Аркадий и Борис Стругацкий. Сказка о тройке
страница №5
...бапо-настоящему стала главной, первоочередной задачей всей борьбы, а ведь
если она, наша чудесная, талантливая молодежь, и дальше будет так мало
бороться, то в этой борьбе у нее останется немного шансов стать настоящей
борющейся молодежью, всегда занятой борьбой за то, чтобы сделаться
настоящим борцом, который борется за то, чтобы борьба...
Плезиозавра мы увидели еще издали - нечто похожее на ручку от зонтика
торчало из воды в двух километрах от берега. Я подвел машину к пляжу и
остановился. Фарфуркис все еще боролся с грамматикой во имя борьбы за
борющуюся молодежь, а Хлебовводов уже стремительно выбросился из машины и
распахнул дверцу рядом с Лавром Федотовичем. Однако Лавр Федотович
выходить не пожелал. Он благосклонно посмотрел на Хлебовводова и сообщил,
что в озере - вода, что заседание выездной сессии Тройки он объявляет
открытым и что слово предоставляется товарищу Зубо.
Комиссия расположилась на травке рядом с автомобилем, настроение у
всех было какое-то нерабочее. Фарфуркис расстегнулся, а я и вовсе снял
рубашку, чтобы не терять случая подзагореть. Комендант, поминутно нарушая
инструкцию, принялся отбарабанивать анкету плезиозавра по кличке Лизавета,
никто его не слушал, Лавр Федотович задумчиво разглядывал озеро перед
собой, словно бы прикидывая, нужно ли оно народу, а Хлебовводов вполголоса
рассказывал Фарфуркису, как он работал председателем колхоза имени Театра
Музкомедии и получал по пятнадцать поросят от свиноматки. В двадцати шагах
от нас шелестели овсы, на дальних лугах бродили коровы, и уклон в
сельскохозяйственную тематику представлялся вполне извинительным.
Когда комендант зачитал краткую сущность плезиозавра, Хлебовводов
сделал ценное замечание: ящур - опасная болезнь скота, заявил он, и можно
только удивляться, что здесь он плавает на свободе. Некоторое время мы с
Фарфуркисом лениво втолковывали ему, что ящур - это одно, а ящер - это
совсем другое. Хлебовводов, однако, стоял на своем, ссылаясь на журнал
"Огонек", где совершенно точно и неоднократно упоминался какой-то
ископаемый ящур. "Вы меня не собьете, - говорил он. - Я человек
начитанный, хотя и без высшего образования." Фарфуркис, не чувствуя себя
достаточно компетентным, отступился, я же продолжал спорить, пока
Хлебовводов не предложил позвать сюда плезиозавра и спросит его самого.
"Он говорить не умеет", - сообщил комендант, присевший рядом с нами на
корточки. "Ничего, разберемся, - возразил Хлебовводов. - Все равно же
полагается его вызвать, так хоть польза какая-то будет".
- Гррм, - сказал Лавр Федотович. - Вопросы к докладчику имеются? Нет
вопросов? Вызовите дело, товарищ Зубо.
Комендант вскочил и заметался по берегу. Сначала он сорванным голосом
кричал: "Лизка! Лизка!" Но, поскольку плезиозавр, по-видимому, ничего не
слышал, комендант сорвал с себя пиджак и принялся размахивать им, как
потерпевший кораблекрушение при виде паруса на горизонте. Лизка не
подавала никаких признаков жизни. "Спит, - с отчаянием сказал комендант. -
Окуней наглоталась и спит..." Он еще немного побегал и помахал, а потом
попросил меня погудеть. Я принялся гудеть. Лавр Федотович, высунувшись
через борт, глядел на плезиозавра в бинокль. Я гудел минуты две, а потом
сказал, что хватит, - нечего аккумуляторы подсаживать, - дело казалось мне
безнадежным.
- Товарищ Зубо, - не опуская бинокля, произнес Лавр Федотович. -
Почему вызванное дело не реагирует?
Комендант побледнел и не нашелся, что сказать.
- Хромает у вас в хозяйстве дисциплинка, - подал голос Хлебовводов. -
Подраспустили подчиненных.
Комендант рванул на себе рубашку и разинул безмолвный рот.
- Ситуация чревата подрывом авторитета, - сокрушенно заметил
Фарфуркис. - Спать нужно ночью, а днем нужно работать.
Комендант в отчаянии принялся раздеваться. Действительно, иного
выхода у него не было. Хлебовводов и Фарфуркис висели над ним, сверкая
оскаленными клыками, а Лавр Федотович уже давно начал медленно
поворачивать голову в его сторону. Я спросил коменданта, умеет ли он
плавать. Выяснилось, что нет, не умеет, но это ему все равно. "Ничего, -
кровожадно сказал Хлебовводов. - На дутом авторитете выплывет." Я
осторожно высказал сомнение в целесообразности предпринимаемых действий.
Комендант, несомненно, утонет, сказал я, и есть ли необходимость в том,
чтобы Тройка брала на себя несвойственные ей функции, подменяя собой
станцию спасения на водах. Кроме того, напомнил я, в случае утонутия
коменданта задача все равно останется невыполненной, и логика событий под-
сказывает нам, что тогда плыть придется либо Фарфуркису, либо
Хлебовводову.
Фарфуркис возразил на это, что вызов дела является функцией и
прерогативой представителя местной администрации, а за отсутствием
такового - функцией научного консультанта, так что мои слова он
рассматривает как выпад и как попытку валить с больной головы на здоровую.
Я заявил в ответ, что здесь и сейчас я выступаю не столько в качестве
научного консультанта, сколько в качестве водителя казенного автомобиля,
от коего не имею права удаляться далее чем на двадцать шагов... "Вам
следовало бы помнить приложение к Правилам движения по улицам и дорогам, -
заметил я укоризненно, ничем особенно не рискуя. - А именно - параграф
двадцать первый такового".
Наступило тягостное молчание. Черная ручка от зонтика по-прежнему
неподвижно маячила на горизонте. Все с трепетом следили, как медленно,
словно трехствольная орудийная башня линейного крейсера, поворачивается в
нашу сторону голова Лавра Федотовича. Все мы были на одном плоту, и никому
из нас не хотелось залпа.
- Господом нашим... - не выдержал комендант. Он уже стоял на коленях
в одном белье. - Спасителем Иисусом Христом!.. Не боюсь я плыть и утонуть
не боюсь!.. Но ей-то что, Лизке-то... У ей хайло, что твои ворота!..
Глотка у ей, что твое метро! Она не меня, она корову может сглотнуть, как
семечку!.. Спросонья-то...
