Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Верный раб
страница №2
...сстояние мелькнуло слишкомбыстро, так что Смагин даже удивился, когда его пролетка остановилась у
подъезда генеральского дома. Встречать гостя выскочил верный раб Мишка.
- Дома генерал? - развязно спрашивал Смагин и, не дожидаясь ответа,
скинул свою летнюю шинель на руки Мишке.
- Не знаю... - уклончиво и грубо ответил Мишка, не привыкший к такому
свободному обращению - сам Тарас Ермилыч смиренно ждал в передней, пока он
ходил наверх с докладом, а этот всегда ворвется, как оглашенный.
Когда Смагин, оглянув себя в зеркало, хотел подниматься по лестнице,
Мишка сделал слабую попытку загородить ему дорогу, но был оттолкнут
железной рукой с такой силой, что едва удержался на ногах.
- Без докладу нельзя... - бормотал обескураженный Мишка.
Барин даже не оглянулся, а только, встретив на верхней площадке
почтительно вытянувшуюся Мотьку, проговорил:
- Это что у вас за чучело гороховое стоит в передней? Генерал дома?
- Пожалуйте...
- А Енафа Аркадьевна?
- Они у себя в будуваре...
Мотька любовно поглядела оторопелыми глазами на красавца барина и
опрометью бросилась с докладом в кабинет к генералу. Смагину пришлось
подождать в большой гостиной не больше минуты, как тяжелая дверь
генеральского кабинета распахнулась, и Мотька безмолвным жестом пригласила
гостя пожаловать. В отворенную половину уже виднелась фигура генерала,
сидевшего у письменного стола, - он был, как всегда, в полной военной
форме. Большая генеральская голова, остриженная под гребенку, отливала
серебром. Загорелое лицо было изрыто настоящими генеральскими морщинами. В
кабинете стоял посредине большой письменный стол, заваленный бумагами,
несколько кресел красного дерева, турецкий диван, обтянутый красным
сафьяном, два шкафа с книгами, третий шкаф с минералами - и только. Над
турецким диваном на стене развешено было в живописном беспорядке разное
оружие, а в простенке между окнами портрет государя Николая Павловича во
весь рост.
- Ваше превосходительство, я боюсь, что помешал вашим занятиям... -
почтительно проговорил Смагин, делая глубокий поклон.
- А, это ты, братец, - фамильярно ответил старик, не поднимаясь с
места и по-генеральски протягивая два пальца. - А когда я бываю не занят? Я
всегда занят, братец... Дохнуть некогда, потому что я один за всех должен
отвечать, а положиться ни на кого нельзя.
- Все удивляются вашей энергии, ваше превосходительство... Город
сделался неузнаваемым: чистота, порядок, благоустройство и общая
благодарность.
- Благодарность?..
- Точно так, ваше превосходительство...
- Но ведь я, братец, строг, а это не всем нравится...
- Главное, вы справедливы...
- О, я справедлив! - милостиво согласился грозный старик, взятый на
абордаж самой дешевенькой лестью. - Да ты, братец, садись... Ну, что у вас
там нового? Очень уж что-то развеселились.
- Тарас Ермилыч просил засвидетельствовать вам свое глубокое почтение.
Ведь они молятся на вас, ваше превосходительство!
- Знаю, знаю...
- И притом народ все простой, без всякого образования. Лучшие чувства
иногда проявляются в такой откровенной форме...
- Да, но нельзя этого народа распускать: сейчас забудутся. Мое правило
- держать всех в струне... Моих миллионеров я люблю, но и с ними нужно
держать ухо востро. Да... Мужик всегда может забыться и потерять уважение к
власти. Например, я - я решительно ничего не имею, кроме казенного
жалованья, и горжусь своей бедностью. У них миллионы, а у меня ничего... Но
они думают только о наживе, а я верный царский слуга. Да...
Смагин почтительно наклонил голову в знак своего душевного умиления, -
солдатская откровенность генерала была ему на руку. После этих
предварительных разговоров он ловко ввернул рассказ о том, как Тарас
Ермилыч молился утром богу и бросил свечу об пол. Генералу ужасно
понравился анекдот, и генеральский смех густой нотой вырвался из кабинета.
- Три раза прилеплял свечу, а потом об пол?
- Точно так, ваше превосходительство... Бросил свечку и убежал из
моленной.
- На кого же это он рассердился: на свечу или на бога?.. Надо его
будет спросить самого... Ха-ха!.. "Господи помилуй!" - а потом и свечку о
пол. Нет, что же это такое, братец? Послушай, да ты это сам придумал?..
- Истинное происшествие, ваше превосходительство. Удивительного,
по-моему, ничего нет, потому что совсем дети природы...
- Ну, этого я не понимаю, братец, какие там дети природы бывают, а вот
со свечкой так действительно анекдот... Надо будет Енафе Аркадьевне
рассказать: пусть и она посмеется. Только я сам-то не мастер рассказывать
бабам, так уж ты сам.
- Сочту за особенное счастие, ваше превосходительство.
- "Господи помилуй!", а потом свечку... ха-ха!.. Нет, братец, ты меня
уморил... Пусть и Енафа Аркадьевна посмеется.
Подогрев генерала удачно подвернувшимся анекдотом, Смагин еще с
большей ловкостью передал эпизод о сгоревшем с вина енисейском купце,
причем в самом смешном виде изобразил страх Тараса Ермилыча за это событие.
- Вот дурак... - удивился генерал. - Да ведь он не убивал этого
опившегося купца?.. Дорвался человек до дарового угощения, ну, и лопнул...
Вздор! А вот свечка... ха-ха! Может быть, Тарас-то Ермилыч с горя и
помолиться пошел, а тут опять неудача... Нет, пойдем к генеральше!..
Развеселившийся старик подхватил гостя под руку и повел его через
парадный зал в гостиную хозяйки. Енафа Аркадьевна была уже одета и
встретила их, сидя на диване. Гостиная была отделана богато, но с мещанской
пестротой, что на барский глаз Смагина производило каждый раз неприятное
впечатление. Сегодня она была одета более к лицу, чем всегда.
- Вот он... он все тебе расскажет... - шептал генерал, задыхаясь от
смеха. - Ох, уморил!..
Повторенный Смагиным рассказ, однако, не произвел на генеральшу
ожидаемого действия, - она даже поморщилась и подняла одну бровь.
- По-моему, это очень грубо... - проговорила она, не глядя на гостя.
- Ах, матушка, ничего ты не понимаешь!.. - объяснил генерал. - Ведь
Тарас Ермилыч был огорчен: угощал-угощал дорогого гостя, а тот в награду
взял да и умер... Ну, кому приятно держать в своем доме мертвое тело?
Старик и захотел молитвой успокоить себя, а тут свечка подвернулась...
