Аркадий и Борис Стругацкие. Обитаемый остров
страница №7
...зал Странник.— Слушай, а на кой черт нам это надо? Мало у нас
неприятностей? Прижал бы ты эту работу, а?
Странник оскалил зубы.
— Боишься, Умник, — сказал он.
— Боюсь, — сказал прокурор. — А ты не боишься? Или,
может быть ты вообразил, что у тебя любовь с Графом на века? Он
ведь тебя же твоим излучателем...
Странник снова оскалился.
— Убедил, — сказал он. — Договорились. — Он встал. --
Я сейчас к Канцлеру. Передать что-нибудь?
— Канцлер на меня сердится, — сказал прокурор. — Мне
это чертовски неприятно.
— Хорошо, — сказал Странник. — Я эму это передам.
— Шутки шутками, — сказал прокурор, — а если бы ты
замолвил словечко...
— Ты у нас умник, — сказал Странник голосом Канцлера. --
Попробую.
— Процессом он, по крайней мере, доволен?
— Откуда я знаю. Я только что приехал.
— Ну вот, узнай... А насчет твоего... Как ты его назвал?
Дай-ка я запишу...
— Мак Сим.
— Так... Насчет него я завтра же...
— Будь здоров, — сказал Странник и вышел.
Прокурор хмуро посмотрел ему вслед. "Да, можно только
позавидовать. Такое положение у человека! Единственный, от кого
зависит защита. Поздно сожалеть, но, может быть, следовало с
ним сблизиться. Но как с ним сблизишься? Ему ничего не надо, он
и так самый важный, все мы от него зависим, все на него
молимся... Ах, взять бы такого человека за горло — как бы это
было здорово! Если бы он хоть что-нибудь хотел! А то вот,
пожалуйста — каторжник ему нужен, драгоценность какая...
Ментограммы, видите ли, у него интересные... Вообще-то,
каторжник этот — горец, а Канцлер в последнее время что-то
часто говорит о горах. Может, стоит заняться... Как там еще с
войной получится, а Канцлер есть Канцлер... Массаракш, работать
сегодня все равно больше невозможно..." Он сказал в микрофон:
— Кох, что у вас есть по осужденному Симу? — Он вдруг
вспомнил. — Вы, кажется, составляли по нему какую-то
компиляцию...
— Так точно, ваше превосходительство, — прошелестел
референт. — Я имел честь обратить внимание вашего...
— Давайте сюда. И принесите еще воды. Он положил наушник,
и тотчас в двери появился неосязаемый, как тень, референт.
Перед прокурором легла на стол толстая папка, тихонько звякнуло
стекло, булькнула вода, и рядом с папкой возник полный стакан.
Прокурор отхлебнул, разглядывая папку.
"Извлечения из дела Мака Сима (Максима Каммерера).
Подготовил референт Кох". "Толстая-то какая, ничего себе,
извлечение..." Он раскрыл папку и взял первую пачку
сброшюрованных листков.
Показания ротмистра Тоота... Показания подсудимого
Гаала... Кроки какого-то пограничного района за Голубой
Змеей... " Другой одежды на нем не было. Речь показалась мне
членораздельной, но совершенно непонятной. Попытка заговорить с
ним по-хонтийски не привела ни к чему..." Ох уж мне эти
пограничные ротмистры, хонтийский шпион на южной границе!..
"Рисунки, выполненные задержанным, показались мне искусными и
удивительными..." Ну, за Голубой Змеей много удивительного. К
сожалению. И обстоятельства появления этого Мака Сима не
слишком выделяются на фоне прочих тамошних обстоятельств. Хотя,
конечно... Но посмотрим...
Прокурор отложил пачку, выбрал две ягодки покрупнее, сунул
в рот и взял следующий лист. "Заключениие экспертной комиссии в
составе сотрудников института тканей и одежды... Мы,
нижеподписавшиеся..." Гм... Так-так... "Обследовали всеми
доступными нам лабораторными методами ткань предмета одежды,
присланного нам из департамента юстиции... (Чепуха какая---
то)... И пришли к следующему заключению: 1. Указанный предмет
представляет собой короткие штаны четвертого размера второго
роста, каковые могут быть использованы для ношения как
мужчинами, так и женщинами. 2. Покрой штанов не может быть
отнесен к какому-либо стандарту и не может, собственно,
называться покроем, ибо штаны не сшиты, а изготовлены неким
способом, нам неизвестным. 3. Штаны изготовлены из мягкой
упругой ткани серебристого цвета, каковая, собственно, не может
быть названа тканью, ибо даже микроскопическое исследование не
обнаружило в ней структуры. Материал этот не горюч, не
смачиваем и обладает чрезвычайной прочностью на разрыв.
Химический анализ..."
Странные штаны. Надо полагать, это его штаны... Прокурор
взял тонко отточненный карандаш и написал на полях: "Референту.
Почему не даете сопроводительного объяснения? Чьи штаны? Откуда
штаны?" Так... А выводы? Формулы... Опять формулы... Ага!
"...Технология не известна ни в нашей стране, ни в других
цивилизованных государствах (по довоенным данным).