- В конце концов, - несколько нервничая, произнес Фарфуркис, - зачем
нам ее звать? В конце концов, и отсюда видно, что никакого интереса она не
представляет. Я предлагаю ее рационализировать и за ненадобностью
списать...
- Списать ее, заразу! - радостно подхватил Хлебовводов. - Корову она
может сглотнуть, подумаешь! Тоже мне, сенсация! Корову и я могу сглотнуть,
а ты вот от этой коровы добейся... пятнадцать поросят, понимаешь, добейся,
вот это работа!
Лавр Федотович наконец развернул главный калибр. Однако вместо дикой
орды враждующих индивидуумов, вместо гнезда кипения противоречивых
страстей, вместо недисциплинированных, подрывающих авторитет Тройки,
пауков в банке, он обнаружил перед собою, в перекрестии прицела,
сплоченный рабочий коллектив, исполненных энтузиазма и делового рвения
сотрудников, горящих единым стремлением: списать заразу Лизку и тут же
перейти к следующему вопросу. Залпа не последовало. Орудийная башня
развернулась в обратном направлении, и чудовищные жерла отыскали на
горизонте ничего не подозревающую ручку от зонтика.
- Народ... - донеслось из боевой рубки. - Народ смотрит вдаль. Эти
плезиозавры народу...
- Не нужны! - выпалил Хлебовводов из малого калибра - и промазал.
Выяснилось, что эти плезиозавры нужны народу позарез, что отдельные
члены Тройки утратили чувство перспективы, что отдельные коменданты,
видимо, забыли, чей хлеб они едят, что отдельные представители нашей
славной научной интеллигенции обнаруживают склонность смотреть на мир
через черное стекло и что, наконец, дело номер восемь впредь до выяснения
должно быть отложено и пересмотрено позже - в один из зимних месяцев,
когда до него можно будет добраться по льду. Других предложений не было,
вопросов к докладчику - тем более. На том и порешили.
- Перейдем к следующему вопросу, - объявил Лавр Федотович, и
действительные члены Тройки, толкаясь и выдирая друг у друга клочья
шерсти, устремились к заднему сиденью. Комендант торопливо одевался,
бормоча: "Я же тебе это припомню... Лучшие же куски отдавал... Как дочь
родную... Скотина водоплавающая..."
Затем мы двинулись дальше по проселочной дороге, ведущей вдоль берега
озера. Дорога была страшненькая, и я возносил хвалу небесам, что лето
стоит сухое, иначе тут бы нам был и конец. Однако хвалил я небеса
преждевременно, потому что по мере приближения к болоту дорога все чаще
обнаруживала тенденцию к исчезновению и к превращению в две поросшие
осокой сырые рытвины. Я врубил демультипликатор и прикидывал физические
возможности своих спутников. Было совершенно ясно, что от толстого,
дряблого Фарфуркиса проку будет немного. Хлебовводов выглядел мужиком
жилистым, но непонятно было, оправился ли он в достаточной степени после
желудочного удара. Лавр же Федотович вряд ли даже соизволит вылезти из
машины. Так что действовать в случае чего придется мне с комендантом,
потому что Эдик не станет себя, наверное, обнаруживать ради того только,
чтобы вытолкнуть из грязи девятисоткилограммовую машину с грузным
Вунюковым на борту.
Пессимистические размышления мои были прерваны появлением впереди
гигантской черной лужи. Это не была патриархальная буколическая лужа типа
миргородской, всеми изъезженная и ко всему притерпевшаяся. Это не была
также и мутная глинистая урбанистическая лужа, лениво и злорадно
расплывшаяся среди неубранных куч строительного мусора. Это было спокойное
и хладнокровное, зловещее в своем спокойствии мрачное образование,
небрежно, но основательно расположившееся между двумя рядами хилой
осиновой поросли, - загадочное, словно глаз Сфинкса, коварное, словно
царица Тамара, наводящее на кошмарные мысли о бездне, набитой затонувшими
грузовиками. Я резко затормозил и сказал:
- Все, приехали.
- Грррм, - произнес Лавр Федотович. - Товарищ Зубо, доложите дело.
В наступившей тишине было слышно, как колеблется комендант. До болота
было еще довольно далеко, но комендант тоже видел лужу и тоже не видел
выхода. Он покорно вздохнул и зашелестел бумагами.
- Дело номер тридцать восьмое, - прочитал он. - Фамилия: прочерк.
Имя: прочерк. Отчество: прочерк. Название: Коровье Вязло...
- Минуточку! - прервал его Фарфуркис встревоженно. - Слушайте!
Он поднял палец и застыл. Мы прислушались и услышали. Где-то
далеко-далеко победно запели серебряные трубы. Множественный звук этот
пульсировал, нарастал и словно бы приближался. Кровь застыла у нас в
жилах. Это трубили комары, и притом не все, а пока только командиры рот
или даже только командиры батальонов и выше. И таинственным внутренним
взором зверя, попавшего в ловушку, мы увидели вокруг себя гектары и
гектары топкой грязи, поросшие редкой осокой, покрытые слежавшимися слоями
прелых листьев, с торчащими гнилыми сучьями, и все это под сенью
болезненно тощих осин, и на всех этих гектарах, на каждом квадратном
сантиметре - отряды поджарых рыжеватых каннибалов, лютых, изголодавшихся,
самоотверженных.
- Лавр Федотович! - пролепетал Хлебовводов. - Комары!
- Есть предложение! - нервно закричал Фарфуркис. - Отложить
рассмотрение данного дела до октября... нет, до декабря месяца!
- Грррм, - произнес Лавр Федотович с удивлением. - Народ не
понимает...
Воздух вокруг нас вдруг наполнился движением. Хлебовводов взвизгнул и
изо всех сил ударил себя по физиономии. Фарфуркис ответил ему тем же. Лавр
Федотович начал медленно и с изумлением поворачиваться, и тут свершилось
невозможное: огромный рыжий пират четко, как на смотру, пал Лавру
Федотовичу на чело и с ходу, не примериваясь, вонзил в него свою шпагу по
самые глаза. Лавр Федотович отшатнулся. Он был потрясен, он не понимал, он
не верил... И началось.
Мотая головой, как лошадь, отмахиваясь локтями, я принялся
разворачивать автомобиль на узком пространстве между зарослями осинника.
Справа от меня возмущенно рычал и ворочался Лавр Федотович, а с заднего
сиденья доносилась такая буря аплодисментов, словно разгоряченная компания
уланов и лейб-гусаров предавалась там взаимооскорблению действием.
К тому моменту, когда я закончил разворот, я уже распух. У меня было
такое ощущение, что уши мои превратились в горящие оладьи, щеки - в
караваи, а на лбу взошли многочисленные рога. "Вперед! - кричали на меня
со всех сторон.
