Євген Гребiнка. Чайковский
страница №3
...чи; через час ее уже здесь быне было, а теперь ваша рука не коснется ее чистой, непорочной; разве труп
ее и мой вместе вы получите...
Алексей обнажил саблю.
- Стой, сын мой! - закричал голос священника, выходившего из толпы. - В
беззакониях зачат еси и во греха рожден ты, яко человек; не прибавляй
новой тяжести на совесть. Прочь оружие! Смирись, грешник, перед крестом и
распятым на нем.
Священник поднял крест; казаки сняли шапки, Алексей бросил саблю и стал
на колени.
- Так, сын мой, покорись богу и законам; бери свою невесту и пойдем на
суд кошевого и всего товариства. Не троньте его, братья, он сам пойдет.
- Пойдем, - твердо сказала Марина, выходя из палатки, - пойдем, мой
милый; наша любовь чиста, бог видит ее и спасет нас.
И, окруженные казаками, Алексей и Марина пошли за священником к ставке
кошевого.
Строго принял кошевой весть о преступлении войскового писаря, сейчас же
собрал раду (совет), и, несколько часов спустя, Алексей и Марина были
осуждены на смертную казнь. Из уважения к заслугам писаря сделали ему
снисхождение: позволили умереть вместе с Мариною. В Сечи не нашлось
казака, который бы решился казнить женщину.
- Нет ли где татарина? - спросил кошевой.
- Известно, мы не берем в плен этой сволочи, - отвечали ему, - а сотник
Буланый, который теперь живет зимовником, весною поймал на охоте отсталого
татарина й засадил его молоть в жерновах кукурузу (маис), так разве
привести этого татарина, коли он не замололся уже до смерти.
Послали за татарином, казнь отсрочили до завтра, а преступников
посадили под караул в рубленую избу с железными решетками на окнах.
XIII
Отакий то Перебендя
Старий та химерний!
Заспiває весiльної,
А на журбу зверне.
Т. Шевченко_
У запорожцев был обычай доставлять преступникам перед казиию
всевозможные удовольствия. Вкусные кушанья и дорогие напитки были
принесены к обеду Алексею и Марине; но они не тронули их и грустно сидели,
по временам взглядывали друг на друга и, с какою-то бешеною радостью
улыбаясь, сжимали друг друга в объятиях. Но вот уже солнце клонится к
западу; в воздухе стало прохладнее; толпы казаков, шумно разговаривая,
бродили между куренями; вдалеке наигрывала бандура плясовую песню,
слышался топот разгульного трепака, неслись неясные слова песни:
От Полтавы до Прилуки
Заломала закаблуки!
Ой лихо! Закаблуки!
Дам лиха закаблукам! -
и усиленный трепак заглушал окончательные слова. С другой стороны
слышались торжественные, протяжные аккорды, и чистый мужественный голос
пел:
На Чорному морi, на бiлому камнї,
Ясненький сокiл жалiбно квилить, проквиляє.
Народ кругом слушал песню о храбром войсковом писаре, - а сам писарь,
приговоренный к смерти, задумчиво стоял у решетки и, слушая хвалебную
песню, грустно глядел на солнце, идущее к западу. Резвая ласточка высоко
реяла в воздухе, весело щебетала и, спускаясь к земле, вилась около
тюрьмы; недалеко перед окном на старой крыше вытягивался одинокий тощий
стебель какой-то травки; он сквозился, блестел от косвенных лучей солнца
и, колеблемый вечерним ветерком, тихо наклонялся к тюрьме, будто прощаясь
с заключенными. На глазах Алексея показались слезы.
- О, не гляди так грустно, мой милый! - говорила Марина, ломая свои
белые руки. - Твоя тоска разрывает мое сердце! Я, неразумная, довела тебя
до смерти... знаю, что ты думаешь.
- Полно, Марина! Перестань кручиниться; не знаешь ты моих тяжких дум.
- Знаю, знаю! Прощай, ты думаешь, ясное солнце, завтра не я уже стану
глядеть на тебя! Завтра в это время веселая ласточка станет петь и летать,
как и сегодня, и спокойно уснет вечером в своем гнездышке, да и эта хилая
травка завтра будет еще колебаться на божьем свете, и какой-нибудь
залетный жучок посетит ее, одинокую, а меня уже не будет! Не станет
молодого удальца; будет меньше на свете одним добрым казаком, и напрасно
вороной конь станет ждать к себе хозяина - не придет больше хозяин! Другой
господии сядет на коня! Закроются, ты думаешь, мои светлые очи! Сорвет
хищный ворон чуб с моей буйной головы и совьет из него гнездо для своих
детей!.. - Рыдания прервали слова Марины.
- Бог с тобой, моя ласточка! Что за черные мысли пришли к тебе? Видит
бог, я не думал этого.
- Знаю, ты думал, к чему довела любовь наша? Что из нее вышло, кроме
печали и несчастья?.. Алексей, мой ненаглядный сокол! Разве я хотела
этого? Я несла к тебе мою чистую любовь, мое непорочное сердце, а принесла
- смерть!.. Завтра мы умрем, гак возьми сегодня мою чистую любовь...
Послушай, - шепотом продолжала Марина, робко озираясь, - скоро будет ночь;
проживем ее как никогда не жили, а завтра посмеемся над людьми; они хотят
казнить любовников, им завидна чистая любовь наша - пускай казнят
супругов... Будем знать, за что умрем!
И Марина спрятала пылающее лицо свое на груди Алексея.
- Ну, о чем же ты еще грустишь, мой милый? - сказала Марина, с тихим
упреком глядя в очи Алексею.
- Не о себе грущу я: я вспомнил Пирятин, мою старуху матушку; может
быть, в это самое время она узнала от Герцика о моем почете, помолодела,
думая скоро увидеть меня... И, может быть, она глядит там далеко, в
Пирятине, на это самое солнце и просит бога, чтоб спряталось оно скорее за
гору, выводило скорее другой день, и чтоб и тот проходил скорее и пришло
радостное время нашего свидания. И теперь, когда я, глядя на солнце,
прощаюсь с ним, может быть, она в замковской церкви, перед образом
богоматери, стоит на коленях, радостно плачет и благодарит ее... Чует ли
твое сердце, добрая матушка, что ты не увидишь более сына, что он, убегая,
как вор, из Пирятина, не простясь с тобою, навеки покинул тебя, оставил
беспомощную на старости и завтра умрет позорно? Вот что думал я, моя
милая. А смерти я не боюсь, за гробом жизнь вечная! Там не плачут, не
вздыхают.