Прокурор отложил заключение. Ну, штаны... Пусть. Штаны
есть штаны... Что там дальше? "Акт медицинского обследования".
Любопытно. Что, это у него такое кровяное давление?.. Ого, вот
это легкие!.. Что такое? Следы четырех смертельных ранениий...
Это уже мистика. Ага... "Смотри показания свидетеля Чачу и
обвиняемого Гаала". Семь пуль, однако! Гм... Некоторое
расхождение имеет место: Чачу показывает, что применил оружие в
целях самообороны и под угрозой смерти, а этот Гаал утверждает,
будто Сим только хотел отобрать у Чачу пистолет. Ну, это не мое
дело... Две пули в печень — это слишком много для нормального
человека... Та-ак, скручивает монетки в трубочку... Бежит с
человеком на плечах... Ага, это я уже читал. Помнится, на этом
месте я подумал, что парень на редкость здоровенный и что
обычно такие глупы. И дальше читать не стал... А это что? А,
старый приятель... "Извлечения из показаний агента 711:...Видит
совершенно отчетливо дождливой ночью (может даже читать) и в
полной темноте (различает предметы, видит выражение лица на
расстоянии до десяти метров)... Обладает очень чувствительным
вкусом и нюхом — различал членов группы по запаху на
расстоянии до пятидесяти метров, на спор различал напитки в
плотно закупоренных сосудах... Ориентируется по сторонам света
без компаса... С большой точностью определяет время без
часов... Имел место случай: была куплена и сварена рыба,
которую он запретил нам есть, сказав, что она радиоактивна.
Будучи проверена радиометром, рыба действительно оказалась
радиоактивной. Обращаю внимание на тот факт, что сам он эту
рыбу съел, сказавши, что ему она не опасна, и действительно
остался здоров, хотя излученние превышало тройную санитарную
норму (почти 77 единиц)..."
Прокурор откинулся в кресле. "Нет, это уже слишком. Может
быть, он еще и бессмертен заодно? Да, Страннику это должно быть
интересно. Посмотрим, что там дальше. Вот серьезный документ."
"Заключение особой комиссии депертамента общественного
здоровья. Материал: Мак Сим. Реакция на белое излучение
отсутствует. Противопоказаний к несению службы в войсках
особого назначения не имеется". Ага... Это когда он вербовался
в легион. Белое излучение, массаракш! Палачи, черт бы их
побрал!.. А это, значит, их экспертиза для целей следствия...
Будучи испытан на белое излучение различных интенсивностей,
вплоть до максимальной, никакой реакции не обнаружил. Реакция
на А-излучение нулевая в обоих смыслах. Реакция на Б
-излучение нулевая. Примечание: считаем своим
долгом присовокупить, что данный материал (Мак
Сим, 20 лет) представляет опасность ввиду возмож-
ных генетических последствий. Рекомендуется пол-
ная стерилизация или уничтожение..." Ого! Эти не
шутят. Кто там у них сейчас? А, Любитель. Да, не
шутник, что и говорить. Помнится, Весельчак-Же-
ребчик рассказывал по этому поводу отличный анек-
дот... Массаракш, не помню... А хорошо, никого
вокруг нет. Вот сейчас мы ягодку съедим, водичкой
запьем... Экая гадость, но, говорят, помогает...
Ладно, что дальше?..
О, он уже и там успел побывать! Ну-ка, ну-ка... Опять,
наверное, реакция нулевая... "Подвергнутый форсированным
методам, подследственный Сим показаний не дал. В соответствии с
параграфом 12 относительно непричинения видимых повреждений
подследственным, которым предстоит выступать на открытом
судебном заседании, применялись только: а. иглохирургия до
самой глубокой с проникновением в нервные узлы (реакция
парадоксальная — форсируемый засыпает); б. хемообработка
нервных узлов алкалоидами и щелочами (реакция аналогичная); в.
световая камера (реакции нет, форсируемый удивлен); г.
паротермическая камера (потеря веса без неприятных ощущений);
на этом применение форсированных методов пришлось прекратить".
Бр-р-р... Ну и бумага! Да, Странник прав: это какой-нибудь
мутант. Нормальные люди так не могут... Да, я слыхал, что
случаются удачные мутации, правда, редко... Это все
объясняет... Кроме штанов, впрочем... Штаны, насколько мне
известно, не мутируют..."
Он взял следующий лист. Бумага оказалась неинтересной:
показание директора спецстудии. "Дурацкое заведение. Записывают
бред разных психов на потеху почтеннейшей публики. Помнится,
эту студию придумал Калу-мошенник, который сам был немного
того... Надо же, сохранилась студия! Мошенника давно нет, а
идея его бредовая процветает... Из показаний директора следует,
что Сим был образцовым объектом и крайне желательно его
возвращение... Стоп, стоп! "Передан в распоряжение департамента
специальных исследований на основании ордера номер такой-то от
такого-то числа..." Вот и ордер. И подписан он Фанком...