- Назад!.. Газу!.. Да подтолкните же его кто-нибудь!.. Я вас под суд
отдам, товарищ Привалов!.." Двигатель ревел, клочья грязи летели во все
стороны, машина прыгала, как кенгуру, но скорость была мала, отвратительно
мала, а наперерез с бесчисленных аэродромов снимались все новые и новые
эскадрильи, эскадры, армады. Преимущество противника в воздухе было
подавляющим. Все, кроме меня, остервенело занимались самокритикой,
переходящей в самоистязание. Я же не мог оторвать рук от баранки, я не мог
даже отбиваться ногами, у меня оставалась свободной только одна нога, и ею
я бешено чесал все, до чего мог дотянуться.
Потом наконец мы вырвались из зарослей осинника обратно на берег
озера. Дорога сделалась получше и шла в гору. В лицо мне ударил тугой
ветер. Я остановил машину. Я перевел дух и стал чесаться. Я чесался с
упоением, я никак не мог перестать, а когда все-таки перестал, то
обнаружил, что Тройка доедает коменданта. Комендант был обвинен в
подготовке и осуществлении террористического акта, ему предъявили счет за
каждую выпитую из членов Тройки каплю крови, и он оплатил этот счет
сполна. То, что оставалось от коменданта к моменту, когда я вновь обрел
способность видеть, слышать и думать, не могло уже, собственно, называться
комендантом как таковым: две-три обглоданные кости, опустошенный взгляд и
слабое бормотание: "Господом богом... Иисусом, Спасителем нашим..."
- Товарищ Зубо, - произнес наконец Лавр Федотович, - почему вы
прекратили зачитывать дело? Продолжайте докладывать.
Комендант принялся трясущимися руками собирать разбросанные по машине
листки.
- Зачитайте непосредственно краткую сущность необъясненности, -
приказал Лавр Федотович.
Комендант, всхлипнув в последний раз, прерывающимся голосом прочел:
- Обширное болото, из недр которого время от времени доносятся
ухающие и ахающие звуки.
- Ну? - сказал Хлебовводов. - Дальше что?
- Дальше ничего. Все.
- Как так - все? - плачуще возопил Хлебовводов. - Убили меня!
Зарезали! И для ради чего? Звуки ахающие... Ты зачем нас сюда привезли,
террорист? Ты это нас ухающие звуки слушать привезли? За что же мы кровь
проливали? Ты посмотрите на меня - как я теперь в гостинице появлюсь? Ты
же мой авторитет на всю жизнь подорвали! Я же тебя сгною так, что от тебя
ни аханья, ни уханья не останется!
- Грррм, - сказал Лавр Федотович, и Хлебовводов замолчал. Глаза его
выкатились, он с видом тихого идиота медленно обводил дрожащим пальцем
огромную красную припухлость у себя на лбу.
- Есть предложение, - продолжал Лавр Федотович. - Ввиду представления
собой делом номер тридцать восемь под названием Коровье Вязло
исключительной опасности для народа подвергнуть названное дело высшей мере
рационализации, а именно признать названное необъясненное явление
иррациональным, трансцендентным, а следовательно, реально не существующим,
и как таковое исключить навсегда из памяти народа, то есть из
географических и топографических карт.
Хлебовводов и Фарфуркис бешено захлопали в ладоши. Лавр Федотович
извлек из-под сиденья свой портфель и положил его плашмя к себе на колени.
- Акт! - воззвал он.
На портфель лег акт о высшей мере.
- Подписи!!
На акт пали необходимые подписи.
- ПЕЧАТЬ!!!
Лязгнула дверца сейфа, волной накатила канцелярская затхлость, и
перед Лавром Федотовичем возникла Большая Круглая Печать. Лавр Федотович
взял ее обеими руками, занес над актом и с силой опустил. Мрачная тень
прошла по небу, автомобиль слегка присел на рессорах. Лавр Федотович убрал
портфель под сиденье и продолжал:
- Коменданту Колонии товарищу Зубо за безответственное содержание в
Колонии иррационального, трансцендентного, а следовательно, реально не
существующего болота Коровье Взяло, а также за необеспечение безопасности
работы Тройки объявить строгий выговор, но без занесения. Есть еще
предложения?
Слегка повредившийся от треволнений Хлебовводов внес предложение
приговорить коменданта Зубо к расстрелу с конфискацией имущества и с
поражением родственников в правах на двенадцать лет. Однако Фарфуркис
слабым голосом возразил, что такой меры социальной защиты Тройка применить
не вправе, что у него, Фарфуркиса, есть сильное желание подать на
коменданта в суд, но что в конечном счете он, Фарфуркис, полностью
поддерживает Лавра Федотовича.
- Следующий, - произнес Лавр Федотович. - Что у нас сегодня еще,
товарищ Зубо?
- Заколдованное место, - убито сказал комендант. - Недалеко отсюда,
километров пять.
- Комары? - осведомился Лавр Федотович.
- Христом богом... - сказал комендант. - Спасителем нашим... Нету их
там. Муравьи разве что...
- Хорошо, - констатировал Лавр Федотович. - Осы? Пчелы? - продолжал
он, обнаруживая высокую прозорливость и неусыпную заботу о народе.
- Ни боже мой, - сказал комендант искренне.
Лавр Федотович долго молчал.
- Бешеные быки? - спросил он наконец.
Комендант заверил его, что ни о каких быках в этих окрестностях не
может быть и речи.
- А волки? - спросил Хлебовводов подозрительно.
Но в окрестностях не было и волков, а также медведей, о которых
вовремя вспомнил Фарфуркис. Пока они упражнялись в зоологии, я
рассматривал карту, выискивая кратчайшую дорогу к заколдованному месту.
Высшая мера уже оказала свое действие. На карте был Китежград, была река
Китежа, было озеро Звериное, были какие-то Лопухи, болота же Коровье
Вязло, которое распространялось раньше между озером Звериным и Лопухами,
больше не было. Вместо него на карте имело место анонимное белое пятно,
какое можно видеть на старинных картах на месте Антарктики.
Мне было дано указание продолжать движение, и мы поехали. Мы миновали
овсы, пробрались сквозь стадо коров, обогнули рощу Круглую, форсировали
ручей Студеный и через полчаса оказались перед местом заколдованным.
Это был холм. С одной стороны он порос лесом. Вероятно, раньше здесь
кругом стоял сплошной лес, тянувшийся до самого Китежграда, но его свели,
и осталось только то, что было на холме. На самой вершине виднелась
почерневшая избушка, по склону перед нами бродили две коровы с теленком
под охраной большой понурой собаки. Возле крыльца копались в земле куры, а
на крыше стояла коза.