- Там мы не разлучимся с тобою! - весело сказала Марина - Мы станем
жить вместе вечно, вечно! Не правда ли? Наши души будут летать на светлом
облачке, сядут на море и поплывут с волны на волну далеко-далеко, и никто
им не скажет: куда вы? Зачем вы? Мы будем вольнее птиц небесных, весело
слетим на могилу, где будут покоиться наши кости; я разрастусь над твоею
могилою кустом калины, пущу корни глубоко и обовью ими тебя, словно
руками, раскину ветви широко, чтоб твой прах не топтали люди, не пекло
солнце; темною ночью вспомню нашу здешнюю жизнь, наше горе - и тихо
заплачу; но чуть взойдет солнце, отру слезы, пусть никто не видиi их,
весело зашевелю, засмеюсь дробными листочками и душистыми цветочками;
молодой казак сорвет ветку моих цветов, подарит их своей коханке, коханка
внлетет мой цветок себе между косы - и пуще полюбит казака; я сумею
навеять, нашептать ей чары любви - я любила на свете... любила тебя, мой
черно бровый казак, тебя, моя радость.
- Ого! Какие веселенькие! - сказал, входя, Никита.
- А о чем же нам печалиться? - спросила Марина.
- Разве вас простили'3
- Нет; а мы здесь вместе, и умрем вместе, и будем всегда вместе...
Никита покачал головой.
- Как нам не радоваться, брат Никита! - сказал Алексей. - Попали в
беду, а тут как все нас любят, все навещают, приходят утешать...
- Гм! Вот оно что! Хитро сказано! Чистый московский обиняк. На что
людям мешать? Вам, я думаю, веселее без третьего... А то досадно, что
Алексей дурно думает о Никите, а Никита вот и теперь пообещал караульным
сорок михайликов вина да меду сколько в горло влезет, чтоб пустили увидеть
вас, пару глупых Алексеев... Господи, прости, что бабу нарекаю мужским
именем!.. На Никиту сердятся, а Никита целый день поил стариков, говорил с
попом да с письменными людьми, каким бы побытом и средствием спасти пана
писаря. Бог вам судья, братику!
- Ну, что ж они говорили? - спросила Марина.
- У! Быстра! Цикава! Довела до беды доброго казака да и не кается! Что
говорили? Ничего не говорили. Вот уже и плакать собирается!
- Оставь ее, Никита; грех обижать женщину. Что? Видно, нет надежды?
- Да я только так, я знаю их натуру; с тобою другая речь пойдет
Говорить-то они говорили много, а толку мало; все равно, что кашу варить
из топора: хоть полдня кипит, и шумит, и пенится; сними с огня котелок,
хлебни ложкою - чистая вода, а топор сам по себе остался... Поил я до
обеда стариков-характерников; нечего сказать, старосветские люди,
стародавние головы, дебелые души, а к обеду сдались - лоском легли; я
тогда за советом к одному, к другому: молчат, хоть бы тебе слово, ни пару
из уст, лежат, как осетры! Сам виноват, подумал я, передал материалу.
После обеда собрал с десяток письменных душ, поставил перед ними целое
ведро горелки и говорю, вы, братцы, народ разумный, не чета нам, дуракам,
вы часто в письмо глядите и знаете, что там до чего поставлено и что за
чем руку тянет, дайте совет и помощь в таком деле, как оно будет?..
- А будет так, как бог даст, - отвечали они.
- Разумно сказано! Сейчас видно птицу по полету, - прибавил я.
- О! Мы, браге, живем на этом; от нас все узнаешь, вот только хватим но
михайлику.
Выпили по два, по три михайлика, а все молчат: гляжу- пьют уже по
десятому, я вспомнил сердечных характерников, что до сих пор храпят под
валом, и сказал:
- Что ж, панове, как ваша будет рада (совет)?
- Вот что я тебе скажу, Никита, - начал один, - а что я скажу, тому так
и быть; вся Сечь знает, что я самый разумный человек.
- Не знаю, братику, где он такого разума набрался. Разве в шинке у
Варки, - перебил другой, - я не скажу о себе, а Болиголова его за пояс
заткнет.
- Убирайся ты с своею Болиголовою подальше, куда и куриный голос не
заходит; вот я расскажу...- сказал третий.
- А чтоб ты кашлял черепками, стеклом да панскими будинками (хоромами)!
- закричал другой. - Да как подняли меж собою письменные души спор, крики,
брань, что твои торговки на базаре в гетманщине, только и слышно: Я! Я! Я!
Я! Не успел оглядеться да расслушаться, а они уже друг друга за чубы;
перессорились, передрались, словно петухи весною, и пошли до куреня
позываться (судиться); пропала только моя горелка! А вот уже вечереет, я и
пошел до панотца (священника). Панотец меня выслушал и говорит:
- Дело, браге, важное, не выскочить Алексею от смерти.
- Будто, батьку, никак не можно спасти? - спросил я.
- Нельзя, - сказал панотец, - таков закон на Сечи. Правда, коли
найдется женщина, которая захотела бы из-под топора или петли прямо вести
преступника в церковь и перевенчаться с ним, то его простят; да кто
захочет опозорить себя? Да и где возьмется на Сечи женщина? Люди в старину
нарочно сделали такой закон: знали, что женщине неоткуда взяться.
- Вот и все тут, брате Алексею! Плохо!
- Плохо, Никита! Видно, на то воля божия! А все-таки тебе спасибо, бог
тебе заплатит за твое старание.
- Да я выйду за Алексея, - почти закричала Марина, - я скажу перед
народом, что...
- Ов-ва! Опять свое. Что ты скажешь? Ну что? Сама заварила кашу да
хочешь и расхлебать.. Не до поросят свинье, когда ее смалят (палят)..
Молчала б лучше, да богу молилась... Прощай, Алексей!
- Куда ты?
- Так, скучно, брате, хоть в воду броситься, скучно! Целый день поил
дураков, а сам ни капли в рот не брал; кутну с досады...
- Не ходи, Никита, потолкуй с нами.
- С вами теперь толковать, что воду толочь- только устанешь; и вам
веселее вдвоем, наговоритесь, пока есть время.
- Куда же ты?
- Поеду с горя к Варке в шинок!..
- Что ж-тебе за горе?
- Грех спрашивать, брате Алексею! Разве мне не жалко тебя? Черт вас
знает, за что я полюбил вас, сам не доберу толку! Еще тебя куда ни шло, ты
человек с характером, а то и ее полюбил... кто-нибудь подслушает, смеяться
станет, а ей-богу, полюбил! Будь она казак, я плюнул бы на нее, она
дрянь-казак, неженка, а для бабы - молодец баба, характерная баба! Вот
что!.. Как вспомню про вас про обоих, тошно станет, словно не ел трое
суток... Прощайте! Тяжело на душе; разве успокоюсь, как... как похороню
вас.. - Никита махнул рукой и вышел.