Прокурор ощутил некое слабое озарение. Фанк... Что-то ты здесь,
Странник... Нет, не будем спешить с выводами. Он досчитал до
тридцати, чтобы успокоиться, и взял следующую бумагу, вернее,
целую толстую пачку бумаг: "Извлечение из акта специальной
лингвистической комиссии по проверке предположения о горском
поисхождении М. Сима".
Он начал читать, все еще думая о Фанке и о Страннике, но
неожиданно для себя заинтересовался. Это было любопытное
исследование, в котором сводились воедино и обсуждались все
доносы, показания и свидетельства очевидцев, так или иначе
затрагивающие вопрос о происхождении Мака Сима;
антропологические, лингвистические, этнографические данные и их
анализ; результаты изучения фонограмм, ментограмм и рисунков
подследственного. Все это читалось, как роман, хотя выводы были
крайне осторожны. Комиссия не причисляла Мака Сима ни к одной
из известных этнических групп, обитающих на материке.
(Особняком было приведено мнение известного палеоантрополога
Шапшу, который усмотрел в черепе подследственного большое
сходство, но не идентичность с ископаемым черепом так
называемого человека древнего, жившего на архипелаге более ста
пятидесяти тысяч лет назад). Комиссия утверждала полную
психическую вменяемость подследственного в настоящий момент, но
допускала, что в недавнем прошлом он мог страдать одной из форм
амнезии в сочетании с интенсивным вытеснением истинной памяти
памятью ложной. Комиссия произвела лингвистический анализ
фонограмм, оставшихся в архиве спецстудии, и пришла к выводу,
что язык, на котором в то время говорил подследственный, не
может быть причислен ни к одной группе современных или мертвых
языков. По этому поводу комиссия допускала, что этот язык мог
быть плодом воображения подследственного (так называемый рыбий
язык), тем более, что он, по его утверждению, в настоящее время
языка этого не помнит. Комиссия воздерживается от определенных
выводов, но склонна полагать, что в лице М. Сима приходится
иметь дело с неким мутантом неизвестного ранее типа..."
"Хорошие идеи приходят в умные головы одновременно, — с
завистью подумал прокурор и быстро пробежал "Особое мнение
члена комиссии профессора Поррумоварруи". Профессор, сам горец
по происхождению, напоминал о существовании в глубине гор
полулегендарной страны Зартак, населенной племенем Птицеловов,
которое до сих пор не попало в поле зрения этнографов и
которому цивилизованные горцы приписывают владение магическими
науками и способность летать по воздуху без аппаратов.
Птицеловы, по рассказам, чрезвычайно рослы, обладают огромной
физической силой и выносливостью, а так же имеют кожу
золотистокоричневатого оттенка. Все это удивительно совпадает с
физическими особенностями подследственного... Прокурор поиграл
карандашиком над мнением профессора Порру... И так далее, потом
отложил карандаш и громко сказал: "Под это мнение, пожалуй, и
штаны подойдут. Несгораемые штаны..."
Он взял ягодку и проглядел следующий лист: "извлечение из
стенограммы судебного процесса". Гм... Это еще зачем? О б в и н
и т е л ь: Вы не будете отрицать, что вы — образованный
человек? О б в и н я е м ы й: Я имею образование, но в истории,
социологии и экономике разбираюсь очень плохо. О б в и н и т е
л ь: Не скромничайте. Вам знакома эта книга? О б в и н я е м ы
й: Да. О б в и н и т е л ь: Вы читали ее? О б в и н я е м ы й:
Естественно. О б в и н и т е л ь: С какой целью вы, находясь
под следствием, в тюрьме, занялись изучением монографии
"Тензорное исчисление и современная физика"? О б в и н я е м ы
й: Не понимаю... Для удовольствия... С целью развлечения, если
угодно... Там есть очень забавные страницы. О б в и н и т е ль:
Я думаю, суду ясно, что только очень образованный человек
станет читать столь специальное исследование для развлечения и
удовольствия...
"Что за чушь? Зачем мне это подсунули? А дальше?
Массаракш, опять процесс..." З а щ и т н и к: Вам известно,
какие средства выделяют Огненосные Творцы на борьбу с детской
преступностью? О б в и н я е м ы й: Не совсем вас понимаю. Что
такое "детская преступность"? Преступления против детей? З а щ
и т н и к: Нет, преступления, совершаемые детьми. О б в и н я е
м ы й: Не понимаю, дети не могут совершать преступлений...
Гм... Забавно. А что там в конце? З а щ и т н и к: я
надеюсь, мне удалось показать суду наивность моего
подзащитного, доходящую до житейского идиотизма. Ему не ведомы
понятия детской преступности, благотворительности, социального
воспомоществования...
Прокурор улыбнулся и отложил листок. Понятно.
Действительно, странное сочетание: математика и физика для
удовольствия, а элементарных вещей не знает. Прямо-таки
чудак-профессор из дрянного романа.