- Что же вы остановились? - спросил меня Фарфуркис. - Надо же
подъехать, не пешком же нам...
- И молоко у них, по всему видать, есть... - добавил Хлебовводов. - Я
бы молочка сейчас выпил. Когда, понимаешь, грибами отравишься, очень
полезно молочка выпить. Ехай, ехай, чего стали!
Я попытался объяснить им, что подъехать к холму ближе невозможно, но
объяснения мои были встречены таким ледяным изумлением Лавра Федотовича,
заразившегося мыслью о целебных свойствах парного молочка, такими
стенаниями Фарфуркиса: "Сметана! С погреба!", что я не стал спорить. Мне и
самому было любопытно еще раз проехаться по этой дороге.
Я включил двигатель, и машина весело покатилась к холму. Спидометр
принялся отсчитывать километры, шины шуршали по колючей травке. Лавр
Федотович неукоснительно глядел вперед, а заднее сиденье в предвкушении
молока и сметаны затеяло спор, чем на болотах питаются комары. Хлебовводов
вынес из личного опыта суждение, что комары питаются исключительно
ответственными работниками, совершающими инспекционные поездки. Фарфуркис,
выдавая желаемое за действительное, уверял, что комары живут самоедством.
Комендант же кротко, но настойчиво лепетал о божественном, о какой-то
божьей росе и жареных акридах. Так мы ехали минут двадцать. Когда
спидометр показал, что пройдено пятнадцать километров, Хлебовводов
спохватился.
- Что же это получается? - сказал он. - Едем-едем, а холм где стоял,
там и стоит... Поднажмите, товарищ водитель, что это вы, браток?
- Не доехать нам до холма, - кротко сказал комендант. - Он же
заколдованный, не доехать до него и не дойти... Только бензин весь даром
сожжем.
После этого все замолчали, и на спидометре намоталось еще семь
километров. Холм по-прежнему не приблизился ни на метр. Коровы,
привлеченные шумом мотора, сначала некоторое время глядели в нашу сторону,
затем потеряли к нам интерес и снова уткнулись в траву. На заднем сиденье
нарастало возмущение. Хлебовводов и Фарфуркис обменивались негромкими
замечаниями, деловитыми и зловещими. "Вредительство", - говорил
Хлебовводов. "Саботаж, - возражал Фарфуркис. - Но - злостный". Потом они
перешли на шепот, и до меня доносилось только: "...на колодках... ну да,
колеса крутятся, а машина стоит... Комендант?... Может быть, и ВРИО
консультанта... бензин... подрыв экономики... потом машину спишут с
большим пробегом, а она новенькая..." Я не обращал внимания на этих
зловещих попугаев, но потом вдруг хлопнула дверца и ужасным, стремительно
удаляющимся голосом заорал Хлебовводов. Я изо всех сил ударил по тормозам.
Лавр Федотович, продолжая движение, с деревянным стуком, не меняя осанки,
влип в ветровое стекло. У меня в глазах потемнело от удара. Машину
занесло. Когда пыль рассеялась, я увидел далеко позади товарища
Хлебовводова, который все еще катился вслед за нами, беспорядочно
размахивая конечностями.
- Затруднение? - осведомился Лавр Федотович обыкновенным голосом.
Кажется, он даже не заметил удара. - Товарищ Хлебовводов, устраните.
Мы устраняли затруднение довольно долго. Пришлось сходить за
Хлебовводовым, который лежал метрах в пятидесяти позади, ободранный, с
лопнувшими брюками и очень удивленный. Выяснилось, что он заподозрил нас с
комендантом в заговоре: будто мы незаметно поставили машину на колодки и
гоним с корыстными целями километраж. Движимый чувством долга, он решил
выйти на дорогу и вывести нас на чистую воду, заглянув под машину. Теперь
он был буквально поражен тем, что это ему не удалось. Мы с комендантом
приволокли его к машине, положили у заднего колеса так, чтобы он самолично
убедился в своем заблуждении, а сами отправились на помощь Фарфуркису,
который в панике искал и никак не мог найти свои очки и верхнюю челюсть.
Фарфуркис искал их в машине, но комендант нашел их далеко впереди.
Затруднение было полностью устранено, повреждения Хлебовводова
оказались довольно поверхностными, и Лавр Федотович, только теперь
осознав, что парного молока нет, не будет и быть не может, внес
предложение не тратить бензин, принадлежащий народу, а приступить к нашим
прямым обязанностям.
- Товарищ Зубо, - произнес он. - Доложите дело.
У дела двадцать девятого фамилии, имени и отчества, как и следовало
ожидать, не оказалось. Оказалось только условное наименование "Заколдун".
Год рождения его терялся в глубине веков, место рождения определялось
координатами с точностью до минуты дуги. По национальности Заколдун был
русский, образования не имел, иностранных языков не ведал, профессия у
него была - холм, а место работы в настоящее время опять же определялось
упомянутыми выше координатами. За границей Заколдун сроду не бывал,
ближайшим родственником его являлась Мать Сыра Земля, адрес же постоянного
местожительства определялся все теми же координатами и с той же точностью.
Анкета произвела на Хлебовводова благоприятнейшее впечатление. Хлебовводов
сказал, что будь он сейчас, как некогда, председателем правления
Всероссийского хорового общества, он бы такого товарища утвердил бы в
любой должности с закрытыми глазами. Что же касается краткой сущности
необъясненности, то Выбегалло, не мудрствуя лукаво, выразил ее предельно
кратко: "Во-первых, не проехать, во-вторых, не пройти".
Комендант сиял. Дело уверенно шло на рационализацию. Хлебовводов был
доволен анкетой. Фарфуркис восхищался необъясненностью, с одной стороны
очевидной, а с другой - ничем не угрожающей народу, да и Лавр Федотович,
по-видимому, тоже не возражал. Во всяком случае, он доверительно сообщил
нам, что народу нужны холмы, а также равнины, овраги, буераки, эльбрусы и
казбеки.
Но тут дверь избушки растворилась, и на крыльцо выбрался, опираясь на
палочку, старый человек в валенках и длинной подпоясанной рубахе до колен.
Он потоптался на порожке, посмотрел из-под руки на солнце, махнул рукой на
козу, чтобы слезла с крыши, и уселся на ступеньку.
- Свидетель! - сказал Фарфуркис. - А не вызвать ли нам свидетеля?
- Так что ж - свидетель... - упавшим голосом сказал комендант. -
Разве чего неясно? Ежели вопросы есть, то я могу...
- Нет! - сказал Фарфуркис, с подозрением глядя на него. - Нет, зачем
же вы? Вы вон где живете, а он - здешний.