XIV
Тiлько бог свяиїй знає,
Що Хмельницький думає, гадає
Малороссийская_ народная дума_
Встало утро, тихое, светлое, радостное, на востоке показалось солнце, и
навстречу ему поднялись жаворонки с широкой степи, взвились высоко под
чистое небо, запели звонкую приветственную песню; в садах отозвалась
кукушка, засвистела иволга; белый аист, дремавший над гнездом на кровле
хаты, закинул за спину голову и, громко щелкая носом, медленно приподнял
ее и опустил до самого гнезда, будто приветствуя этим наступающий день,
потом распустил свои широкие белые крылья, приподнял их кверху, словно
руки, и плавно отделился от крыши вольными кругами, подымаясь все выше и
выше, с любовью посматривая на землю, на детей своих, протянувших к нему
из гнезда шеи. Был весел божий мир, а в Сечи нерадостно встречали светлое
утро, смутно, угрюмо сходился народ на площадь; на площади прохаживался
рябой узкоглазый татарин, в красной рубахе с короткими рукавами, в красной
шапке; лицо татарина было бледно, измучено, но жилистые руки легко
поворачивали, играли топором По временам татарин дышал на светлое, острое
его лезвие и внимательно смотрел, как сбегало с него легкое облачко,
навеянное дыханием, или осторожно трогал пальцем острие, причем злая,
мгновенная, неуловимая улыбка быстро мелькала на узких, плотно сжатых
губах мусульманина. Казаки с презрением отворачивались от татарина, даже
скидывали и бросали на землю жупаны, до которых он случайно дотрагивался.
Перед тюрьмою вилась и щебетала вчерашняя ласточка; как и вчера, тихо
колебалась на крыше одинокая травка, в тюрьме Алексей и Марина стояли на
коленях перед иконою и молча слушали наставления священника. Но вот
послышался на площади глухой гром литавр.
- Пора, дети! - кротко сказал священник. - Готовы ли вы?
Заключенные взглянули друг на друга, потом на образ, перекрестились,
крепко обнялись и тихо вышли из тюрьмы за священником, четыре вооруженные
казака шли за ними. Кругом бесчувственно глядели суровые лица запорожцев,
порою с сожалением кивал в толпе черный чуб, порою скатывалась по седым
усам старика блестящая слеза, но старик сейчас же спешил сказать "Экие
овода! Хватил за ухо, словно собака, даже слезы покатились".
Перед церьковью Покрова Алексей и Марина упали ниц, молясь со слезами,
потом встали, отерли слезы и бодро, смело подошли к подмосткам, на которых
стоял страшный татарин, с топором в руках, в красной рубахе.
- Христианские души! - замечали в толпе.
- Характерные души! - говорили другие. Площадь была битком набита
народом; некуда было яблоку упасть, как говорил Никита. Против подмосток,
где был палач-татарин, стоял на возвышении кошевой, окруженный старшими; в
толпе народа, у самых подмосток, был Никита Глядя на Никиту, можно было
подумать, что он для бодрости в таком печальном случае спозаранку был
пьян. Он стоял как-то странно, переминаясь с ноги на ногу, точно школьник,
поставленный человеколюбивым педагогом на горох на колени; его глаза
страшно сверкали и хлопали, он по временам, наклоняясь к своему товарищу,
закутанному в кобеняк (плащ с капюшоном), таинственно шептался, громко
кашлял и самодовольно опускал руки в бесконечные карманы своих широких
шаровар.
Осужденные, подошед к подмосткам, низко поклонились кошевому и всему
народу. Перед ними была маленькая площадка. В это время Никита значительно
посмотрел на своего товарища, закутанного в кобеняк, мигнул ему усом и
наконец толкнул локтем под бок; товарищ стоял, как статуя.
- Вот, братцы... - начал было Никита, но вдруг замолк: его молчаливый
товарищ ровным шагом выступил на площадку, поклонился народу, снял шапку и
спустил с плеч кобеняк. Народ с ужасом подался в стороны: на площадке
стояла женщина.
- Урожай на баб в это лето! - заметил кто-то в толпе.
Бледная, дрожащая стояла эта женщина, распустив по плечам длинные
каштановые косы, тихо повела глазами над площадью и остановилась на
Алексее. Вмиг щеки ее вспыхнули, глаза заблистали, руки вытянулись, и
твердым голосом сказала она "Волею или неволею я возьму у смерти
Алексея-поповича; пускай на меня падут грехи его, я отвечу за них богу.
Алексей! Обними меня, жену твою".
- Ай да Татьяна! - сказал в толпе молодой казак И все утихло.
В какой-то торжественной красоте стояла перед Алексеем Татьяна, сознав
в душе всю цену своей заслуги перед любимым человеком, ее глаза блестели,
щеки горели, полная, круглая грудь высоко подымалась.
Алексей молчал, толпа притаила дыхание.
- Хочешь ли ты, вместо плахи, обручиться со мною? - спросила Татьяна;
но уже голос ее дрожал, прежняя бледность быстро сгоняла с лица румянец.
Алексей поглядел на Татьяну, подал Марине руку - и твердо взошел на
подмостки. Никита плюнул и махнул обеими руками; Татьяна, шатаясь, упала
на землю.
- Молодец! Отказался! - раздавалось в толпе. - Характерно, черт возьми!
И поганая Татьяна хотела его взять мужем! Хотела извести добрую душу! Вон
ее, скверную бабу! Гоните ее палками, коли не хочет прогуляться между
небом и землею...
И с насмашками и толчками толпа передавала с рук на руки Татьяну. На
площади поднялся шум и говор. Уж не видно стало Татьяны, а толпа все еще
волновалась и только замолкла, когда кошевой взмахнул булавою.
- Тише! - раздалось в толпе. - Кошевой просит слова
- Войсковый писарь Алексей-попович нарушил законы нашего товариства, -
сказал кошевой, - это ведомо?
- Ведомо,ведомо!
- Старшины войсковые и рада присудила его, Алексея, с его искусителем,
Мариною, лишить живота, хоть Алексей и верно служил войску и ни в какие
художества не мешался - да закон велит.
Народ молчал.
- Что же вы, паны товариство, согласны?
- Делать нечего, коли закон велит, - угрюмо отвечали казаки.
- Хорошо, хлопцы! Знаменитые лыцари вы есте! Закон прежде всего, а там
уже прочее. Зачем же мы до сих пор беззаконно поступали с нашим войсковым
писарем? Даже сам я, каюсь в грехе своем, и я поступил беззаконно.
- Не знаем, батьку.
- А я так знаю. Не следует ли всякому человеку нашего товариства давать
благородное лыцарское прозвище?
- Следует, следует! Как же без этого? .
- Сами говорите; а какое достойное лыцарское прозвище дали вы своему
собрату Алексею-поповичу?
- Какое?.. Какое?.. Известно какое - попович.
- Ведь с этим прозвищем приехал он из гетманщины; да это не прозвище:
мало ли у нас есть поповичей, а все они титулуются по-лыцарски: вот перед
нами Лапоть, вот Чубарый.
- Вот и я, Максим-попович из Чигирина, - отозвался один казак, - а
зовут меня Недоедком, и за то спасибо.
- Тши!..