Прокурор просмотрел еще несколько листков. "Непонятно,
Мак, что это ты так держишься за эту девочку... Как ее... Рада
Гаал. Любовной связи у тебя с ней нет, ничем ты ей не обязан, и
общего у вас нет с ней ничего: дурак обвинитель совершенно
напрасно пытается припутать ее к подполью... А создается
впечатление, что, держа ее под прицелом, можно заставить тебя
делать все, что угодно. Очень полезное качество для нас, а для
тебя очень неудобное... Та-ак, в общем, все эти показания
сводятся к тому, что ты, братец, раб своего слова и вообще
человек негибкий. Политический деятель из тебя не получился бы.
И не надо... Гм, фотографии... Вот ты какой. Приятное лицо.
Очень, очень... Глаза странноватые. Где же это тебя снимали? На
скамье подсудимых... Гляди-ка, свеж, бодр, глаза ясные, поза
непринужденная. Где это тебя научили так изящно сидеть и вообще
держаться? Ведь скамья подсудимых вроде моего кресла,
непринужденно на ней не посидишь... Любопытный человечек...
Впрочем, все это вздор, не в этом дело".
Прокурор вылез из-за стола и прошелся по кабинету. Что-то
сладко щекотало в мозгу, что-то возбуждало и подталкивало...
"Что-то я нашел в этой папке... Что-то важное... Что-то
важнейшее... Фанк? Да, это важно, потому что Странник
употребляет своего Фанка только по очень важным, самым важным
делам. Но Фанк — это только подтверждение, а что же главное?
Штаны... Чепуха... А! Да-да-да. Этого в папке нет". Он взял
наушник.
— Кох, что там было с нападением на конвой?
— Четырнадцать суток назад, — сейчас же зашелестел
референт, словно читая заранее подготовленный текст, — в
восемнадцать часов тридцать три минуты на полицейские машины,
переправлявшие подсудимых по делу номер 6981-84 из здания суда
в городскую тюрьму, было совершено вооруженное нападение.
Нападение было отбито. В перестрелке один из нападавших был
тяжело ранен и умер, не приходя в сознание. Труп не опознан.
Дело о нападении прекращено.
— Чья работа?
— Выяснить на удалось. Официальное подполье не имеет к
этому никакого отношения.
— Соображения?
— Возможжно, действовали террористы, пытавшиеся
освободить Дака Потту, по кличке Генерал, известен тесными
связями с левым крылом...
Прокурор бросил наушник. Что ж, все это может быть. И все
это может быть не так... Ну-ка, перелистаем еще раз. Южная
граница, дурак ротмистр... Штаны... Бежит с человеком на
плечах... Радиоактивная рыба, 77 единиц... Реакция на
А-излучение... Хемообработка нервных узлов... Стоп! Реакция на
А-излучение. "Реакция на А-излучение нулевая в обоих смыслах".
Нулевая. В обоих смыслах. Прокурор прижал ладонью забившееся
сердце. Идиот! Н у л е в а я в о б о и х с м ы с л а х!
Он снава схватил наушник.
— Кох! Немедленно подготовить специального курьера с
охраной. Отдельный вагон на юг... Нет! Мою электромотрису...
Массаракш! — Он сунул руку в ящик стола и выключил все
регистрирующие аппараты. — Действуйте!
Все еще прижимая руку к левой стороне груди, он достал из
бювара личный бланк и стал быстро, но разборчиво писать:
"Государственная важность. Генерал-коменданту особого южного
округа. Под личную сугубую ответственность — к срочному
неукоснительному исполнению. Немедленно передать в опеку
подателя сего осужденного Мака Сима, дело N6983. С момента
передачи считать воспитуемого Сима пропавшим без вести, о чем
иметь в архивах соответствующие документы. Государственный
прокурор..."
Он схватил второй бланк: "Предписание. Настоящим
приказываю всем чинам военной, гражданской и железнодорожной
администрации оказывать предъявителю сего, специальному курьеру
государственной прокуратуры с сопровождающей его охраной,
содействие по категории экстра. Государственный прокурор..."
Потом он допил стакан, налил еще и уже медленно, тщательно
обдумывая каждое слово, начал на третьем бланке: "Дорогой
Странник! Получилась глупая история. Как только что выяснилось,
интересующий тебя материал пропал без вести, как это частенько
бывает в южных джунглях..."
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. КАТОРЖНИК
Глава тринадцатая
Первым выстрелом ему разбило гусеницу, и оно впервые за
двадцать с лишним лет покинуло разъезженную колею, выворачивая
обломки бетона, ввалилось в чащу и начало медленно
поворачиваться на месте, с хрустом наваливаясь широким лбом на
кустарник, отталкивая от себя содрогающиеся деревья. И когда
оно показало необъятную грязную корму с болтающимся на ржавых
заклепках листом железа, Зеф аккуратно и точно, так, чтобы,
упаси бог, не задеть котла, всадил ему фугасный заряд в
двигатель — в мускулы, в сухожилия, в нервные сплетения, — и
оно ахнуло железным голосом, выбросило из сочленений клуб
раскаленного дыма и остановилось навсегда; но что-то еще жило в
его нечистых бронированных недрах, какие-то уцелевшие нервы еще
продолжали посылать бессмысленные сигналы, еще включались и тут
же выключались аварийные системы, шипели, плевались пеной, и
оно еще дрябло трепетало, еле-еле скребя уцелевшей гусеницей, и
грозно и бессмысленно, как жало раздавленной осы, поднималась и
опускалась над раздавленным драконом облезлая решетчатая труба
ракетной установки. Несколько секунд Зеф смотрел на эту агонию,
а потом повернулся и пошел в лес, волоча гранатомет за ремень.