- Вызвать, вызвать! - сказал Хлебовводов. - Пусть молока принесет.
- Грррм, - сказал Лавр Федотович. - Товарищ Зубо, вызовите свидетеля
по делу номер двадцать девять.
- Эх! - воскликнул комендант, ударивши соломенной шляпой о землю.
Дело рушилось на глазах. - Да если бы он мог сюда прийти, он бы разве там
сидел? Он там, можно сказать, в заключении! Не выйти ему оттуда! Как он
там застрял, так он там и остался...
И в полном отчаянии, под пристальными подозрительными взглядами
Тройки, предчувствуя новые неприятности и ставши от этого необычайно
словоохотливым, комендант поведал нам китежградское предание о
заколдунском леснике Феофиле. Как жил он себе и не тужил в своей сторожке
с женой, - молодой тогда еще совсем был, здоровенный; как ударила однажды
в холм зеленая молния, и начались страшные происшествия. Жена Феофилова
как раз в город уходила; вернулась - не может взойти на холм, до дому
добраться. Она опять в город, побежала в слезах к попу. Поп набрал святой
воды в ведро и пошел холм кропить. Идет он, идет, не дойти до холма, да и
только. Брызгал он этой святой водой направо, налево, молитвы возносил -
не помогает. А поп оказался в вере слаб, взял и разуверился. Расстригся,
ренегат, и пошел в атеисты. Это уже бунт. Приехал урядник, видит - на
холме Феофил. Спервоначалу грозил Феофилу, звал, ругался по-черному, потом
принялся Феофила шкаликом приманивать. Мол, увидит шкалик Феофил и
обязательно к нему прорвется, а тут уж его можно будет хватать и вязать. И
верно, рвался Феофил. Двое суток к шкалику с холма без передышки бежал -
нет, не добежать. Так он там и остался. Он - там, жена - здесь. Сначала к
нему приходила, кричали они друг другу, потом надоело ей, перестала
ходить. Феофил сначала тоже очень оттуда рвался. Говорят, видели, как он
свинью зарезал, солониной запасся, чистое белье увязал и пошел с холма
путешествовать. Хлеба, говорят, взял на дорогу два каравая, сухарей. Долго
шел с холма, полгорода сбежалось глядеть, как он идет. И все по низу
холма, все по низу. Смех и грех. Ну, потом, конечно, успокоился, смирился,
жить-то надо. Так с тех пор и живет. Ничего, привык.
Выслушав эту страшную историю, Хлебовводов вдруг сделал открытие:
советских документов у Феофила нет, переписи он избежал, в выборах участия
не принимал, воспитательной работе не подвергался и вполне возможно, что
остался кулаком-мироедом.
- Две коровы у него, - говорил Хлебовводов, - и теленок вот. Коза. А
налогов не плотит... - Глаза его вдруг расширились. - Раз теленок есть,
значит, и бык у него где-то там спрятан!
- Есть бык, это точно, - уныло признался комендант. - Он у него,
верно, на той стороне сейчас пасется.
- Ну, браток, и порядочки у тебя, - зловеще сказал Хлебовводов. -
Знал я, чувствовал, что хапуга ты и очковтиратель, но такого даже от тебя
не ожидал. Чтобы ты подкулачник, чтобы ты кулака покрывали, мироеда...
Комендант набрал в грудь побольше воздуха и заныл:
- Святой девой Марией... Двенадцатью первоапостолами... На евангелии
клянусь и на конституции...
- Внимание! - прошептал невидимый Эдик.
Лесник Феофил вдруг поднял голову и, прикрываясь от солнца ладонью,
посмотрел в нашу сторону. Затем он встал, отбросил клюку и начал
неторопливо спускаться с холма, оскальзываясь в высокой траве. Белая
грязноватая коза следовала за ним как собачонка. Феофил подошел к нам,
опустился в вольтеровское кресло, задумчиво подпер подбородок костлявой
коричневой рукой, а коза села рядом и уставилась на нас желтыми бесовскими
глазами.
- Люди как люди, - сказал Феофил. - Удивительно...
Коза отбросила за спину тяжелую золотую косу, обвела нас взглядом и
выбрала Хлебовводова.
- Это вот Хлебовводов, - сказал она. - Рудольф Архипович. Родился в
девятьсот десятом в Хохломе, имя родители почерпнули из великосветского
романа, по образованию - школьник седьмого класса, происхождения родителей
стыдится, иностранных языков изучал много, но не знает ни одного...
- Иес! - подтвердил Хлебовводов, стыдливо хихикая. - Натюрлих-яволь!
- ...профессии как таковой не имеет - руководитель. В настоящее время
- руководитель-общественник. За границей был: в Италии, во Франции, в
обеих Германиях, в Венгрии, в Англии... и так далее, всего в сорока двух
странах. Везде хвастался и хапал. Отличительная черта характера - высокая
социальная живучесть и приспособляемость, основанные на принципиальной
глупости и на неизменном стремлении быть ортодоксальнее ортодоксов.
- Так, - сказал Феофил. - Можете что-нибудь к этому добавить, Рудольф
Архипович?
- Никак нет! - сказал Хлебовводов весело. - Разве что вот... орто...
доро... орто-ксальный... не совсем ясно!
- Быть ортодоксальнее ортодоксов означает примерно следующее, -
сказала коза.
- Если начальство недовольно каким-нибудь ученым, вы объявляете себя
врагом науки вообще. Если начальство недовольно каким-нибудь иностранцем,
вы готовы объявить войну всему, что за кордоном. Понятно?
- Так точно, - сказал Хлебовводов. - Иначе невозможно. Образование у
нас больно маленькое. Иначе того и гляди промахнешься.
- Крал? - небрежно спросил Феофил.
- Нет, - сказала коза. - Подбирал, что с возу упало.
- Убивал?
- Ну что вы! - засмеялась коза. - Лично - никогда.
- Расскажите что-нибудь, - попросил Хлебовводова Феофил.
- Ошибки были, - быстро сказал Хлебовводов. - Люди не ангелы. И на
старуху бывает проруха. Конь о четырех ногах, и то спотыкается. Кто не
ошибается, тот не ест... то есть, не работает...
- Понял, понял, - сказал Феофил. - Будете еще ошибаться?
- Ни-ког-да! - твердо сказал Хлебовводов.
Феофил покивал.
- Что от него останется на земле? - спросил он козу.
- Дети, - сказал коза. - Двое законных, трое незаконных... Фамилия в
телефонной книге... - Прекрасное лицо ее напряглось, словно она
всматривалась вдаль.
- Нет, больше ничего...