ха-ха!..
- Вам нравится все грубое, - спорила генеральша по неизвестной
причине. - Да и вообще, что может быть интересного в подобном обществе?
Вам, Ардальон Павлович, я могу только удивляться...
- Именно, Енафа Аркадьевна?
- Именно, что вы находите у этих богатых мужиков? Невеж", самодуры...
При вашем воспитании, я не думаю, чтобы вы могли не видеть окружающего вас
невежества.
- Совершенно верно, но ведь я здесь случайно... Оригинальная среда, а
в сущности люди недурные.
С генеральшей Смагин познакомился в клубе и сначала не обратил на нее
никакого внимания. Но потом он по привычке начал немножко ухаживать за ней,
как ухаживал за всеми дамами. Ничего особенного, конечно, в ней не было,
но, как свежая и молоденькая женщина, она подогревала его чувственную
сторону, - Смагин любил молодых дам, у которых были очень старые мужья, как
в данном случае. В них было что-то такое неудовлетворенное и просившее
ласки... Но вместе с тем этот "ферлакур" не любил очень податливых
красавиц, а предпочитал серьезные завоевания, со всеми препятствиями,
неудачами и волнениями, неизбежно сопутствующими такие кампании. На его
взгляд генеральша соединяла в себе оба эти качества.
- Так вам нравятся наши миллионеры? - приставала генеральша, вызывающе
поглядывая на гостя.
- Если хотите - да... Оригинальная среда и оригинальные нравы.
Впрочем, я скоро уезжаю.
- Куда? - спросил генерал.
- В Петербург... У меня там родные и дела.
Высидев приличное время для визита, Смагин раскланялся и уехал. На
прощанье он так взглянул своими улыбающимися глазами на генеральшу, что та
даже потупилась и слепка покраснела.
- Так я сегодня же вечером буду у вас, - говорил генерал, провожая
гостя через зал. - Так, братец, и скажи Тарасу Ермилычу... Только, чур! не
проболтайся о свечке... ха-ха!.. Уговор дороже денег. Понимаешь?
- Будьте спокойны, ваше превосходительство.
По уходе Смагина генерал долго не мог успокоиться и раза два проходил
из своего кабинета в гостиную, чтобы рассказать какую-нибудь новую
подробность из анекдота о свечке. Енафа Аркадьевна только пожимала плечами,
а генерал не хотел ничего замечать и продолжал смеяться с обычным грозным
добродушием.
- Мне кажется подозрительным этот Смагин, - заметила обозленная
генеральша. - Что он за человек, зачем он живет здесь, как, наконец, попал
сюда?..
- Вот тебе раз!.. - удивился генерал. - Смагин - дворянин, служил в
военной службе, а здесь по своим делам...
- По каким же это делам, позвольте спросить?
- Ну, вообще, мало ли какие дела бывают... Гм... А, впрочем, кто его
знает в самом деле.
- Мне кажется, что он просто шулер! - выстрелила генеральша с такой
неожиданностью, что генерал даже остолбенел. - У Злобиных идет большая
игра...
Генерал поднял брови, потом нахмурился, но, вспомнив про свечку,
расхохотался.
- Э, матушка, куда хватила!.. Этак и я тоже шулер, потому что тоже
"граю в карты у Тараса Ермилыча, даже и с Смагиным не один раз играл.
Играет он действительно недурно, но делает большие промахи...
В подтверждение своих слов старик рассказал последнюю партию в бостон,
а потом опять засмеялся и прибавил другим тоном:
- Нет, не могу, голубушка... Сегодня же поеду к Тарасу Ермилычу и
попрошу самого рассказать все... самого!.. Ха-ха-ха...
Возвращение Смагина в злобинский дом было настоящим событием. Сам
Тарас Ермилыч выскочил на подъезд и, когда узнал о благополучном исходе
объяснения с генералом, троекратно облобызал дорогого гостя.
- Уж чем я и благодарить тебя буду? - спрашивал в умилении старик. -
Глаз у тебя счастливый, Ардальон Павлыч: глянул, и готово...
- Пустяки, Тарас Ермилыч, о которых не стоит и говорить... А генерал
даже смеялся и сегодня вечером хотел сам быть у вас.
- Н-но-о?
- Да... Просил передать вам.
Гости в злобинском доме не переводились, так как продолжали
праздновать свадьбу, а поэтому к вечеру народу набралось нетолченая труба.
Были тут и своя братия купцы, и горные чины, и военные, и не известные
никому новые люди, о которых даже сам хозяин не знал, кто они и откуда.
Среди гостей ходил испитой секретарь знаменитого золотого стола Угрюмов, а
на почетном месте на диване сидел сам консисторский протопоп Мелетий,
толстый и розовый, обросший бородой до самых глаз. Протопоп и секретарь
сильно дружили и, кажется, не могли жить один без другого, - где протопоп,
там и секретарь, и наоборот. Злобины и вся злобинская родня были
отъявленные раскольники, но протопоп Мелетий не считал унижением бывать в
злобинском доме, потому что там бывал сам генерал.
- Все мы, ваше превосходительство, грешны да божьи, - объяснял
Мелетий, хитро улыбаясь. - А господь разберет, кто прав, кто виноват и что
чего стоит. Вот и Угрюмов то же говорит...
- Не похвалят нас с тобой, протопоп, - отшучивался генерал, любивший
хитрого попа. - Ведь ты не пошел бы к Тарасу Ермилычу, ежели бы он бедный
был, да и я тоже...
Купеческая братия, состоявшая из Тихоновых, Сердюковых и Щеголевых с
их прямыми и косвенными дополнениями, обыкновенно старались сбиться в одну
кучку, чтобы не мешать своим присутствием разным властодержцам от воинских
и горных чинов. Вообще они держались своей компании и чувствовали себя
самими собой только после хорошей выпивки или внизу у Поликарпа Тарасыча,
где веселье шло уже совсем нараспашку. Наверху всех стеснял парад, - очень
уж все по-модному Тарас Ермилыч наладил. Паркетный пол, расписные потолки,
саженные зеркала, шелковая мебель - разойтись по-настоящему негде, чтобы
каждая косточка радовалась. А когда приезжал генерал, то наверху уж совсем
житья не было - все смотрели в рот генералу и молчали, за исключением
самого Тараса Ермилыча, протопопа Мелетия и Смагина. То ли дело у Поликарпа
Тарасыча - в одной комнате столы с закуской и выпивкой, в других комнатах
столы для игры в карты, и вообще все устраивались по своему желанию. И
выпить можно без приглашения, и в бостон сыграть, и песенку спеть своей
компанией.
Смагин вернулся от генерала как раз к обеду. Гости, конечно, знали о
его секретном поручении, и когда Тарас Ермилыч, встретив его, вернулся в
столовую с веселым видом, все вздохнули свободнее: тучу пронесло мороком.