Максим и Вепрь двинулись следом, и они вышли на тихую лужайку,
которую Зеф наверняка заприметил еще по дороге сюда, повалились
в траву и Зеф сказал:
— Закурим.
Он свернул цигарку однорукому, прикурил сам и дал ему
прикурить. Максим лежал, положив подбородок на руки, и сквозь
редколесье все смотрел как умирает железный дракон — жалобно
дребезжит какими-то последними шестеренками и со свистом
выпускает из разодранных внутренностей струи радиоактивного
пара.
— Вот так и только так, — сказал Зеф менторским тоном.
— А если будешь делать не так, надеру уши.
— Почему? — спросил Максим. — Я хотел его остановить.
— А потому, — ответил Зеф, — что граната могла
рикошетом засадить в ракету, и тогда нам был бы капут.
— Я целился в гусеницу, — сказал Максим.
— А надо целиться в корму, — сказал Зеф. Он затянулся.
— И вообще, пока ты новичок, никуда не суйся первым. Разве что
я тебя попрошу. Понял?
— Понял, — сказал Максим.
Все эти тонкости Зефа его не интересовали. И сам Зеф его
не очень интересовал. Его интересовал Вепрь. Но Вепрь, как
всегда равнодушно молчал, положив искусственную руку на
обшарпанный кожух миноискателя. Все было, как всегда. И все
было не так, как хотелось.
Когда неделю назад новоприбывших каторжников выстроили
перед бараками, Зеф прямо подошел к Максиму и взял его в свой
сто четырнадцатый отряд саперов. Максим обрадовался. Он сразу
узнал эту огненную бородищу и квадратную коренастую фигуру, и
ему было приятно, что его узнали в душной клетчатой толпе, где
всем было наплевать на каждого и никому ни до кого не было
дела. Кроме того, у Максима были основания полагать, что Зеф --
бывший знаменитый психиатр Аллу Зеф, человек образованный и
интеллигентный, не чета полууголовному сброду, которым был
набит арестантский вагон — как-то связан с подпольем. А когда
Зеф привел его в барак и указал ему место на нарах рядом с
Вепрем, Максим решил было, что судьба его здесь окончательно
определилась. Но очень скоро он понял, что ошибся. Вепрь не
пожелал разговаривать. Он выслушал торопливый, шепотом, рассказ
Максима о судьбе группы, о взрыве башни, о процессе,
неопределенно, сквозь зевок, промямлил: "Бывает и не такое..."
— и лег, отвернувшись. Максим почувствовал себя обманутым, и
тут на нары взобрался Зеф. "Здорово я сейчас нажрался", --
сообщил он Максиму и без всякого перехода, нахально, с
примитивной назойливостью принялся вытягивать из него имена и
явки. Может быть, он когда-то и был знаменитым ученым,
образованным и интеллигентным человеком, может быть, и даже
наверняка имел отношение к подполью, но сейчас он производил
впечатление обыкновенного отъевшегося провокатора, решившего от
нечего делать, на сон грядуший, обработать глупого новичка.
Максим отделался от него не без труда, а когда Зеф вдруг
захрапел сытым довольным храпом, еще долго лежал без сна,
вспоминая, сколько раз его здесь уже обманывали люди и
обстоятельства.
Нервы его расходились. Он вспомнил процесс, явно
подготовленный еще до того, как группа получила приказ напасть
на башню; и письменные доносы какой-то гадины, которая знала о
группе все и была, может быть, даже членом группы; и фильм,
заснятый с башни во время нападения, и свой стыд, когда он
узнал на экране себя самого, палящего из автомата по
прожекторам... Нет, по юпитерам, освещавшим эту сцену страшного
спектакля... В наглухо закупоренном бараке было отвратительно
душно, кусались паразиты, воспитуемые бредили, а в дальнем
углу, при свете самодельной свечки резались в карты и хрипло
орали друг на друга уголовники.
А на другой день обманул Максима и лес. Здесь шагу нельзя
было ступить, не наткнувшись на железо: на мертвое,
проржавевшее насквозь железо; на притаившееся железо, готовое
во всякую минуту убить; на тайно шевелящееся, целящееся железо;
на движущееся железо, слепо и бестолково распахивающее остатки
дорог. Земля и трава отдавали ржавчиной, на дне лощин копились
радиоактивные лужи, птицы не пели, а хрипло вопили, словно в
предсмертной тоске, животных не было, и не было даже лесной
тишины — то справа, то слева бухали взрывы, в ветвях клубилась
сизая гарь, а порывы ветра доносили рев изношенных
двигателей...