- Не шикайте, братцы! - продолжал кошевой. - Не перебивайте хорошей
речи вольного казака; казак волен говорить толковые речи. Так вот вам и
Недоедок, вот Брехун, вот Бродяга, а все они суть поповичи! И как 'лбо им
носить добрые имена, и, посмотрите, как весело глядит на них солнце,
оттого что они законно живут на свете.
- Правда, правда.
- Сами знаете, братцы, что правда; вы народ разумный - а промахнулись,
не дали имени храброму казаку; за то, может быть, бог карает его и нас
вместе, отнимая у Сечи характерного человека.
- А может, и так?.. - сказал кто-то в толпе.
- Именно так, дело ясное! - почти вскрикнул Никита и за ним несколько
голосов.
- За что ж мы обидели христианскую душу, - продолжал кошевой, - не дали
запорожского имени лыцарю-товарищу? Без имени овца - баран, говорят
мудрецы...
- Баран, батьку, баран!..
- Как же явится на тот свет добрый казак без законного прозвища? Грех
нам всем, великий грех! Готовились к набегу на Крым и забыли закон
исполнить.
- Виноваты, батьку! Что ж нам делать?
- Дадим ему хоть теперь доброе имя, снимем грех с души.
- Добре, батьку! Добре - дельно сказано! Какое же ему имя дать?
- Вот послушайте, братцы, моей рады (совета). Вам известно, что
Алексей-попович сам хотел умереть за наше войско, просил, чтоб его бросили
в море, лишь бы спасти наши чайки, а с чайками, известно, и наши головы -
исповедовал перед богом, морем и нами, старшинами-товарищами, свои грехи,
умилостивил бога своими молитвами и тем спас наши чайки. Многим из нас не
стоять бы на площади, не думать бы о Сечи и о михайликах без заступлення
Алексея.
- Повек не забудем этого! - громко закричали казаки.
- И хорошо делаете. Так не назвать ли Алексея-поповича, в память
избавления чаек, Чайковским? Как вы думаете?
- Ты нам, батьку, голова, ты думаешь, и мы думаемi быть ему Чайковским!
Громкое "ура!" отозвалось на площади; шапки полетели кверху...
- Итак, - продолжал кошевой, поднимая булаву, от чего народные крики
утихли, - отныне впредь никто не смеет под смертною казнью иначе называть
бывшего Алексея-поповича, как Алексеем Чайковским. Слышите, храбрые
лыцари?
- Чуем, батьку! Никто не смеет!..
- Теперь на прощанье не спеть ли нам, братцы, Алексею Чайковскому песню
про Алексея-поповича? Пускай человек в последний раз услышит наш казацкий,
лыцарский напев про свои добрые дела для нашего воинства!
Хорошо, братцы?
- Добре, добре! - кричали казаки. - Начинай, Данило.
И Данило кобзарь чистым ровным тенором затянул:
На Чорному морi, на бiлому камнi,
Ясненький сокiл жалiбно квилить, проквиляє.
Мало-помалу окружающие принимали участие в песне, и под конец вся
площадь слилась в один звучный, дикий, но стройный хор. Песня, видимо,
разжалобила запорожцев...
- Жалко доброго казака! - сказал будто сам себе кошевой, когда казаки
окончили песню и стояли в каком-то раздумье.
- Жалко, жалко! - Со всех сторон отозвалось в народе. - Жалко, а делать
нечего, когда законно...
— Еще, хлопцы, я прошу у вас одной рады: войско-вый писарь Алексей
Чайковский хочет жениться на дочери лубенского полковника Ивана. Полковник
Иван сдурел на старости и было призадумался, да его дочка лучше знает, что
такое запорожский лыцарь, бросила отца и пришла в Сечь просить у
товариства благословения!.. Согласны вы на это?
Казаки в недоумении молчали.
- Знаю, братцы, - продолжал кошевой, - вам жалко лишиться такой
характерной души, как Алексей Чайковский, но надобно ему заплатить за
услугу Он обещается всегда помогать нам на войне и детей своих пришлет
служить на славное Запорожье.
Казаки любили Алексея и уважали за личную храбрость и неуклонный
характер, а потому с радостью согласились на его свадьбу.
- Ай да собака наш кошевой! - кричал Никита, размашисто толкая
товарищей - Выкинул штуку!
- Штука! - говорил народ. - И справедливо, и законно, и весело!..
- А для чего ж я привез татарина? - спросил угрюмо седой казак.
- Чтоб казнить Алексея-поповича, - отвечал строго кошевой, - найди его
и прикажи казнить.
- Да, найди его, Дмитро, - кричали старику казаки, - и пускай его
казнят! - Вот штука!.. Ей-богу, штука!
- Смерть Алексею-поповичу и многая лета Алексею Чайковскому! - гремела
толпа, ломая подмостки и торжественно уводя Алексея и Марину к церкви
Покрова.
- Бейте для потехи поганого татарина!
Подмостки рухнули, и долго еще было видно между досками тело татарина,
одетое в красную рубаху, когда народ отошел и окружил церковь, в которой
венчали Алексея Чайковского с Мариною.
После венца сейчас же выпроводили новобрачных за ворота Сечи: там
старшины простились с Чайковским; кошевой подарил ему пару добрых коней и
порядочный мешок дукатов, советовал ехать на зимовник старого Касьяна и
там ждать вестей от полковника, обещался приехать к ним на свадьбу в
гетманщину и быть посаженым отцом.
Случалось ли вам видеть страшный сон? Не то будто вы проиграли пульку в
преферанс, или вас оклеветал ближний, или вам подали холодного супу, или
смазливенькое личико, давши вам слово танцевать, отказалось и пошло с
мягкими бархатными усиками, а вы для vis-a-vis полчаса гуляли по зале с
каким-то привидением - или будто вы в театре, где играют нестерпимую
нелепицу: перед вами на сцене русский мужик, бородач, широковещательно
перелагает на российский диалект_ de officlis. Цицерона и машет руками и
горячится, как в старину сам оный_ пресловутый вития перед романским
народишком,_ а его жена в кокошнике, в сарафане и французских башмачках,
попивая православный квасок, решает вопрос о Востоке лучше заморских газет
и парламентов . вы хотите бежать, но двери заперты, никого не пускают, а
между тем автор пьесы самодовольно глядит на вас из ложи и, улыбаясь,
будто говорит "Что, приятель, попался? Знай наших!" Согласен, это страшные
виденья, невыносимые сны - но не о таком говорю я: нет, случалось ли вам
видеть сон тяжкий, сокрушительный, убивающий ваш дух в самом существе его,
сжимающий ваше сердце, открывающий перед вами одно отчаяние и
безнадежность?.. Испытали ли вы радость при пробуждении от такого сна?..
Не правда ли, что эта радость не имеет ничего общего с другими нашими
радостями? Перед нею бледны и бесцветны, как горящие свечи перед солнцем,
лучшие минуты, украшающие вашу жизнь, и первые эполеты, и гармоническое
"люблю",_ сказанное вам когда то очень благовоспитанною барышней,
сказанное, может быть, потому, что ей очень хотелось сказать кому-нибудь
это слово, и рукопожатие вашего начальника, и приглашение на обед к
значительному лицу, и все прочие блага земли, которые в свое время сильно
заставляли трепетать ваше сердце, не правда ли?