Хозяин сразу повеселел, глянул на всех соколом и шепнул Савелию:
- Музыку в сад да подлеца Илюшку добудь, со дна моря достань его, а то
лучше и на глаза не показывайся...
Умел веселиться Тарас Ермилыч, когда бывал в духе - улыбнется, точно
солнышком осветит всех. Так было и теперь. Гости сразу зашумели, точно
пчелиный рой слетел.
- А где у нас бабы? - спрашивал старик, оглядывая гостей.
- Внизу у Авдотьи Мироновны сидят, - ответил чей-то услужливый голос.
- Подавай баб наверх, а то сиротами нам сидеть скучно... Каши маслом
не испортишь.
Это уже было верхом веселья, когда Авдотья Мироновна выходила к
гостям. Делала она это очень неохотно и только потому, чтобы не обидеть
грозного и ласкового свекра-батюшку. Очень уж скромная была женщина,
воспитанная у скряги-отца на монашеский лад. Да и по годам неоткуда было
набраться смелости - уж после свадьбы пошел семнадцатый год, а то девочка
девочкой. Худенькая, кроткая, с большими глазами, она походила на ребенка и
ужасно конфузилась своего бабьего парчового сарафана, бабьей сороки на
голове и других бабьих нарядов. Очень уж к сердцу пришлась молодая сноха
Тарасу Ермилычу, и он не мог надышаться на нее. Другой такой скромницы не
сыщешь с огнем. Сын Поликарп ростом и наружностью издался в отца, но умом
не дошел - простоват был малый. Впрочем, он делался глупым только при отце,
которого боялся, как огня, и отводил душу на своей половине, в своей
компании. Женитьба придала ему некоторую самостоятельность.
V
Весело зашумел весь злобинский дом, точно стараясь наверстать
налетевшую минуту раздумья. Пока шел обед, на хорах играл оркестр горных
музыкантов. Собственно говоря, это была "казенная музыка", но Тарас Ермилыч
платил за нее и казне и самим музыкантам, что было дороже, чем содержать
собственный оркестр. После обеда все гости перешли сначала на террасу, куда
был подан чай. Подгулявшие гости галдели, а Тарас Ермилыч ходил между ними
с бутылкой рому и сам подливал в стаканы "архирейских сливочек", как
говорил протопоп Мелетий. Смагин после обеда пил пунш, вернее - ром,
чуть-чуть разбавленный горячей водой с сахаром.
- Музыкантов! - командовал разгулявшийся Тарас Ермилыч.
По условию, оркестр не обязан был играть после обеда, но Савелий
уговорил капельмейстера, старичка немца Глассера.
- В накладе не будете, - объяснял подручный. - Сверх числа будете
благодарить, ежели угодите Тарасу Ермилычу. Не таковский человек, чтобы зря
слово молвил.
Музыканты не спорили, хотя и устали за обедом. Горный оркестр был
поставлен на военную ногу, как и все другие учреждения горного ведомства.
По зимам, когда в клубе шли балы, веселье иногда затягивалось чуть не до
белого света, а музыка должна была играть. Случалось не раз, что "духовые
инструменты" падали в обморок от натуги, а оставались одни скрипки,
виолончели и контрабас. Сам немец Глассер не знал усталости, особенно когда
нужно было выслужиться перед генералом, - строгий и неумолимый был немец. В
случае ослушания музыкантов садили на гауптвахту, как простых солдат.
Слабым местом Глассера было то, что он состоял на службе в горном ведомстве
и получал чины за выслугу лет, а следовательно, мог рассчитывать и на
пенсию. "Немец, я тебя не забуду", - говорил генерал Голубко и трепал
покладистого музыканта по плечу на зависть всем другим мелким горным чинам.
Для музыкантов в саду была устроена особая беседка, напротив большого
павильона, с колоннам", где могло поместиться больше ста человек гостей.
Когда оркестр занял свое место, Тарас Ермилыч повел гостей в павильон. Это
составляло своего рода забаву, потому что павильон стоял в центре громадной
куртины с запутанной дорожкой, - незнакомый гость мог обойти павильон раз
пять, прежде чем попадал в него. Эта детская забава повторялась после обеда
с каждым новым гостем, причем не было сделано исключения даже для протопопа
Мелетия. В павильоне сидел генерал и весело смеялся, пока протопоп блуждал
меж куртин. Добравшись до павильона, протопоп Мелетий отер платком пот с
лица и заметил:
- Над собой смеешься, Тарас Ермилыч...
- Ну, не сердись, протопоп, - утешал его хозяин, - видел, у подъезда
выездная лошадь стоит? Дарю ее тебе вместе с фаэтоном за свою обиду!.. А
хочешь, так и кучера возьми на придачу, - прибавил Тарас Ермилыч для шутки.
- Не надо мне твоего кучера, - взмолился протопоп, - мне не на кучере
ездить, а на лошади... Кормить его еще надо, а он будет пьянствовать. Не
надо мне кучера, а за лошадь спасибо.
Теперь повторилась та же история с новыми гостями. Их нарочно
задержали на террасе, пока свои люди пробирались в павильон. Потом явился
Савелий с приглашением:
- Тарас Ермилыч просят пожаловать в павильон...
Проводив жертву готовившейся потехи до начала дорожки в павильон,
Савелий незаметно скрылся. Неопытные гости один за другим направились к
беседке, вызывая дружный хохот, остроты и обидные советы. Тарас Ермилыч для
вящей потехи вышел в двери павильона и усиленно приглашал сконфуженно
блуждавших по дорожкам новичков.
- Милости просим, господа... Да поскорее, а то других заставляете
ждать.
- Держи нос направо! - кричал чей-то захмелевший голос.
Надрывал животики весь павильон над хитрой немецкой выдумкой, хохотали
музыканты, и только не смеялись березы и сосны тенистых аллей. Эту даровую
потеху прекратило появление генерала, о чем прибежали объявить сразу пять
человек. Позабыв свою гордость, Тарас Ермилыч опрометью бросился к дому,
чтобы встретить дорогого гостя честь честью. Генерал был необыкновенно в
духе и, подхватив хозяина под руку, весело спрашивал:
- Ну что, веселишься, Тарас Ермилыч... а?
- Пока бог грехам нашим терпит, ваше превосходительство.
- А много грехов, братец?
- Есть-таки, ваше превосходительство. Только родительскими молитвами и
держимся пока, а то давно бы крышка.
- Сам хорошенько богу молись, братец, - посоветовал генерал и хотел
выговорить вертевшееся на языке словечко, но удержался.
Появление генерала в саду было встречено громким тушем, а пьяные гости
заорали ура. Генерал по-военному отдал под козырек.