И так пошло: день — ночь, день — ночь. Днем они уходили
в лес, который был не лесом, а древним укрепленным районом. Он
был буквально нафарширован автоматическими боевыми
устройствами, панцервагенами, самоходными баллистами, ракетами
на гусеницах, огнеметами, газометами, и все это не умерло за
двадцать с лишним лет, все продолжало жить своей ненужной
механической жизнью, все продолжало целиться, наводитья,
изрыгать свинец, огонь, смерть, и все это надо было задавить,
взорвать, убить, чтобы расчистить трассу для новых излучающих
башен. А ночью Вепрь по-прежнему молчал, а Зеф снова и снова
приставал к Максиму с расспросами и был то прямолинеен до
глупости, то хитроумен и ловок на удивление. И была грубая
пища, и странные песни каторжников, и кого-то били по лицу
легионеры, и дважды в день все в бараках и в лесу корчились под
лучевыми ударами, и раскачивались на ветру повешенные беглые...
День - ночь, день — ночь... Освенцим, лагерь уничтожения.
Фашизм.
— Зачем вы хотели его остановить? — спросил вдруг Вепрь.
Максим быстро сел. Это был первый вопрос, который ему задал
однорукий.
— Я хотел посмотреть, как он устроен.
— Бежать собрались?
Максим покосился на Зефа и сказал:
— Да нет, дело не в этом. Все-таки боевая машина...
— А зачем вам боевая машина? — спросил Вепрь. Он говорил
так, словно рыжего провокатора здесь не было.
— Не знаю, — проговорил Максим. — Над этим надо еще
подумать. Их здесь много таких?
— Много, — вмешался рыжий провокатор. — И машин много,
и дураков всегда хватало... — Он зевнул. — Сколько раз уже
пробовали. Залезут, покопаются-покопаются да и бросят. А один
дурак — вот вроде тебя — тот и вовсе подорвался.
— Ничего, я бы не подорвался, — холодно сказал Максим.
— Эта машина не из сложных.
— А зачем она вам все-таки? — спросил однорукий. Он
курил, лежа на спине и держа сигарету в искусственных пальцах.
— Предположим, вы ее наладите. Дальше?
— На прорыв через мост, — сказал Зеф, хохотнув.
— Почему бы и нет, — сказал Максим. Он решительно не
знал, как себя держать. Этот рыжий, кажется все-таки не
провокатор. Массаракш, чего они вдруг пристали.
— Вы не доберетесь до моста, — сказал однорукий. — Вас
тридцать три раза расстреляют. А если даже доберетесь, то
увидите, что мост разведен.
— А по дну реки?
— Река радиоактивна, — сказал Зеф и сплюнул. — Если бы
это была человеческая река, не надо было бы никаких танков.
Переплывай ее в любом месте, берега не охраняются. — Он снова
сплюнул. — Впрочем, тогда бы они охранялись... Так что, юноша,
не размахивай руками. Ты попал сюда надолго, приспосабливайся
— дело будет. А не станешь слушаться старших, еще сегодня
можешь узреть мировой свет...
— Убежать нетрудно, — сказал Максим. — Убежать я мог бы
прямо сейчас...
— Ай да ты! — восхитился Зеф.
— ... И если вы намерены и дальше играть в конспирацию...
— продолжал Максим, демонстративно обращаясь только к Вепрю,
но Зеф снова прервал его.
— Я намерен выполнить сегодняшнюю норму, - заявил он,
поднимаясь. — Иначе не дадут жрать. Пошли!
Он ушел вперед, шагая в развалку между деревьями, а Максим
спросил однорукого:
— Разве он тоже подпольщик?
Однорукий быстро взглянул на него и сказал:
— Что вы, разве так можно!
Они шли за Зефом, стараясь ступать след в след. Максим шел
замыкающим.
— За что же он здесь?
— За неправильный переход улицы, — сказал однорукий, и у
Максима опять пропала охота разговаривать.
Они не прошли и сотни метров, как Зеф скомандовал: "Стой!"
— И началась работа. "Ложись!" — заорал Зеф. Они бросились
плашмя на землю, а толстое бревно впереди с протяжным скрипом
повернулось, выдвинуло из себя длинный тонкий орудийный ствол,
пошевелило им из стороны в сторону, как бы примериваясь, затем
что --то зажужжало, раздался щелчок, и из черного дула лениво
выползло облачко желтого дыма. "Протухло", — сказал Зеф
деловито и поднялся первым, отряхивая штаны. Дерево с пушкой
они подорвали. Потом было минное поле, потом холм-ловушка с
пулеметом, который не протух, и долго прижимал их к земле,
грохоча на весь лес; потом они попали в настоящие джунгли
колючей проволоки, еле продрались, а когда все-таки продрались,
по ним открыли огонь откудато сверху, все вокруг рвалось и
горело, Максим ничего не понимал, однорукий молча и спокойно
лежал лицом вниз, а Зеф палил из гранатомета в небо и вдруг
заорал: "Беги за мной!" — И они побежали, а там где они только
что были, вспыхнул пожар. Зеф ругался страшными словами,
однорукий посмеивался. Они забрались в глухую чащу, но тут
вдруг засвистело, засопело, и сквозь ветви повалили зеленоватые
облака ядовитого газа, и опять надо было бежать, продираться
через кусты, и Зеф опять ругался страшными словами, однорукого
мучительно тошнило...