- А нам много и не надо, - хихикнул Хлебовводов. - Касательно же
незаконных детей, то ведь это как получается? Едешь, бывало, в
командировку...
- Благодарю вас, - сказал Феофил. Он посмотрел на Фарфуркиса. - А
этот приятный мужчина?
- Это Фарфуркис, - сказала коза. - По имени и отчеству никогда и
никем называем не был. Родился в девятьсот шестнадцатом в Таганроге,
образование высшее, юридическое, читает по-английски со словарем. По
профессии - лектор. Имеет степень кандидата исторических наук, тема
диссертации: "Профсоюзная организация мыловаренного завода имени товарища
Семенова в период 1934-1941 годы". За границей не был и не рвется.
Отличительная черта характера - осторожность и предупредительность, иногда
сопряженные с риском навлечь на себя недовольство начальства, но всегда
рассчитанные на благодарность от начальства впоследствии...
- Это не совсем так, - мягко возразил Фарфуркис. - Вы несколько
подменяете термины. Осторожность и предупредительность являются чертой
моего характера безотносительно к начальству, я таков от природы, это у
меня в хромосомах. Что же касается начальства, то такова уж моя
обязанность - указывать вышестоящим юридические рамки их компетенции.
- А если они выходят за эти рамки? - спросил Феофил.
- Видите ли, - сказал Фарфуркис, - чувствуется, что вы не юрист. Нет
ничего более гибкого и уступчивого, нежели юридические рамки. Их можно
указать при необходимости, но их нельзя перейти.
- Как вы насчет лжесвидетельствования? - спросил Феофил.
- Боюсь, что этот термин несколько устарел, - сказал Фарфуркис. - Мы
им не пользуемся.
- Как у него насчет лжесвидетельствования? - спросил Феофил козу.
- Никогда, - сказала коза. - Он всегда свято верит в то, о чем
свидетельствует.
- Действительно, что такое ложь? - сказал Фарфуркис. - Ложь - это
отрицание или искажение факта. Но что есть факт? Можно ли вообще в
условиях нашей невероятно усложнившейся действительность говорить о факте?
Факт есть явление или деяние, засвидетельствованное очевидцами? Однако
очевидцы могут быть пристрастны, корыстны или просто невежественны... Факт
есть деяние или явление, засвидетельствованное в документах? Но документы
могут быть подделаны или сфабрикованы... Наконец, факт есть деяние или
явление, фиксируемое лично мною. Однако мои чувства могут быть притуплены
или даже вовсе обмануты привходящими обстоятельствами. Таким образом
оказывается, что факт как таковой есть нечто весьма эфемерное,
расплывчатое, недостоверное, и возникает естественная потребность вообще
отказаться от такого понятия. Но в этом случае ложь и правда автоматически
становятся первопонятиями, неопределимыми через какие бы то ни было более
общие категории... Существуют Большая Правда и антипод ее, Большая Ложь.
Большая Правда так велика и истинность ее так очевидна всякому нормальному
человеку, каким являюсь и я, что опровергать или искажать ее, то есть
лгать, становится совершенно бессмысленно. Вот почему я никогда не лгу и,
естественно, никогда не лжесвидетельствую.
- Тонко, - сказал Феофил. - Очень тонко... Конечно, после Фарфуркиса
останется эта его философия факта?
- Нет, - сказала коза. - То есть философия останется, но Фарфуркис
тут ни при чем. Это не он ее придумал. Он вообще ничего не придумал, кроме
своей диссертации, так что останется от него только эта диссертация как
образец сочинений такого рода.
Феофил задумался. Коза сидела у его ног на скамеечке и расчесывала
волосы, как Лорелея. Мы встретились с нею глазами, и она мне улыбнулась не
без кокетства. Очень, очень милая была козочка. Было в ней что-то от моей
Стеллочки, и мне ужасно захотелось домой.
- Правильно ли я понял, - сказал Фарфуркис, обращаясь к Феофилу, -
что все кончено, и мы можем продолжать свои занятия?
- Еще нет, - ответил Феофил, очнувшись от задумчивости. - Я хотел бы
еще задать несколько вопросов вот этому гражданину.
- Как?! - вскричал потрясенный Фарфуркис. - Лавру Федотовичу?
- Народ... - проговорил Лавр Федотович, глядя куда-то в бинокль.
- Вопросы Лавру Федотовичу?!.. - бормотал Фарфуркис, находясь в
состоянии грогги.
- Да, - подтвердила коза. - Вунюкову Лавру Федотовичу, год
рождения...
- Да что же это такое?! - возопил в отчаянии Фарфуркис. - Товарищи!
Да куда это мы опять заехали? Ну что это такое? Неприлично же...
- Правильно, - сказал Хлебовводов. - Не наше это дело. Пускай милиция
разбирается.
- Грррм, - произнес Лавр Федотович. - Другие предложения есть?
Вопросы к докладчику есть? Выражая общее мнение, предлагаю дело номер
двадцать девять рационализировать в качестве необъясненного явления,
представляющего интерес для Министерства пищевой промышленности,
Министерства финансов и Министерства охраны общественного порядка. В целях
первичной утилизации предлагаю дело номер двадцать девять под
наименованием "Заколдун" передать в прокуратуру Китежградского района.
Я посмотрел на вершину холма. Лесник Феофил, тяжело опираясь на
клюку, стоял на своем крылечке, из-под ладони озирая окрестности. Коза
бродила по огороду. Я, прощаясь, помахал им беретом. Горестный вздох
невидимого Эдика прозвучал над моим ухом одновременно с тяжелым стуком
Большой Круглой Печати.
7
Возвращаясь из исполкомовского гаража в гостиницу, я потерял бдитель-
ность и вновь был пойман старикашкой Эдельвейсом. Делать было нечего, и я
холодно осведомился, выполнил ли он мое задание. К моему огромному
изумлению, оказалось, что да. Оказалось, что все рекомендованные книжки в
количестве пяти он прочел от доски до доски и вызубрил наизусть: бывают
такие дотошные старички, усердные не по разуму. Я не поверил, однако он
шпарил по памяти целые страницы с любого места слева направо, справа
налево и даже с заду наперед. При этом сразу же было видно, что он
абсолютно ничего в прочитанном не понял и никогда не поймет.
Воспользовавшись моим естественным замешательством, он объявил, что
теорией он теперь овладел, возвращаться к ней больше не намерен, а намерен
он возвратиться к практике.