- Вы у нас, ваше превосходительство, как отец родной, - повторял Тарас
Ермилыч стереотипную фразу, - а мы как дети неразумные... Пряменько
сказать, как тараканы за печкой, жмемся около вашего превосходительства.
- Так, так... А бога-то все-таки не следует забывать. Что это гости-то
у тебя раненько подмокли, Тарас Ермилыч?
- Есть такой грех, ваше превосходительство...
При входе в павильон генерала встретила сама Авдотья Мироновна с
бокалом шампанского на подносе. Генерал выпил при звуках нового туша и
расцеловал застыдившуюся хозяйку по-отечески в губы.
- Вот это хорошо, когда такая красавица хозяйка в доме, - похвалил
генерал еще раз.
- Милости просим... - по-детски лепетала Авдотья Мироновна. - Не
обессудьте на нашей простоте, ваше превосходительство.
Гости, конечно, все стояли на ногах, вытянувшись шпалерой около стены.
От хозяйки генерал подошел к протопопу Мелетию и принял благословение, как
делал всегда.
- А ты что здесь делаешь, протопоп? - осведомился генерал. - Не в свой
приход залез.
- Больной нуждается во враче, а не здоровый, - ответил Мелетий с
обычной находчивостью. - Пред серпом гнева божия мы все, как трава в
поле...
- А знаешь, что Петр Великий сказал вот про это самое: пред
господом-то богом мы все подлецы и мерзавцы. Вот как он сказал...
Кое с кем из именитых людей генерал поздоровался за руку, а Смагина
точно не замечал.
Появление генерала приостановило кипевшее до него веселье, и гости
разбились на отдельные кучки. Генерал сел на парадном месте и посадил по
одну руку молодую хозяйку, а по другую своего любимца, протопопа Мелетия.
- Веселитесь, господа, я не желаю вам мешать, - обратился он к
остальным. - Я такой же здесь гость, как и вы все.
Это милостивое разрешение, конечно, не вернуло давешнего веселья, хотя
некоторые смельчаки и пробовали разговаривать вслух. Впрочем, всех утешало
то, что генерал не засидится. Тарас Ермилыч был совершенно счастлив:
протопоп Мелетий да Смагин выручат, а потом можно будет генерала за карты
усадить. Важно то, что он не погнушался злобинским домом и милостиво
пожаловал. Одним словом, все шло как по-писаному.
- Сам-то ты что не садишься? - спрашивал генерал хозяина.
- Хозяин, что чирей, ваше превосходительство: где захочет, там и
сядет.
Когда генерала усадили за карточный стол, в павильоне появился Савелий
с известием, что коробейник Илюшка сейчас придет. Это был общий любимец и
баловень. Действительно, через несколько минут появился и знаменитый
Илюшка. Среднего роста, плечистый, с кудрявой головой и типичным русским
молодым лицом, он не был красавцем, но держал себя, как все баловни - с
скучающей самоуверенностью и легкой тенью презрительного равнодушия. Илюшка
шел одетый, как всегда: курточка, сапоги бутылкой, за плечами короб с
вязниковским товаром, а шапка в левой руке - единственный знак почтения к
собравшемуся обществу. Он и шел по садовой дорожке своим вязниковским
шагом, согнувшись и подавшись левым плечом вперед - правое оттягивала назад
коробка с товаром.
- Ты что же это, Илюшка, и глаз не кажешь? - накинулся на него Тарас
Ермилыч. - Как за архиреем, посла за тобой посылай.
Илюшка ответил не сразу, а сначала поставил свою коробку на пол,
встряхнул кудрями и огляделся.
- Некогда мне, Тарас Ермилыч. Видишь: товаром торгую... - ответил
Илюшка и посмотрел дерзко на хозяина. - И сюда пришел с своей музыкой.
- Ах ты, ежовая голова! И товара-то твоего на расколотый грош, а ты
еще разговоры разговариваешь...
- Для нас и грош деньги, да другой грош мой-то потяжельше всей твоей
тыщи будет.
- Ну, ну, достаточно. Этакой ты головорез, Илюшка... Савелий, возьми у
него короб да унеси в горницу, а тебе, Илюшка, положенную сотенную бумагу.
- Много благодарны, Тарас Ермилыч, а только короба я не продаю: что в
коробе - твое, а короб у меня заветный.
- Разговаривай: за заветное из спины ремень.
Илюшка уж не первый короб продавал таким манером разгулявшемуся Тарасу
Ермилычу и прятал сторублевую бумажку в кожаный кисет с таким видом, точно
он делал кому-то одолжение. Так было и сейчас. Подручный Савелий даже
прищурился от досады, - очень уж ловок был пройдоха-вязниковец: и деньги
возьмет да еще поломается всласть над самим Тарасом Ермилычем.
- Теперь литки, Илюшка, - шутил кто-то. - С продажей надо поздравить
тебя.
- Не потребляем, - отвечал Илюшка, не удостаивая спрашивавшего даже
взглядом.
- А ежели Тарас Ермилыч тебя попросит рюмкой водки?
- Скажу спасибо на угощенье, а выпить мою рюмку найдется охотников.
- Тебя не переговоришь, Илюшка: с зубами родился.
Появление Илюшки всегда сопровождалось подобными разговорами, - он
умел отгрызаться, забавляя публику и не роняя собственного достоинства.
- Будет тебе ершиться, Илюшка, - уговаривал Тарас Ермилыч, - лучше
разуважь почтенную публику...
- Што же, ваше степенство, я не спорюсь, - совершенно другим тоном
ответил Илюшка, встряхивая своими кудрями и опуская глаза.
Злобин махнул платком музыкантам. Оркестр грянул проголосную русскую
песню, одну из самых любимых. Илюшка совсем закрыл глаза, приложил руку к
щеке и залился своим высоким тенором:
Не белы-то снеги в поле забелилися...
Глассер взмахами своей палочки постепенно закрыл трубы, контрабас,
флейты и скрипки, и голос Илюшки разлился по всему саду серебристой струей.
Весь павильон затих, а Илюшка все пел, изредка полуоткрывая глаза, точно он
сам пьянел от своей песни. Послышались тяжелые вздохи и восторженный шепот.
Грозный генерал слушал, склонив голову набок, секретарь Угрюмов совсем
скорчился на своем стуле. Тарас Ермилыч вытирал катившиеся слезы платком.
Смагин прищуренными глазами наблюдал Авдотью Мироновну, которая сидела за
столом бледная-бледная, с остановившимся взглядом, точно она застыла. Песня
уже замерла, а публика все еще не могла очнуться, пока Тарас Ермилыч не
крикнул:
- Хорошо, подлец!..