Потом Зеф наконец притомился и объявил отдых. Они разожгли
костер, и, Максим, как младший, принялся готовить обед --
варить суп из консервов в том самом котелке. Зеф и однорукий,
чумазые, ободранные, лежали тут же и курили. У Вепря был
замученный вид, он был уже стар, ему приходилось труднее всех.
— Уму не постижимо, — сказал Максим, — как это мы
ухитрились проиграть войну при таком наличии техники на
квадратный метр.
— Что значит "ухитрились проиграть"? — возразил
однорукий. — Эту войну проиграли все. Выиграли только
Огненосные Творцы.
— К сожалению, мало кто это понимает, — сказал Максим,
помешивая похлебку.
— Отвык я от таких разговоров, — сказал Зеф, — у нас
тут все больше "молчать, воспитуемый!", да "считаю до
одного"... Эй, парень, как тебя...
— Максим.
— Да, верно. Ты, Мак, помешивай, помешивай. Смотри, если
пригорит.
Максим помешивал. А потом Зеф заявил, что пора, сил нет
больше терпеть. В полном молчании он съели суп. Максим
чувствовал: что-то изменилось, что-то сегодня будет сказано. Но
после обеда однорукий снова улегся и стал глядеть в небо, а Зеф
с неразборчивым ворчанием забрал котелок и принялся вымазывать
дно коркой хлеба.
— Подстрелить бы что нибудь, — бормотал он. — В брюхе
так пусто, как и не ел... Только аппетит и растравил...
Чувствуя неловкость, Максим попытался завести разговор об
охоте в этих местах, но его не поддержали. Однорукий лежал с
закрытыми глазами и, казалось, спал. Зеф, дослушав до конца
Максимовы соображения, прворчал только:
— Какая здесь охота, все грязное, активное... — И тоже
повалился на спину.
Максим вздохнул, взял котелок и побрел к ручью, который
слышался неподалеку. Вода в ручейке была прозрачная, на вид
чистая и вкусная, так что Максиму захотелось попить, и он
зачерпнул горстью. Увы, мыть котелок здесь было нельзя, да и
пить не стоило: ручеек был заметно радиоактивный. Максим присел
на корточки, поставил котелок рядом и задумался.
Сначала он почему-то подумал о Раде, как она всегда мыла
посуду после еды и не разрешала помогать под глупым предлогом,
что это — дело женское. Он вспомнил, что она его любит, и
ощутил гордость, потому что до сих пор его не любила никакая
женщина. Ему очень захотелось увидеть Раду, и он тут же, с
крайней непоследовательностью, подумал, как это хорошо, что ее
здесь нет. Здесь не место даже для самых скверных мужчин, сюда
бы надо пригнать тысяч двадцать кибердворников, а может быть,
просто распылить все эти леса со всем содержимым и вырастить
новые, веселые или пусть даже мрачные, но чистые и с мрачностью
природной.
Потом он вспомнил, что сослан сюда навечно, и подивился
наивности тех, кто сослал его сюда и, не взявши с него никаго
слова, вообразил, будто он станет добровольно тут существовать,
да еще помогать им тянуть через эти леса линию лучевых башен. В
арестанском вагоне говорили, что леса тянутся на юг на сотни
километров, а военная техника встречается даже в пустыне... "Ну
нет, я здесь не задержусь. Массаракш, еще вчера я эти башни
валил, а сегодня буду расчищать для них место? Хватит с меня...
Хватит с меня... Так. Уясним положение."
Несколько минут он уяснял попложение. "Вепрь мне не верит.
Зефу он верит, а мне нет. А я не верю Зефу, и, кажется,
напрасно. Наверное, я кажусь Вепрю таким же
назойливо-подозрительным, каким мне кажется Зеф... Ну хорошо,
Вепрь мне не верит, значит я опять один. Можно, конечно,
надеяться на встречу с Генералом или с Копытом, но это слишком
маловероятно. Можно, конечно, попытаться сколотить группу из
незнакомых, но — массаракш! — надо быть честным с самим
собой: я для этого не гожусь. Пока я для этого не годен.
Слишком доверчив... Погоди давай все-таки уясним задачу. Чего я
хочу?"
Несколько минут он уяснял задачу. "Вот если
бы Гай был здесь... Но Гая в наказание усла-
ли в какую-то особую часть с очень странным названием.
Что-то вроде блицтрегер — "носители молний". Да, скорее всего
придется одному.
Во всяком случае, отсюда надо уходить, я, конечно,
попытаюсь создать какую-нибудь группу, но если не получится,
уйду один... И обязательно — танк. Здесь оружия на сто
армий... Потрепанно, правда, за двадцать лет, да еще
автоматическое, но надо попытаться его припособить... Неужели
Вепрь мне так и не поверит? — подумал он почти с отчаянием,
подхватил котелок и побежал обратно к костру.
Зеф и Вепрь не спали; они они лежали голова к голове и о
чем-то тихо, но горячо спорили. Увидев Максима, Зеф торопливо
сказал: "Хватит!" — и поднялся. Задрав рыжую бородищу и
выкатив глаза, он заорал:
— Где тебя носит, массаракш! Кто тебе разрешил уходить?