Если вы можете представить эту восхитительную, светлую, спокойную
радость, это успокоительное сознание, что прошедшее - мечта, пустой сон,
тогда вы приблизительно поймете состояние Алексея и Марины - я не берусь
его описывать: есть минуты в жизни, есть чувства, ощущения, которые не
подлежат никакому описанию, хоть они доступны почти всякому. Кто из нас не
понимает вполне красоты и величия солнца и кто из прославленных живописцев
изобразил его, хотя многие изображали, изображают и будут изображать?
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Там родилась, гарцовала
Козацькая воля,
Там шляхтою, татарами
Засiвала поле,
Засiвала трупом поле,
Поки не остило
Лягла спочить а тим часом
Виросла могила.
Т. Шевченко
..........................................................
Cher amant, J'ai vecu pour t'aimer, et je meurs en t'fiman.
...........................................................
Je les ai tous perdus... je n'ai plus qu'a mourir.
Gilbert
[Дорогой возлюбленный,
Я жила, чтобы тебя любить, и я умираю, тебя любя,
..................................................
Я всех их потерял . мне осталось только умереть
Жильбер (франц.)]
Когда уехал кошевой и старшины, Алексей с Мариною, упав на колени,
помолились богу, обнялись и поехали на зимовник старого Касьяна И вот они
одни в чистой степи; Сечь уже скрылась из виду; кругом зеленая пустыня -
только земля да небо; по земле серебристою волною, словно море, лоснится
ковыль, когда ветер слегка его заволнует; на небе горит одинокое солнце.
Тихо, пусто... но нашим путешественникам степь не казалась пустынею: их
души были полны внутреннею жизнью, сердца близко бились друг подле друга;
им улыбался божий мир, и они улыбались, глядя на него, и, останавливая
друг на друге взоры, пожимали руки, как бы стараясь увериться, не сон ли
это? Счастье было слишком велико, слишком неожиданно..
На далеком горизонте показалась черная точка; она, казалось, не росла,
не умалялась, не двигалась в стороны.
- Уж не ворог (враг) ли это? - сказал Алексей. - Только быть не может.
- Куст или камень, - отвечала Марина.
- Сколько я помню, здесь неоткуда взяться ни кусту, ни камню. Впрочем,
посмотрим, - прибавил Алексей, остановил коня, поднес к глазам нагайку и,
прищуря левый глаз, долго смотрел вдаль правым через нагайку.
- А что? - спросила Марина, когда Алексей, опуская нагайку, сомнительно
пожал плечами.
- Не приберу толку что, а что-то живое; как ни прицелюсь верно нагайкою
- сходит немного в стороны с нагайки. Отчего ж оно не едет к нам, не
уходит от нас?
- Может быть, орел теребит зайца.
- Похоже на это; приедем ближе, увидим. Чем более подъезжали они к
незнакомому предмету, тем более точка увеличивалась, яснее обозначались
формы предмета, и скоро легко можно было различить стоящую лошадь и возле
нее в тыл человека, припавшего над чем-то на колени. Человек был в одних
шароварах и рубахе; куртка и черкеска лежали в стороне, брошенные на
траву, засучив рукава по локоть, казалось, он что-то связывал или
развязывал и так был занят, что не слышал, когда его лошадь, завидя
сторонних, чутко выпрямила уши, вытянула шею и заржала вполголоса; он
тогда только обернул свою голову, когда Алексей был от него в двух шагах.
- Никита! - закричал Алексей.
- Да, Никита! Хорошо тебе говорить! Посмотри, вот твоя работа. - При
этом он встал, держа в руках окровавленный нож, и показал им на лежавшую
мертвую женщину.
- Бедная Татьяна! Неужели ты ее зарезал, Никита?
- По речам видно гетманца! Прямой запорожец не скажет этого. Никита
турка режет, татарина режет, жида режет и всякую нехристь, а баб не станет
резать; ты убил ее своими быстрыми очами, да черными бровями, да сладкою
речью!.. Дура была покойница - и все тут... А подумаешь - и я дурак.
- Бог с тобою!..
- Бог со мною, всегда со мною, оттого, что я христианский лыцарь, а
все-таки моя правда: глупо я сделал, что поехал к Варке в шинок; думал-то
разумно, а вышло глупо - думал тебя спасти, Алексей, а погубил добрую
бабу!.. Я, видишь, как услышал от панотца (священника), что есть способ
тебя вызволить от смерти, и поехал нарочно к Варке в шинок, отвел в
сторону Татьяну и рассказал ей, в какой ты оказии находишься; гляжу, она
побледнела, бедная, как полотно: верно, душою почуяла близкий конец. Я
вижу, что разжалобил Татьяну, и стал просить ее: спаси, дескать,
войскового писаря, коли меня любишь; через тебя, говорю, пропал старый
писарь - пусть же через тебя молодой поживет на свете Как кинется она мне
на шею, как стала целовать меня, и говорит: я тебя теперь так люблю,
Никита, как никогда не любила; ты мой и такой и этакой; я пойду на Сечь,
вырву Алексея из рук смерти, ей-богу, вырву! И опять кинулась целовать,
мне даже стало как-то немного неспокойно, что девка так меня любит, а
будет твоей женой.. Я кутил всю ночь, прикинулся пьяным, оставил в шинке
все крымское золото, а споил с ног и своего товарища Бурульку, и Варку, и
ее племянниц, и после полуночи поехал домой; я подождал немного в долине,
недалеко от балки (оврага), Татьяны; она скоро приехала ко мне на
Бурулькиной лошади и в его кобеняке; мы поскакали и к утру были на площади
у подмостков, где гулял неверный татарин, нахваляясь на твою крещеную
голову. Что было после, ты сам знаешь. Эх, бедняжка! Вишь, как ее
вытянуло! Жаль!.. Веселая была Татьяна!
- Зачем же теперь ты здесь? Что ты делал с нею?
- А что ж? Разве грех помочь христианской душе? Покойница хоть была
баба, да все-таки христианка. Видит бог, как жалко мне стало, когда
погнали ее хлопцы вон из Сечи, хоть я и смеялся над нею с другими и тюкал
из политики, как на бешеную собаку. Хорошо еще, что на Сечи было много
знакомых покойнице между молодыми казаками, те ее кое-как защитили:
окружат, будто толкают, а сами все дальше да дальше выводят из Сечи, а то
старики уколотили бы ее в смерть Сначала бедная Татьяна шла пошатываясь,
спотыкалась немного, отдувалась на стороны, ворочая головою, будто
человек, только что вынырнувший из воды, а потом ничего, обошлась,
попривыкла; кого и сама толкает, кого ругает, кому язык покажет, так что
всех развеселила. Вывели мы ее за ворота Сечи и сказали. "Убирайся теперь
на все четыре стороны, теперь твоя воля".