Поднялся настоящий гвалт. Все полезли к Илюшке. Кто-то целовал его,
десятки рук тянулись обнимать. На время все позабыли даже о
присутствовавшем генерале. Тарас Ермилыч послал с Савелием оркестру
сторублевую бумажку и опять махнул платком. Передохнувший Илюшка снова
залился соловьем, но на этот раз уж веселую, так что публика и
присвистывала, и притоптывала, и заежилась как от щекотки.
- Хороший бы дьякон вышел из него, - заметил протопоп Мелетий,
показывая генералу глазами на Илюшку. - Тенористый...
- Нет, форейтор вышел бы лучше, - спорил генерал.
- Нет, дьякон...
- Не спорь, протопоп!..
- Дьякон!..
Заспоривших стариков помирил какой-то ловкой шуткой Смагин. Взглянув
на него, генерал вдруг расхохотался: он вспомнил анекдот про свечку.
Десять песен спел Илюшка и получил за них сто рублей. Оркестру Злобин
платил за каждую песню тоже по сту рублей, - разошелся старик. Когда Илюшка
кончил, Тарас Ермилыч налил бокал шампанского и велел снохе поднести его
певуну. Авдотья Мироновна вся заалелась, когда Илюшка подошел к ней.
- Ну-ка, погляжу я, как ты не выпьешь теперь? - весело спрашивал Тарас
Ермилыч, обнимая его. - Ну-ка?
Илюшка встряхнул своими кудрями, глянул на застыдившуюся хозяйку и
единым духом выпил все вино, а бокал разбил об пол.
- Никогда капли в рот не брал и не возьму больше, - говорил он,
кланяясь хозяйке в пояс.
- Ах ты, разбойник! - журил его Злобин. - Посудину-то зачем
расколотил? Ну, да бог с тобой, Илюшка... Уважил.
Вскинув на богатырское плечо принесенный Савелием пустой короб и
поклонившись всей честной компании, Илюшка пошел от павильона, помахивая
своей шапкой. Авдотья Мироновна проводила его своими грустными глазами до
самого выхода.
Этот праздник закончился совершенно неожиданной развязкой.
Когда Илюшка ушел, общее внимание опять сосредоточилось на генерале.
Старик был в духе, и все чувствовали себя развязнее обыкновенного. Тарас
Ермилыч подсел к генералу и весело спросил:
- Вашему превосходительству надоело, поди, наше мужицкое веселье?
Сами-то мы лыком шиты...
- Нет, зачем надоесть, - ответил генерал, улыбаясь. - А вот ты, Тарас
Ермилыч, как свои грехи будешь отмаливать?
- Обыкновенно, ваше превосходительство, как и все протчии...
- Обыкновенно?.. Да ты не стесняйся и расскажи, а мы с протопопом
послушаем... ну?..
В первую минуту Злобин не понял вопроса, а потом укоризненно посмотрел
на Смагина. Эх, продал барин...
- Ну, что же ты молчишь? - приставал генерал. - А то, хочешь, я и сам
могу рассказать, как ты богу молишься.
- Зачем же вам утруждать себя, ваше превосходительство, - спохватился
Злобин. - Это вы насчет свечки?..
- Вот за это люблю! - похвалил генерал. - Умен... Ну, так как было
дело?
Все гости навострили уши, смутно догадываясь, что творится что-то
совсем необыкновенное. Савелий стоял в дверях и чувствовал, как от
последних слов Тараса Ермилыча у него захолонуло на душе. Не в добрый час
он разболтал все Ардальону Павлычу... Человек, под которым подломился лед,
вероятно, испытывает тем же, что переживал сейчас Савелий: у него даже в
ушах зашумело, а перед глазами пошли красные круги. Пропал, пропал,
пропал... А Тарас Ермилыч вытянулся перед генералом и рассказал начистоту
все, как было дело. Генерал принимался несколько раз хохотать, прерывая
рассказ. Улыбался и протопоп Мелетий, поглядывая на Смагина.
- Ну, и в третий раз прилепил свечку? - спрашивал генерал.
- И в третий... - глухо ответил Злобин. - И в третий... А потом, ваше
превосходительство, бросил ее об пол и убежал из меленной. Вот так...
Последние слова старик выговорил совсем красный, а затем выбежал из
павильона. Генерал только хотел захохотать, но так и остался с раскрытым
ртом. Наступила минута мертвой тишины. Грузная фигура Тараса Ермилыча
мелькнула уже на выходе из сада.
- Позвольте, зачем же он убежал? - недоумевал генерал, обводя всех
глазами. - Обиделся?
- Сие не подобает, - за всех ответил протопоп Мелетий.
В свою очередь обиженный генерал поднялся с места и, не простившись с
хозяином, уехал домой.
VI
Неожиданная размолвка с генералом всей своей тяжестью обрушилась на
подручного Савелия. Весь злобинский дом сразу затих. Тарас Ермилыч из сада
пробежал прямо в моленную и там заперся. Он неистовствовал, рвал на себе
волосы и даже плакал; посмеялся над ним генерал при всех. Вспылил Тарас
Ермилыч не во-время, а теперь генерал рассердился, - уломай-ка его. А без
генерала дохнуть нельзя. Больше всего бесило "ндравного" и "карахтерного"
старика сознание своего полного бессилия. Что нужно было бы сделать по
первому разу: Смагина в шею, да и Савелья тоже - два сапога пара. Но,
раздумавшись, Злобин сообразил, что именно этого и не следует делать:
Савелий разболтался не от ума, а без Смагина не обойтись. Кто помирит с
генералом, как не Ардальон Павлыч? Придется ему же, Ардальону Павлычу, и
кланяться. Чтобы сорвать на ком-нибудь расходившееся сердце, Злобин позвал
вечером Савелья к себе в моленную и неистовствовал над ним часа два: и
кричал, и ругался, и топал ногами, и за волосы таскал. А Савелий молчал,
как зарезанный: кругом виноват, о чем же тут говорить.
- Перед всем народом осрамил меня генерал из-за тебя! - визжал Злобин,
наступая на Савелья с кулаками. - Легко это было мне переносить! Голову ты
с меня снял своим проклятым языком. Эх, показал бы я вам с Ардальоном
Павлычем такую свечку, что другу и недругу заказали бы держать язык за
зубами.
- Виноват, Тарас Ермилыч...
- Да мне-то от этого легче, а?.. Ирод ты треокаянный...
Тяжелая злобинская наука продолжалась битых два часа, так что Савелий
вышел из моленной краснее вареного рака, в разорванной рубахе и с синяком
на лице. Он как-то совсем одурел. Сызмала служил у Тараса Ермилыча,
рассчитывал, что старик за верную службу из подручных определит куда-нибудь
на свои золотые промыслы или на заводы смотрителем, на хорошее жалованье, а
теперь все пропало. Не забудет Тарас Ермилыч его провинности до смерти.