В отчаянии и меланхолии я понес какую-то околесицу насчет
самообучающихся машин. Он слушал, раскрыв рот, и впитывал каждый звук -
по-моему, он запоминал эту околесицу дословно. Затем меня осенило. Я
спросил, достаточно ли сложной машиной является его агрегат. Он немедленно
и страстно заверил меня, что агрегат невообразимо сложен, что иногда он,
Эдельвейс, даже сам не понимает, что там где и к чему. Прекрасно, сказал
я. Хорошо известно, что всякая достаточно сложная электронная машина
обладает способностью к самообучению и самовоспроизводству.
Самовоспроизводство нам сейчас пока не нужно, а вот обучить эвристический
агрегат Бабкина... тьфу... Машкина печатать тексты самостоятельно, без
человека-посредника, мы обязаны в самые короткие сроки. Как это сделать?
Мы применим хорошо известный и многократно испытанный метод длительной
тренировки.
Преимущество этого метода в простоте. Берется достаточно обширный
тест, скажем, "Жизнь животных" Брема в пяти томах. Машкин садится за свой
агрегат и начинает печатать слово за словом, строчку за строчкой, страницу
за страницей. При этом анализатор агрегата будет анализировать,
думатель... - у ей внутре ведь есть, кажется, думатель? - ...думатель
будет думать, и таким образом агрегат станет у вас обучаться. Вы и ахнуть
не успеете, как он у вас начнет сам печатать. Вот вам рубль подъемных, и
ступайте в библиотеку за Бремом...
Расставшись с Эдельвейсом, я поднялся в наш номер. Здесь было
невесело. На моей кровати сидел, подперев подбородок кулаками,
взлохмаченный и небритый Витька. Лицо его выражало высшую степень
недовольства миром вообще и своим положением в этом мире в особенности.
Эдик, обняв колено, сидел на подоконнике и грустно смотрел на улицу. Роман
в кремовых брюках, кремовых же выходных штиблетах и в майке расхаживал по
комнате и со стыдливой горечью говорил о том, что быть моральным и
нравственным хорошо, а быть аморальным и безнравственным, наоборот, плохо,
что в нашем обществе, оказывается, узаконена строгая моногамия и любые
попытки пойти против течения беспощадно караются общественным презрением,
а то и в уголовном порядке; что любовь - это ни в какой мере не вздохи на
скамейке и уж, во всяком случае, не прогулки при луне...
Я сел за стол, откупорил бутылку нарзана и спросил, о чем идет речь.
Выяснилось, что товарищ Голый, администратор опытный, искушенный в
принципе "доверяй, но проверяй", навел справки о гражданине Ойре-Ойре
Р.П., и сведения о семейном положении этого гражданина оказались столь
неблагоприятными, что товарищ Голый мнением положил: гражданина Ойру-Ойру
Р.П. впредь на порог не пускать и от ухаживания и иных матримоний в
отношении товарища Ирины отстранить, а товарищу Ирине объявить выговор и
предложить ей в дисциплинарном порядке забыть и думать об указанном
гражданине Ойре-Ойре Р.П. Выяснилось далее, что к отстранению от
матримоний старший из магистров отнесся легко, если не сказать
легкомысленно, но мучается теперь вполне обоснованным страхом, что
оргвыводы отстранением не закончились и весьма возможен неофициальный
закулисный сговор между местной администрацией в лице товарища Голого и
Тройкой в лице товарища Вунюкова о невидании товарищем Ойрой-Ойрой Р.П.
спрута Спиридона как своих ушей без зеркала. Короче говоря, старший из
магистров потерпел сокрушительное поражение и был отброшен на исходные
рубежи.
Не менее решительное поражение, как оказалось, потерпел и грубый,
темный, уголовный Виктор Корнеев. Ничего, кроме серых и черных слов,
вытянуть из него не получалось, но сами за себя говорили, во-первых,
знакомый бидон с Жидким пришельцем, стоящий в углу и готовый к возврату в
комендантово лоно, а во-вторых, крайне угнетенное состояние духа темного и
уголовного Корнеева, свидетельствующее о переживаемой им ужасной
нравственной трагедии. Можно было только догадываться, что именно
произошло, и мысленному взору являлись тогда великие: грустный Жиан
Жиакомо, укоризненный Федор Симеонович и беспощадно-брезгливый Кристобаль
Хунта, произносящие перед поникшим Корнеевым какие-то волшебной силы
слова, которые нам не дано было услышать (и слава богу!).
В отличие от двух своих собратьев-магистров Эдик Амперян не признавал
себя потерпевшим окончательное поражение. Однако то, чему он оказался
сегодня свидетелем - зверское избиение Клопа Говоруна, бездарное
рассмотрение дела заразы Лизки и решительная расправа со злосчастным
Коровьим Вязлом, - изрядно потрепало его оптимизм. Решение же по
заколдованному месту, принятое немедленно после одного из лучших Эдиковых
психологических этюдов, повергло его в панику. Следовало серьезно подумать
о состоятельности методов позитивной реморализации в применении к
неуязвимой Тройке.
Я закурил сигарету и, перестав сопротивляться, с головой погрузился в
волны меланхолии, затопившей номер. Мне было совершенно ясно, что фортуна
повернула к нам свою спину.
- Увы мне! - воскликнул вдруг Панург, грустно звякнув бубенцами. -
Здесь печально, как в скорбном доме; здесь уныло, как на кладбище; а ведь
вам еще неизвестна история блаженного Акакия! Вы еще не знаете, что Акакий
был послушником у одного весьма сурового инока. Этот чернорясник всячески
терзал Акакия словом и жезлом, дабы смирить его дух и умертвить его плоть.
Однако, поскольку Акакий, существо крайне незлобивое, сносил ругань и
побои без единого стона и жалобы, инок этот, как часто бывает с
садистическими натурами, постепенно распалился и незаметно для себя
переменил цель своих жестоких упражнений. Теперь он припекал Акакия,
стремясь изо всех сил спровоцировать беднягу на бунт или хотя бы на
просьбу о пощаде. И не преуспел ведь! Плеть сломалась раньше духа, и
Акакий в бозе почил. И вот, стоя над раскрытым гробом и глядя в мертвое
лицо, разочарованный инок в злобе и раздражении думал: "Ушел-таки... Не
повезло... Надо же, какая скотина попалась упрямая!" Как вдруг Акакий
открыл один глаз и торжествующе показал иноку длинный язык...
- Чего надо? - хмуро спросил Панурга грубый Корнеев. - Чего вы здесь
все время шляетесь?
- Витька, - сказал я, - это же Панург...
- Ну и что? Шляются тут всякие шуты гороховые, уши развешивают по
чужим домам... - Он схватил оставленный Панургом колпак с бубенцами и
вышвырнул в окно.