- Вот вам за труды, - сказала Татьяна и плюнула нам почти в глаза и
побежала в степь.
Из политики нельзя никому было провожать ее, да притом все торопились
на площадь узнать, что там делается. А когда я увидел, что дело пошло
хорошо и _тебя повели венчать с Мариною, то и подумал: теперь Чайковскому
и черт не брат, разве одна с ним беда будет - что баба повиснет на шее, а
теперь, пока народ шумит и толпится возле церкви, меня никто не заметит,
поеду, проведаю Татьяну, сел на коня, махнул по свежему следу, как собака
за зайцем - и нашел ее здесь.
- Мертвую?
- Как бы не мертвую! Живехонькую! Лучше бы мертвую застал, а то сидит
на траве, задумалась и смотрит на медный дукат, что висел у ней на шее
вместе с крестиком.
- Здравствуй, Татьяна! - сказал я. - Ждала меня?
- Здравствуй, Никита, - отвечала она, - и не думала ждать!
- Вот тебе и раз! Зачем ты сидишь тут, дурная баба?
- Бежала, Никита, - говорит она, - устала, очень устала, ноги
подкосились, села отдохнуть А ты зачем тут ездишь, дурной казак?
- Вольному казаку никто не запретит ездить, где ему хочется. Я приехал
тебя проведать, моя уточка, да привез тебе хорошую весточку: наш Алексей
жив, здоров и тебе кланяется.
- Неужели? - закричала она - Вы отняли его у кошевого?.. Ай да молодцы
запорожцы! Расскажи же поскорее, как это было
И где взялась сила у покойницы! Прежде ни жива ни мертва сидела, а то
бойко вскочила на ноги, схватила за повода коня и кричит: "Рассказывай!" Я
рассказывал ей все как было; оставил, говорю, их в церкви... Гляжу:
выпустила Татьяна из рук повода, побледнела, опустила руки, вытянулась и
смотрит на меня страшно, будто съесть хочет, а сама смеется...
- Что с тобой? - спросил я
- А! Старый дурень, - сказала она, - ты мне такие вести носишь?. Мой
милый, мой Алексей венчается с другою а ты зачем здесь? Слушай песню:
Ты думаешь, дурню,
Что я тебя люблю,
А я тебя, дурню,
Словами голублю!
Понимаешь, Никита?.. Я думала, он умер Жаль было, душа, болела, только
и радовалась, что ни ей,_ ни мне не достался! А теперь.. у!.. свадьба!..
свечи, гроб!.. Слышишь!.. поют!..
Жук гуде,
Свадьба буде...
Слышишь? Пойдем!
Тут она залилась слезами, а я догадался, что кругом •дурак, что она
тебя, Алексей, любила, а меня голубила словами, и, право, горько стало, не
от того, прах ее возьми, чтоб я любил ее, как там паны любятся в Польше, а
с досады, что баба, да еще молодая, проводила меня. Лях не проводил,
татарин не проводил, а провела баба!.. Приснится, так перекрестишься!..
Немного поплакав, Татьяна заговорила со мною, да я ничего уже не понял, то
кланялась тебе, то целовала крестик и медный дукат на шее, но, глядя на
дукат, вспоминала свою матушку, просила у нее благословения, потом за пела
свадебную песню . затянула высоко-высоко, я уж было и заслушался, вдруг
остановилась, будто кто ей рот зажал рукою, и повалилась на землю, я к ней
- не дышит, глаза открыты и не двигаются Что будешь делать?.. Вспомнил я,
что в прошлом году в походе почти такая притча случилась с моим гнедком,
совсем издыхал конь и ноги откидал; присоветовали люди пустить степную
кровь - он и ожил. Не было со мною ланцета, я взял нож и кинул Татьяне
степную кровь, как пошла кровь порядочно, гляжу, вздохнула Татьяна, повела
глазами, посмотрела на меня и шепчет: "Про щай, Никита, кланяйся Алексею..
Да сними с моеи шеи и отдай ему этот медный дукат, в нем, говорят, много
силы, он..." -_ да и не договорила... Богу душу отдала. Я уже и тру ее
суконкою и водки лью в рот, ничто не помогает, холодна, как лед qot что!
- Бедная Татьяна! - сказал Алексей. - Царство ей небесное, добрая была
душа! Что же ты, Никита, станешь делать?
- Вырою саблею яму, прочитаю молитву да и похороню небогу (сердечную).
- И я помогу тебе
- А куда вы едете? - спросил Никита.
- На зимовник Касьяна
- Вот же что я тебе скажу: поезжай ты с женою своею дорогою, дорога
тебе еще далекая: дай бог засветло добраться, не заморивши коней; а как со
мною еще простоишь час другой, то придется заночевать в поле; казаку-то в
поле ночевать - здоровья набираться, да ты не один, с тобою такая птица,
что подчас и росы боится. Поезжай, брате Алексею, пусть я один похороню
Татьяну, у тебе есть теперь о чем заботиться. Прощай, Алексею! Да возьми
дукат, что тебе отказала Татьяна.
- Бог с ним! Что она мне была? Ровно ничего. Зачем же я возьму дукат?
- Отдай его мне, Никита, - сказала Марина, - она _мне родная, она
любила моего Алексея, я буду носить ее подарок. Ты мне отдаешь его,
Алексей?
- Бери, коли тебе хочется, мое золото, - говорил Алексей, надевая на
шею Марины снурок с медною татарскою или турецкою монетою и глядя ей в
очи, полные слез.
- Вишь, какие горлицы! - почти закричал Никита- Не пристало вам быть
подле мертвого, убирайтесь отсюда! Прощайте!Да хранит вас бог и покроет от
напастей святая наша Покрова_!
Алексей и Марина простились с Никитой и быстро поскакали по степи,
будто убегая от страшного зрелища смерти. Никита вынул из ножен саблю,
перекрестился и начал рыть могилу, напевая вполголоса:
Ветер веет, трава шумит,
В степи лежит казак убит,
Не для него ветер веет,
Не длянего солнце греет,
На голову, покрытую
Зеленою ракитою,
Уж сел ворон, шумно крячет,
А верный конь у ног плачет
"Не кушанье, не мед готовь
Мне, матушка, а домик нов,
В нем три доски сосновые,
Четвертая кленовая!.."
II
Ой, гоп по вечерi
Замикайте, дiти, дверi,
А ти, стара, не журись,
Та до мене прихились.
Т. Шевченко_
А девушке в семнадцать лет
Какая шапка не пристанет!