Одним словом, вышло такое дело, что ложись и помирай... Да и на двор с
избитой рожей показаться было стыдно. Три дня Савелий пролежал у себя в
каморке, а потом уж совсем тошно сделалось. Вспомнил он про другого верного
раба Мишку, которого лупила генеральша, и вечерком отправился в
генеральский дом поделиться горем.
- Где это тебе морду-ту разрисовали? - удивлялся Мишка, разглядывая
Савелия. - Ловко... Должно полагать, на самого натакался?
В каморке Мишки, под генеральской лестницей, Савелий подробно
рассказал все свое горе и как оно вышло. Мишка в такт рассказа качал
головой и в заключение заметил:
- Бывало мое дело не лучше твоего. Нажалилась как-то генеральша на
меня, так генерал нагайкой меня лупцовал-лупцовал, так и думал: на месте
помру. После-то снял рубаху, так вся спина точно пьявками усажена... Вот
как бывает, милый ты друг!.. У тебя хоть причина есть, а у меня и этого не
бывало.
- Усолил меня Ардальон Павлыч, - жаловался Савелий, - кажется, взял бы
да зубом его перекусил, как клопа... С ума он у меня нейдет! Лежу у себя и
думаю: порешу я Ардальона Павлыча, и делу тому конец, а сам в скиты убегу,
и поминай, как звали.
- Ну, это ты напрасно, милаш... Обожди, может, и сойдет все. Ведь я
вот терплю...
- Терпишь, Миша... ах, как терпишь! Я тебя в прошлый-то раз даже вот
как пожалел.
Долго шла душевная беседа в каморке, под генеральской лестницей, и
верный раб Мишка все утешал верного раба Савелья, а тот слушал и молчал. На
прощанье Мишка неожиданно проговорил:
- Да послушай, Савелий, брось ты совсем своих кержаков! Ей-богу,
брось...
- Как же это так бросить-то? - удивился Савелий, которому эта простая
мысль даже в голову не приходила. - Служил я без мала двадцать годов, а ты:
брось...
- Другая собака цепная и больше служит, пока не удавят... Нет, што я
тебе скажу-то, милаш. Может, оно и лучше, што Тарас Ермилыч тебя оттрепал
на все корки. Бывает... Когда ты в прошлый раз у меня был, так вот в этой
самой каморке скрывался один человек. Ко мне приходил с поклоном, потому
как ему гадалка судьбу сказала... Так, ничтожный человек, а попал через
меня к случаю. Сосунова слыхал в горном правлении? Ну, так его съел Угрюмов
до конца, а Сосунов теперь в караванные попал. Моих рук дело... Улучил
минуту, когда с генералом на днях в завод ездили, и обстряпал все. Так вот
я и скажу Сосунову - он тебя к себе возьмет... Положим, жила он собачья,
Сосунов-то, а меня боится.
- Спасибо на добром слове, Михайло Потапыч, а только я подумаю...
Первое дело, надо мне отместку Ардальону Павлычу сделать. Жив не хочу
быть...
- Как я генеральше?.. Вот за это люблю, Савелий. Ну, ин, подождем.
На этом верные рабы и порешили, хотя предложение Мишки и засело в
голове Савелия железным клином. Мирон Никитич давно хотел прибрать к своим
рукам казенный караван - очень уж выгодное дело, ну, да опять, видно,
сорвалось. Истинно, что везде одно счастье: не родись ни умен, ни красив, а
счастлив. Откуда злобинские миллионы - тоже счастье, а без счастья и Тарасу
Ермилычу цена расколотый грош.
Савелий был своим человеком в злобинском доме, почти родным, и мысль о
том, что его нужно оставить, казалась ему несбыточной и дикой. Когда
Савелий поступал к Злобину, старик кое-как перебивался разными делами. Была
у него своя небольшая салотопенная заимка, при случае брал Тарас Ермилыч
разные подряды и кое-как сводил концы с концами. Весть о сибирском золоте
прошла в раскольничьем мире довольно давно, ее разнесли разные сибирские
старцы да шляющиеся божьи люди. Первые попытки добраться до этого золота
кончились неудачей, а предприниматели разорились, как Телятниковы или
Часовниковы. Но эти неудачи не остановили Тараса Ермилыча. Был он тогда в
полной силе, продал свою заимку, перехватил деньжонок у разной родни и
отправился пытать счастья в далекую енисейскую тайгу вместе с Савельем.
Легкая рука оказалась у Тараса Ермилыча, - отыскал он первое золото ровно
через год. На готовое дело все-таки нужны были большие деньги, но на этот
раз выручил старик Ожигов. Выговорил он себе половину всех чистых доходов,
тройные проценты и выдал Злобину пятьдесят тысяч. Ожиговские деньги с
лихвой оправдались в первый же месяц, а там золото полилось широкой рекой.
На прииске Заветном каждый день намывали по пуду золота, - как намыли пуд,
сейчас у конторы стреляла пушка, и все работы шабашили. Таким образом, в
каких-нибудь пять лет Злобин заработал чистенький миллион. А дальше пошло
уже бешеное золото. Через десять лет Злобин купил лучшие заводы на Урале и
женил своего сына на дочери Мирона Никитича, - злобинские и ожиговские
миллионы соединились. Злобинская свадьба представляла собой что-то
невероятное, и праздники затянулись на целый год, да и конца им не
предвиделось. Достаточно оказать, что скуплено было и выпито в первый месяц
все шампанское, какое только можно было достать в трех соседних губерниях.
Не мог уйти Савелий из злобинского дома, да и оставаться в нем ему
было хуже смерти. Еще с Тарасом Ермилычем можно было помириться - крут
сердцем да отходчив, а вот Ардальон Павлыч на глазах как бельмо сидит.
Благодаря размолвке Тараса Ермилыча с генералом Смагин забрал еще больше
силы. Он уже несколько раз ездил в генеральский дом для предварительных
разведок и возвращался с загадочно-таинственным лицом, а на немой вопрос
хозяина только пожимал плечами.
- Да я, кажется, ничего бы не пожалел, кабы насчет денег... - повторял
удрученный горем Злобин. - Только утихомирить бы генерала, Ардальон Павлыч.
- И деньги понадобятся в свое время, - таинственно отвечал Смагин. -
Деньги - сила...
- Сила-то сила, да как с этой силой к генералу подступиться?
- Надо подумать, Тарас Ермилыч...
- Родной, только выручи! Ничего не пожалею...