- У товарища Колуна тоже есть взрослая дочка, - задумчиво проговорил
Роман, но Корнеев посмотрел на него с таким презрением, что старший из
магистров только рукой махнул, сел и принялся стаскивать матримониальные
кремовые брюки. Тогда Эдик решительно объявил, что нам остается одно:
обратиться в высшие инстанции. Он, Эдик, не считает, правда, Тройку
совершенно уж безнадежной и будет продолжать свои попытки реморализации и
далее, но толково составленная и разумно обоснованная докладная записка,
по-деловому критикующая деятельность Тройки, будучи направлена по верному
адресу, может вызвать желательные последствия. Эдику возразил Роман,
прекрасно изучивший все такого рода входы и выходы. Он сказал, что никакая
"телега" не способна вызвать желательные последствия, ибо попадет она либо
к товарищу Голому, духовная близость которого к товарищу Вунюкову
очевидна, либо к товарищу Колуну, для которого авторитет профессора
Выбегаллы не менее весом, нежели авторитет магистра Амперяна, и который,
как добросовестный человек, не согласится выступать арбитром в научном
споре. Так что в лучшем случае "телега" ничего не изменит, а в худшем -
настроит Тройку на мстительный образ мысли.
Это было похоже на правду, и Корнеев предложил нейтрализовать
Выбегаллу в надежде, что новый научный консультант окажется порядочным
человеком. Витькино предложение показалось нам неясным. Непонятно было,
что Корнеев имеет в виду под словом "нейтрализовать" и почему эта
нейтрализация приведет к появлению нового консультанта. Впрочем, Корнеев с
возмущением и достаточно грубо отверг наши подозрения и сказал, что
имеется в виду лишь кампания по систематическому спаиванию профессора,
которую кто-нибудь из нас развернет. Разика два приползет к заседанию на
бровях, сказал Витька, его и попрут. Мы были разочарованы. В высшей
степени сомнительным представлялось, чтобы кто-нибудь из нас в отдельности
или даже все мы вместе способны были бы за пиршественным столом поставить
Выбегаллу на брови. Кишка у нас была тонка, слабы мы были в коленках, и не
хватало у нас для такой кампании пороху.
Я предложил изготовить дубли всех экспонатов, в которых мы были
заинтересованы, и подсунуть их Тройке вместо оригиналов. Мне казалось, что
это позволит нам выиграть время, а там, глядишь, мы что-нибудь и
придумаем. Мое предложение было отвергнуто - как паллиативное,
оппортунистическое, дурно пахнущее и к тому же не сводящее дело с мертвой
точки. Тогда, с горя, я предложил создать дубликаты членов Тройки.
Магистры удивились. Были заданы вопросы. Я не знал, зачем я это предложил.
У меня не было никаких оснований предполагать, будто Шестерка будет лучше
Тройки. Я сказал это просто так, от отчаяния, и Корнеев заставил меня
признать, что хотя я и демонстрирую иногда случайные озарения, но в
сущности своей я как был дураком, так и остался.
Тут в разговор снова вмешался Панург и внес свое предложение,
сформулированное в виде притчи о том, как некий Таврий Юбеллий остановил
на улице убийцу двухсот двадцати пяти сенаторов консула Фульвия, сделал
ему выговор и в знак протеста против позорной бойни заколол себя кинжалом.
Некоторым кажется, что Таврий Юбеллий - герой, заключил Панург, но на
самом деле он тоже дурак: зачем убивать себя, честного человека, если
имеешь реальную возможность заколоть убийцу двух сотен твоих друзей и
знакомых? Мы обдумали идею, заложенную в этой притче, и отказались от нее,
причем Корнеев заявил, что довольно с нас уголовщины.
Источник идей иссякал на глазах. Последнюю попытку сделал Эдик,
предложивший в знак протеста облить бензином и сжечь на глазах у Тройки
своего дубля. Роман усомнился в эффективности такого жеста, и они
быстренько проиграли идею на моделях. Естественно, Роман оказался прав.
Когда модель дубля вспыхнула, модель Лавра Федотовича отреагировала на
происшествие стандартным высказыванием: "Затруднение? Товарищ Хлебовводов,
устраните". И модель Хлебовводова, повалив на пол горящую модель дубля,
затоптала ее ногами вместе с огнем. Больше идей не было, но зато позвонил
телефон. Я снял трубку.
- Профессора Привалова Александра Ивановича можно позвать? -
осведомился до тошноты знакомый дребезжащий голос.
- Да, - сказал я. - Слушаю вас, товарищ Машкин.
- Так что разрешите доложить, - сказал Эдельвейс, - что указания ваши
я выполнил в точности. Две страницы уже перепечатал. Но вот беда какая...
Не по-русски там идет... У меня в агрегате таких букв и нету. Иностранные,
видать... Их печатать, или как?
- А! - сказал я, догадавшись, что речь идет о латинских наименованиях
различных животных. - Обязательно печатать!
- А ежели в ем этих букв нету?
- Тогда срисовывайте рукой... Очень хорошо! Агрегат заодно и
срисовывать научится... Действуйте, действуйте!
Я повесил трубку, и у меня даже на сердце потеплело, когда я
представил себе, как настырный Эдельвейс, вместо того, чтобы путаться под
ногами, клянчить приказы и мучить меня своей глупостью, мирно сидит себе
за "ремингтоном", колотит по клавишам и, высунув язык, срисовывает
латинские буквы. И еще долго будет колотить и срисовывать, а когда мы
покончим с Бремом, то возьмем сначала тридцать томов Чарлза Диккенса, а
затем, помолясь, примемся за девяностотомное собрание сочинений Льва
Николаевича со всеми письмами, статьями, заметками и комментариями...
Не-ет, Витька не совсем прав, не такой уж я дурак, мне только взяться, а
там уж я...
Я торжествующе оглядел кислые физиономии друзей моих и только было
собрался для поднятия духа рассказать им, как умные люди обходят вставшие
у них на пути препятствия, возведенные тупостью и невежеством, - как вдруг
неожиданное решение нашей проблемы выскочило у меня откуда-то из мозжечка
и мгновенно завладело серым веществом. Несколько секунд я лихорадочно
искал практическое решение осенившей меня светлой идеи, не нашел его и, не
желая далее искать в одиночку, быстро и несвязно стал рассказывать, как я
обуздал Эдельвейса.
Меня поняли, едва я упомянул о Бреме. Мне сказали, чтобы я замолчал.
Мне сказали, чтобы я заткнулся и не мешал. Мне сказали, что я молодец,
ясная голова, и мне тут же сказали, что будет лучше, если я уйду и
перестану, как последний осел, путаться под ногами.
- Вечный двигатель! - провозгласил Роман. - Десять заявок. Лучше
двадцать.
- Два...