А Пушкин_
И теперь, проезжая херсонские степи, вы часто можете видеть подобие
запорожских зимовников, или хуторов, на которых жили женатые запорожцы. Та
же ограда из камня, довольно неровная, потому что круглые валуны булыжника
всегда неохотно ложатся друг подле друга и оставляют между собой
отверстия, которые теперь иногда замазывают поселяне глиною: в старину они
служили вместо амбразур; из них житель зимовника часто высматривал на
степи друга и недруга и, в случае надобности, посылал недругу меткую пулю;
и теперь подобная огорожа часто украшается сверху густым венком из сухих
ветвей колючего степного терновника, что в старину было непременным
условием, и теперь многие избы сложены из камней, покрыты соломою или
грубыми стволами степного бурьяна. Словом, кто видел полудикий херсонский
хуторок, тот может иметь понятие о наружности зимовников запорожцев;
только те часто бывали обширнее и в своей каменной ограде заключали или
могли заключать все хозяйство, даже скирды хлеба и стада.
Уж был вечер, когда Чайковский с своею женою приехали на зимовник
Касьяна и остановились у ворот. Казалось, нет в нем ни одной живой души.
Словно крутая батарея стоял зимовник, обведенный высокою каменною стеною,
часто утыканною сверху терновником; только собаки, почуя чужих, заливались
за оградой.
-Отвори, дядюшка Касьян! - закричала Марина.
- Молчи, - сказал Алексей, - кто так говорит, да еще ночью, с
запорожцем! Беду накличешь, слышь?
Точно, кто-то подошел изнутри к ограде; стая воробьев, дремавших на
терновнике, вспорхнула; тихо щелкнул ружейный курок...
- Пугу, пугу! - закричал Алексей, приложив воронкою ко рту кулак.
- Пугу? - вопросительно пропел таинственный, невидимый голос за
оградою.
- Казак с Лугу, - отвечал Алексей.
- И давно бы так! - сказал голос. - Хлопцы, отворяйте ворота, а коней
повешайте там, где и наши (привяжите к яслям). Милости просим до хаты.
- Ваши головы, пане отамане и товариство, - говорил Алексей, входя с
Мариною в хату.
- И мы ваши головы, ваши головы!.. Прошу сидаты, - отвечал хозяин. -
Откуда бог несет? Хлопцы, дайте меду!. С дороги не худо выпить .
- А ты и не узнал меня, дядюшка Касьян? - сказала хозяину Марина.
- Так и есть! Он! Пари держу, что ты кричал у ворот, как баба. От тебя
только и может это статься.
- Отгадал, дядюшка.
- Благодари бога, что с тобой разумный товарищ и знает все наши
поведенции, а то недалеко было бы тебе попробовать пули.
- За что?
- Еще и за что? Пожил на Сечи хоть немного, а ума ни крошки не
набрался! Всякого народу бродит по степи: коли кто не откликнется
по-нашему, так и не наш, а коли ночью ходит, так и неприятель, бей его,
пока он тебя не убил. Благодари своего товарища...
- Он мне не товарищ, а муж, дядюшка Касьян.
Старый Касьян молча уставил глаза на Марину, как бы не понимая, что
должно ему делать, смеяться или сердиться за такую нелепую шутку, и пришел
в ужас, когда Чайковский растолковал ему, в чем дело.
- Ах ты окаянная! - сурово говорил Касьян - Так ты провела мою седую
чуприну (чуб), как теленка?.. Счастье ваше, что вы у меня в хате и отдали
мне свои головы, а то я ведь сердит, очень сердит. Верно, все вы созданы
для обмана... Как умерла покойница жена, вот и подумал: все кончено,
отдыхай, Касьян, на старости: уж никто тебя больше не станет обманывать -
а тут нашлась другая . И не знал и не ведал, привязалась бог весть откуда
на дороге и в круглые дураки записала. Срам подумать... Господи
многомилостивый, - продолжал грустно Касьян, набожно смотря на образа, -
прости мне, старому дурню, мое согрешение... За два дуката провел было я в
родную Сечь страшного неприятеля, хуже ляха и татарина, злее турецкой чумы
и крымской лихорадки... провел было окаянную бабу! Не знал я, господи, что
оно такое, ей-богу, не знал... вот тебе крест!.. - Касьян перекрестился.
После молитвы Касьян успокоился. Марина начала у него просить прощения.
- Бог с тобою, я на тебя не сержусь; на себя сержусь я, что оплошал...
Ну, да было, что было, верно, так богу угодно, прошло - и я забуду...
Теперь мое дело уважать тебя: ты еси жена славного запорожца Чайковского;
наш кошевой вас поважает и не забыл меня, старика: отправил ко мне в
гости; спасибо ему, живите у меня, пока не соскучитесь. Вот вам мое слово.
Алексей и Марина бросились обнимать Касьяна.
- Полно, полно, дети! Вы задушите старика, - говорил Касьян, отирая
слезы, - вы добрый народ, бог вас возьми!.. Были и у меня дети, была
жена.. Нет детей, нет сыновей: один утонул под Азовом, другого сожгли
ляхи, а третьего конь убил, свой конь... добрый был конь, а убил сына!..
Ни за что ни про что пропал человек!.. Вот пятый год жена умерла... и я
один доживаю век с хлопцами... Спасибо вам, что приехали.
- Да ты, кажется, Касьян, не любил жены? - спросила Марина.
- Кто тебе сказал? Может, не любил, а может, и любил. Не все правда,
что говорится, не все золото, что блестит... Не любил! А какой же нечистый
заставил бы меня жениться?.. Я не пан какой, меня никто не присилует
против воли!.. А, много говорить, да нечего слушать, - сказал весело
Касьян, махнув рукою, - вы, я чай, голодны с дороги. Гей! Кухарь, изготовь
нам вечерю;_ у меня гости, я помолодел двадцатью годами, ей-богу!.. Вари
до молока тетерю да мамалыгу до масла, а хлопцы пускай заварят знаменитую
варенуху! Извините, паны; вы, гетманцы, привыкли к вареникам, галушкам,
панпушкам, буханцам и всяким лакомствам, а наши степные запорожские
кушанья просты.
- Мы и сами, батьку, запорожцы, - сказал Чайковский.
- Добре, добре! Вот спасибо за правду. Зови меня, сынку, батьком; давно
я не слышал этого имени... ей-богу, давно, мои дети!
Теперь многие, даже из моих земляков, очень хорошо знают и
страсбургский пирог, и лимбургский сыр, и пьемонтские трюфели, и много
других тому подобных вещей, правда, очень приятных - и, пари держу, станут
в тупик при словах "тетеря", "мамалыга", "варенуха". Это старина! - скажут
мне в ответ. Согласен; но мы знаем малейшие привычки древних греков и
римлян, знаем, что последние любили жарить ветчину с медом и финиками, или
что, пресытясь вкусным столом, они, pour la bonne bouche, кушали иногда
живых рыбок. Зачем же презирать родную старину? Впрочем, я не обременю вас
подробностями и скажу в коротких словах, что "тетеря" была род жидкой каши
из ржаной муки, на воде, молоке или на чем кто любил, "мамалыга" - род
пудинга из маисовой муки: ее едят, пока горяча, с свежим коровьим маслом и
разрезывают ниткою; а "варенуха" - вареное вино с сухими плодами и пряными
кореньями, нечто вроде глинтвейна.