И Смагин думал. Каждый вечер на половине Поликарпа Тарасыча шла
крупная игра. В главных парадных покоях, где раньше стояло разливанное
море, теперь было совсем тихо, а внизу с вечера наглухо окна запирались
железными ставнями и собиралась своя небольшая компания. Здесь играли в
большую игру, и выигрывал большею частью Смагин, - ему везло, как
утопленнику. Проигрывались два горных инженера, секретарь Угрюмов, казачий
полковник, несколько купчиков, а главным образом, сам хозяин, Поликарп
Тарасыч. Старик Злобин, конечно, знал, чем занимаются на половине сына, но
приходилось молчать, потому что, ежели обидеть Ардальона Павлыча, тогда
вполне зарез. Что думал Поликарп Тарасыч, думал ли он вообще что-нибудь -
трудно сказать. К вечеру он постоянно был сильно навеселе, усвоив привычку
напиваться потихоньку от отца и жены. Единственное, что его занимало, - это
были карты, и он с нетерпением дожидался вечера, как праздника. Авдотья
Мироновна показывалась к гостям редко и "сидела одна в своих комнатах,
окруженная приживалками, странницами и божьими старушками. С мужем она
виделась только утром, когда он совсем пьяный засыпал где-нибудь на диване.
Редкие случаи, когда он делался с ней ласков, заканчивались обыкновенно
просьбой денег. Свои деньги Поликарп Тарасыч давно проиграл, у отца просить
не смел и теперь проигрывал женино приданое, хотя Мирон Никитич за дочерью
и не дал больших денег, а только обещал "не обидеть". Когда и эта статья
была исчерпана, Поликарп Тарасыч пригласил к себе в кабинет Савелья,
притворил дверь и без обиняков проговорил:
- Добывай денег...
- То есть как денег, Поликарп Тарасыч?
- А вот так... Хоть из своей кожи вылезь, а добывай. И чтобы отец
ничего не знал, а то голову оторву. Вот тебе и весь сказ... Ведь я
единственный наследник и рассчитаюсь.
- А ежели тятенька узнают?
- Семь бед - один ответ... Надейся на меня, не выдам...
Положение Савелия оказалось сквернее самого скверного: и единственного
наследника злобинских миллионов нельзя было обижать, и Тарас Ермилыч мог
все узнать, и денег было достать трудно. Долго молчал Савелий, переминаясь
с ноги на ногу, пока не заметил:
- Ведь это прорва, Поликарп Тарасыч... Я насчет Ардальона Павлыча.
Никаких денег для них не хватит, и ничем их не удивите.
- Ну, я тебе сказал свое, а ты мне без денег на глаза не показывайся.
Знать ничего не хочу, а деньги чтобы были... слышал?.. Да язык держи за
зубами, чтобы вторая свечка не вышла...
Пришлось Савелью пуститься на разные аферы. Обошел он всех тугих
людей, которые тайно давали деньги под заклад и большие проценты, обошел
еще более тугих заимодавцев, выдававших ссуды под двойные векселя, своих
раскольничьих стариков и старушек, скопивших на смертный час разные крохи,
- везде взял, везде просил и унижался, и все это было сейчас же проиграно.
Пришлось закладывать брильянты и золотые вещи Авдотьи Мироновны, а за это
досталось бы вдвойне, и от Тараса Ермилыча и от Мирона Никитича. Но и этого
было мало: Поликарп Тарасыч требовал все новых денег. Когда все статьи
таким образом были исчерпаны, у Савелья опустились руки: денег взять было
негде. Но в минуту такого глухого отчаяния людей озаряют иногда неожиданно
счастливые мысли: верный раб Савелий вспомнил про верного раба Мишку - вот
у кого должны быть деньги. Старик Савелий слыхал, что Мишка ссужает верных
людей и что он же дал новому караванному Сосунову на первоначальное
обзаведение. Не откладывая дела в долгий ящик, Савелий отправился в
генеральский дом.
- Ну, што, милаш, скажешь? - спрашивал Мишка. - Зажил с лица-то? А
меня генеральша полирует пуще прежнего.
Попросить денег с первого слова было неудобно, и Савелий долго мучил
благоприятеля всевозможной околесиной, пока самому не надоело. Когда он,
оглядевшись, заговорил о деньгах, Мишка отчаянно замахал руками. Какие у
него деньги?.. Что и выдумают добрые люди!.. Нашли денежного человека...
Когда Савелий рассказал свое горе начистоту, Мишка задумался.
- Што бы тебе к первому бы ко мне прийти? - понял он. - Может, я нашел
бы подходящего человека... У самого-то у меня нет денег - известное наше
жалованье: четыре недели на месяц получаем. Да притом и то сказать, сколько
ни добудь, все деньги проиграете Смагину... Вот еще человек навязался,
подумаешь!.. К нам он теперь зачастил и все больше с моей генеральшей
разговоры разговаривает...
Верный раб Мишка оказался гораздо проще, чем предполагал Савелий, -
поломавшись в свою волю, он сразу отвалил три тысячи да еще без векселя, а
просто на честное слово. Было выговорено всего одно условие, именно, что
Мишка вручит деньги лично Поликарпу Тарасычу, когда тот прикажет. К фамилии
Злобиных Мишка чувствовал какое-то рабское доверие, не то, что к Сосунову:
что значат его гроши при злобинских миллионах? А когда Тарас Ермилыч умрет,
ведь все миллионы достанутся Поликарпу, - он не забудет Мишкиной выручки. В
назначенный день и час Мишка явился в злобинский дом с деньгами, и Поликарп
Тарасыч принял его очень вежливо и даже собственноручно подал стакан водки.
- Что же ты мало денег принес? - проговорил он, не считая пачку
ассигнаций. - Такими пустяками не стоило тебя беспокоить...
- Все, сколько есть, Поликарп Тарасыч...
Конечно, и эти деньги постигла та же участь, как и добытые Савельем
раньше. Потребованный в злобинский дом вторично, Мишка заперся: нет больше
денег, и конец тому делу.
- Что же я буду делать, дурак ты эдакий? - спрашивал Поликарп Тарасыч.
- Не могу знать-с...
- Ведь мне нужны деньги до зарезу, - понимаешь?
- Попросите у Ардальона Павлыча: у них теперь большие тысячи.
- Попроси-ка у него сам... Ну, все это вздор!..
Поликарп Тарасыч прошелся по комнате несколько раз и, схватившись за
голову, заговорил:
- Несчастный я человек, Миша... И нет меня несчастнее во всем Загорье!
Все меня считают за богатого: единственный злобинский наследник, женился на
миллионщице, а я должен просить денег у халуя. Камень на шею да в воду -
вот какая моя жизнь, Миша!
- Што вы, Поликарп Тарасыч! Какие вы слова выговариваете?.. Просты вы
очень, а тут лютый змей навязался...
Пожалел верный раб Мишка миллионного наследника за его простоту и еще
дал денег, но это уж было в последний раз: у самого Мишки ничего не
оставалось.
