что я еще раньше заметил, что стала
Марфенька немножко как будто задумываться, даже из себя вся потемнеет. Ну,
думаю, нездоровится девке, мало ли что бывает женским делом... Хорошо. А тут
вдруг так разыгралась, и глазенки потемнели, а сама, как котенок, так и
играет... Ну, болтали мы, болтали, а Марфенька как схватит меня за шею,
обняла да как поцелует прямо в губы, крепко так... Меня как обухом по
голове, точно обожгло по сердцу, и свет из глаз выкатился... Сижу это
дураком и смотрю на нее, а сам ничего не понимаю... А она смотрит на меня и
смеется... "Что вы, Марфа Ивановна, делаете со мной? - говорю я. - Тятенька
проснется - беда"... А она мне: "Никого я не боюсь, Вася, потому что люблю
тебя... а тятеньки не боюсь".
- Вот так девка... - изумился Гаврила Иваныч. - Четырнадцати лет,
говоришь, была? Экая охаверница...
- Нет, ты это напрасно, - вступился Метелкин, бросая окурок. - Эта
Марфа Ивановна совсем особенная женщина... Вон какая она из себя-то, дерево
деревом, вся в тятеньку родимого. Кровь в ней, значит, поднялась... А как
это она тогда сказала мне: "Вася"... Ну, да что уж тут говорить.
- Обнаковенно... только я думаю так, что не чисто тут дело, не без
дьявольского наваждения. Христианской душе прямая погибель через этих самых
баб...
- И я то же самое думаю, Гаврила Иваныч, то есть после-то, когда
очувствовался, в разум пришел, потому эта сама Марфенька совсем ведь еще
дитей была и разных предметов не могла даже понимать. И смелость в ней эта
самая - чистый бес, а не девка.
- Чем же