За ужином старик Касьян развеселился и обещал, если чрез неделю не
будет никаких вестей из Сечи, сам съездить в Лубны к полковнику Ивану и во
что бы ни стало добиться от него ответа.
- А теперь выпьем еще по чарке варенухи, - продолжал Касьян, - да с
дороги, может, кому и спать пора. - При этом он мигнул на Марину седым
усом, прищуря левый глаз Марина покраснела.
- Вам никто не помешает спать, - говорил Касьян, - я вам отведу
светелку моей покойницы; теперь хоть и с богом, почивайте, дети, на
здоровье. Да нет, погодите.
Касьян вышел и скоро возвратился, держа в руках железный ключ, и,
отдавая его Марине, сказал - Вот это ключ от скрыни (сундука), которая
стоит в вашей светелке: отопри ее и принаряжайся как знаешь: там лежат
наряды моей покойной жены, у нее были добрые наряды, и парчи много, и
всякой всячины - не стыдно надеть полковничьей дочери.
- Не нужно, батьку; к чему ей? - говорил Алексей.
- Я и так привыкла, мне и так хорошо, - сказала
Марина.
- Молчите, дети! - вскрикнул Касьян. -В чужой монастырь со своим
уставом не ходят; за мою хлеб-соль да еще станете спорить со мною!.. Разве
мне будет весело смотреть, что у меня в гостях жена войскового нашего
писаря ходит не в своей шкуре, переряженная, словно пьяный гость на
свадьбе? Разве пристало христианке ходить в человеческом (мужском) платье,
как поганой татарке, когда бог дал ей особое платье, законное платье? Нет,
дочко, распоряжайся всем, что найдешь в сундуке; оно твое; на что оно мне?
Не сдурею под старость, не стану носить ваших юбок! Все равно пропадет,
моль съест... И не думайте мне перечить: завтра чтоб я не видел на твоей
жене, Алексей, казацкого убранства; не то с зимовника сгоню! Ну, прощай!
До завтра!
Наутро Марина чудно была хороша в новом наряде: плахта и запаска ярких
цветов, перехваченные по талье красным шелковым поясом, прелестно
обозначали ее стройный стан; под тонкою белою, вышитою шелком рубашкою
вольно дрожала, волновалась крутая грудь; на голове был надет черный
бархатный кораблик (род шапочки). На плечи накинула Марина легкий кунтуш
из зеленого атласа, обшитый золотым позументом, посмотрелась в
металлическое зеркальце, прибитое снутри на крышке сундука, и покраснела
от удовольствия.
- Какая пышная пани! - сказал Алексей, крепко обнимая и целуя свою
жену.
- Ей-богу, так! Вот так! - говорил Касьян, входя в светлицу. - Господи,
какая красавица! И казачком ты была прехорошенькая, а казачкою вдвое
похорошела!..
III
Не спи, казак, во тьме ночной:
Чеченец ходит за рекой!..
А. Пушкин_
Ждали неделю - нет вестей; прождали еще два дня, и Касьян поехал в
Лубны; выбрал доброго коня и легкое вооружение, то есть саблю да пару
пистолетов, в гаман (кисет) насыпал мелкоизрезанных корешков роменского
тютюну (табака), положил кусок стали, новый кремень и сухого трута,
привязал за седлом небольшой мешочек поджареного в масле пшена и поехал.
Сборы запорожца недолги.
Теперь вы спокойно едете запорожскими степями по гладким широким
дорогам, которые, в сухую погоду, лучше и покойнее всех шоссе в мире; вас
беспокоят разве суслики, шныряющие беспрестанно поперек дороги, или
великаны овода, которые, наскучив сновать на жару над лошадьми, залетают
под тень коляски и, монотонно жужжа, садятся вам на нос. А в прежние
времена не то было: эти степи, никому не принадлежавшие, служили ареною
беспрестанным боевым схваткам; тут наездничали, молодечествовали полудикие
народы; в каждом овраге надобно было опасаться засады, в каждом кусте
ракиты можно было подозревать скрытого врага, который, как змея ползая
между травою, смотрит на вас зоркими очами и в тишине натягивает меткий
лук или ведет за вами верное дуло винтовки, выжидая удобной минуты
спустить курок.
Первый день Касьян ехал довольно весело, беззаботно, напевал под нос
песенки, разговаривал с конем, иногда срывал молодые побеги катрану
(дикого хрена), очень спокойно опускал поводья, аккуратно сдирал кожу с
побега и ел, приговаривая: "Хороший катран; не дураки лошади, что так его
любят..." К ночи Касьян, как опытный казак, принял свои меры: въехал в
глубокую долину, ослабил немного подпруги и пустил коня пастись, но
привязал наперед конец длинного ременного повода (чумбура) к своей руке,
раскинул на траве бурку из овечьей шерсти, из предосторожности, чтоб не
подползла какая гадина, особливо тарантул, который по инстинкту боится
овечьей шерсти, даже овечьего запаха, будто зная, что овцы очень любят
кушать его собратий, и тихо вздремнул, даже не куря трубки, чтоб дымом не
накликать беды на свою голову. Перед светом Касьян был уже на коне; но на
этот раз что-то его беспокоило: часто он озирался, часто всматривался
вдаль, часто, остановясь против ветра, расширял ноздри, нюхал воздух и
пристально посматривал на росистую траву: видно было, что его душа чуяла
недоброе. А кругом все было чисто, тихо; весело всходило солнышко; добрый
конь схватывал мимоходом цветистые верхушки трав и прыскал, когда роса
попадала ему в ноздри.
Касьян увидел в стороне измятую траву, слез с лошади, долго
рассматривал траву, ворча "Так и есть, я так и думал", потом припал ухом к
земле, послушал немного, сел на лошадь и, повороти ее круто налево,
помчался, как стрела. Проскакав несколько верст, Касьян опять поехал по
первому направлению довольно спокойно и около полудня только своротил
направо и снова начал беспокойно оглядываться по сторонам. Уже вечерело,
до Днепра оставалось недалеко, доброй езды до ночи - не больше, когда
Касьян, ехавший крупною рысью, вдруг остановился, будто окаменел на месте,
прилег на шею коня и внимательно смотрел на далекий, чуть видимый вдали
курган. "Они! - сказал Касьян, слезая с коня и ведя его в поводу - Они,
проклятые крымцы! Наши никогда по три человека не взъезжают на курган, у
нас один видит за троих, да теперь и гетманцам заказано кучкою въезжать
для надзора Как бы поспеть вовремя!" Спустясь в длинный, глубокий овраг,
может быть, бывший когда-нибудь руслом речки, впадавшей в Днепр, Касьян
поехал вдоль оврага ровным шагом, но, сделав несколько верст, из
предосторожности слез с коня, вышел, пригнувшись, из оврага, и, увидя
невдалеке...