А Смагин продолжал все ездить в генеральский дом и теперь бывал часто
у одной генеральши, если генерал куда-нибудь уезжал. Даже случалось как-то
так, что Смагин точно знал, когда генерала нет дома. Впрочем, для проформы
он всегда спрашивал в передней вытягивавшегося в струнку Мишку:
- Генерал дома?
- Никак нет-с, Ардальон Павлыч...
- Гм... как же это так?.. - вслух раздумывал Смагин и потом решал: -
Ну, доложи генеральше.
Но Мишке и докладывать не приходилось, потому что Мотька уже
выскакивала на верхнюю площадку лестницы и кричала:
- Пожалуйте, Ардальон Павлыч... Ее превосходительство просили вас
пожаловать к ним.
Мотька точно знала из минуты в минуту, когда приедет Смагин, что,
конечно, не ускользнуло от зоркого глаза Мишки. Что-то неспроста разгулялся
ловкий барин... Конечно, Мотька знает все, да только из нее правды топором
не вырубишь. О своих подозрениях Мишка, конечно, никому не сообщал, но по
пути припомнил рассказ Сосунова, как он встретил генеральшу у ворожеи
Секлетиньи. О чем было ворожить генеральше, да и не генеральское это дело
разъезжать по ворожеям. Вообще Мишкин нос учуял что-то неладное, о чем он
не смел даже догадываться...
В злобинском доме Смагин держал себя с прежним гонором, и Тарас
Ермилыч должен был все переносить. Что же, сам виноват, зачем тогда дураком
убежал из павильона? Самодур-миллионер даже стеснялся заговаривать с
Смагиным о генерале: просто как-то совестно было, а сам Смагин упорно
молчал. Только раз он привез как-то лист и просил подписать какую-нибудь
сумму на богоугодные заведения.
- Да сколько угодно!.. - обрадовался Злобин.
- Не сколько угодно, а сколько нужно. Если подпишете много, это выйдет
вроде взятки, - поучал Смагин, - а это бестактно... Подписку собирает
генеральша. Понимаете?
- Ну, а как мое дело, Ардальон Павлыч?
- Нужно подождать... Генеральша обещала похлопотать за вас, но ведь вы
сами знаете, какой человек генерал. Устроится все помаленьку, только не
нужно нахально лезть к нему на глаза.
Эта благотворительная подписка повторялась несколько раз, но Злобин
был рад угодить генеральше за ее хлопоты хоть этим. А результаты
генеральского неблаговоления уже давали себя чувствовать; по крайней мере
самому Тарасу Ермилычу казалось, что все смотрят на него уже иначе, чем
раньше, и что на первый раз горноправленский секретарь Угрюмов совсем
перестал бывать в злобинском доме, как корабельная крыса, почуявшая течь.
VII
Выплаканные у Мишки деньги, конечно, не спасли Поликарпа Тарасыча и
ушли по тому же адресу, как и добытые раньше. А игра шла все дальше, и
Ардальон Павлыч записывал уже хозяйские проигрыши в кредит. Но и этому
наступил конец. Раз вечером, прометав талию, Смагин отвел Поликарпа
Тарасыча в сторону и заметил лаконически:
- Так порядочные люди не делают, молодой человек...
- Это насчет денег, Ардальон Павлыч? У меня ничего нет...
- А вы знаете, молодой человек, как это называется?..
Молодой человек молчал, уныло опустив голову. Смагин взял его своей
железной рукой за плечо, встряхнул и с искаженным бешенством лицом
прошептал:
- Подлостью называется, щенок, а подлецов бьют...
Результатом этой коротенькой домашней сцены было то, что подручный
Савелий, несмотря на ночное время, полетел к старику Ожигову. Это была
отчаянная попытка, но нужно же было хотя что-нибудь сделать...
Старинный ожиговский дом засел на берегу р.Порожней, у самого выезда
из города, где уже начинались салотопенные заимки. Каменный двухэтажный дом
строился не зараз, а поэтому окна, выходившие на улицу, были неодинаковой
величины и расположились на разной высоте. Злобин часто смеялся над
стариком Ожиговым по этому случаю и называл его дом скворечницей. Старик
прищуривал свои хитрые серые глазки и, собрав в горсточку свою редкую
бородку клинышком, отвечал всегда одно и то же: "Вот помру, тогда
наследнички выстроятся по-твоему, сватушко, а мне уж не к лицу... Не по
бороде нам высокие-то хоромы, а кому надо, так не побрезгуют и моей
избушкой!"
Когда Савелий подошел к ожиговскому дому, на дворе завизжали блоки и
раздался хриплый лай двух здоровенных киргизских волкодавов. Впрочем, во
втором этаже в двух самых маленьких оконцах теплился слабый свет - значит,
старик еще не спал. Савелий осторожно постучал в калитку и отошел. Когда
вверху отворилась форточка, он по раскольничьему обычаю помолитвовался:
- Господи Исусе Христе, помилуй нас...
- Аминь... Кто крещеный без поры, без время?
- Это я, Мирон Никитич, подручный Савелий... От Поликарпа Тарасыча
послом пришел: дельце есть.
- Ах, полуночники!.. - заворчала хозяйская голова и скрылась.
Савелью пришлось подождать довольно долго, пока свет наверху исчез и
послышался стук отворявшихся дверей. Старик с фонарем в руках шел на двор,
потому что ключа от калитки в ночное время он не доверял никому.
- Это ты, Савельюшко? - спросил он, не решаясь отворить калитку.
- Я, Мирон Никитич... от Поликарпа Тарасыча.
Щелкнул железный затвор, точно кто чавкнул железной челюстью, и
калитка приотворилась вполовину, - старик навел свет фонаря на ночного
гостя, чтобы окончательно убедиться в его подлинности. Попасть в ожиговский
дом и днем было труднее, чем в острог, потому что никто не мог войти в него
или выйти без ведома самого хозяина. От калитки проведен был в комнату
Мирона Никитича шнурок, и он сам отворял и затворял ее. Редкие выходы
самого хозяина сопровождались чисто тюремными предосторожностями, да и сам
он походил не на хозяина, а на тюремщика.
- Добрым людям спать не даете, - ворчал старик, запирая калитку
тяжелым железным засовом. - Не стало вам дня-то, полуночники.
- Не своей волей я пришел, Мирон Никитич.
- Знаю, Савельюшко: не к тебе и слово молвится, а кто постарше тебя.
Они подошли к ветхому деревянному крылечку с узкой деревянной
лестницей наверх. Пропустив Савелья вперед, старик оглядел еще раз весь
двор и с кряхтеньем начал подниматься за ним. Горькая была эта лесенка, и
нуждавшиеся люди хорошо ее знали: редко спускались по ней с деньгами в
руках. Сам Тарас Ермилыч хаживал по ней не один раз, - гордый был человек,
но умел покориться. В низенькой темной передней Савелий остановился,
пропустив хозя...