Работать надо, а не то жрать не дадут, тридцать три раза
массаракш!
И тут Максим взбеленился. Кажется, впервые в своей жизни
он гаркнул на человека во весь голос:
— Черт бы вас побрал, Зеф! Вы можете еще о чем-нибудь
думать, кроме жратвы! Целый день я только и слышу от вас:
жрать, жрать, жрать! Можете сожрать мои консервы, если это так
вас мучает!..
Он швырнул оземь котелок и, схватив рюкзак, принялся
продевать руки в ремни. Присевший от акустического удара Зеф
ошеломленно смотрел на него, а потом раздалось бульканье,
всхрапывание, и Зеф загоготал на весь лес. Однорукий вторил
ему, что было только видно, но не слышно. Максим не выдержал и
тоже засмеялся, несколько смущенный.
— Массаракш, — прохрипел наконец Зеф. — Вот это
голосина!.. Нет, дружище, — обратился он к Вепрю, — ты
попомни мои слова. А впрочем, я сказал: хватит... Встать! --
заорал он. — Вперед, если хотите... гм... жрать сегодня
вечером.
И все. Поорали, посмеялись, посерьезнели и отправились
дальше. Максим с ожесточением разряжал мины, выламывал из гнезд
спаренные пулеметы, свинчивал боеголовки у зенитных ракет,
торчавших из открытых люков; снова были огонь, шипящие струи
слезоточивых газов, отвратительный смрад разлагающихся трупов
животных, расстрелянных автоматами. Они стали еще грязнее, еще
оборваннее, а Зеф хрипел Максиму: "Вперед, вперед! Если хочешь
жрать — вперед!", А однорукий Вепрь окончательно вымотался и
еле тащился сзади, опираясь на свой миноискатель, как на
клюку...
За эти часы Зеф осточертел Максиму окончательно, и Максим
даже обрадовался, когда рыжебородый вдруг взревел и с шумом
провалился под землю. Максим, вытирая пот с грязного лба
грязным рукавом, неторопливо подошел и остановился на краю
мрачной узкой щели, скрытой в траве. Щель была глубокая,
непроглядная, из нее несло холодом и сыростью, ничего не было
видно, и слышался только какой-то хруст, дребезг и невнятная
ругань. Прихрамывая, подошел Вепрь, тоже заглянул в щель и
спросил Максима:
— Он там? Что он там делает?
— Зеф! — позвал Максим, нагнувшись. — Где вы там, Зеф?
Из щели гулко донеслось: — Спускайтесь сюда! Прыгайте, здесь
мягко... Максим поглядел на однорукого. Тот покачал головой. --
Это не для меня, — сказал он. — Прыгайте, а я потом спущу вам
веревку.
— Кто здесь? — заорал вдруг внизу Зеф. - Стрелять буду,
массаракш!
Максим спустил ноги в щель, оттолкнулся и прыгнул. Почти
сейчас же он по колени погрузился в рыхлую массу и сел. Зеф был
где-то рядом. Максим закрыл глаза и несколько секунд посидел,
привыкая к темноте.
— Иди сюда, Мак, тут кто-то есть, — прогудел Зеф. --
Вепрь! — крикнул он. — Прыгай!
Вепрь ответил, что устал как собака и с удовольствием
посидит наверху.
— Как хочешь, — сказал Зеф. — Но, по-моему, это
крепость. Потом пожалеешь...
Однорукий ответил невнятно, голос у него был слабый: его,
кажется, опять мутило и ему было не до крепости. Максим открыл
глаза и огляделся. Он сидел на куче земли посредине длинного
коридора с шершавыми бетонными стенами. Дыра в потолке была не
то вентиляционным отверстием, не то пробоиной. Зеф стоял шагах
в двадцати и тоже осматривался, светя фонариком во все стороны.
— Что это здесь? — спросил Максим.
— Откуда я знаю, — сварливо отозвался Зеф. — Может,
укрытие какое-нибудь. А может быть, и в самом деле крепость.
Знаешь, что такое крепость?
— Нет, — сказал Максим и стал сползать с кучи.
— Не знаешь... — сказал Зеф рассеянно. Он все
оглядывался, шаря фонариком по стенам. — Что же ты тогда
знаешь... Массаракш, — сказал он, — здесь только что кто-то
был...
— Человек? — спросил Максим.
— Не знаю, — ответил Зеф, — прокрался вдоль стены и
пропал... А крепость, приятель, это такая штука, что мы могли
бы за один день закончить всю нашу работу... Ага, следы...
Он присел на корточки. Максим присел рядом и увидел
цепочку странных отпечатков в пыли под стеной.
— Странные следы, — сказал он.
— Да, приятель, — сказал Зеф, оглядываясь, — я таких
следов не видал.
— Словно кто-то на кулаках прошел, — сказал Максим. Он
сжал кулак и сделал отпечаток рядом со следом.
— Похоже, — с уважением признал Зеф. Он посветил вглубь
коридора. Там что-то слабо мерцало, отсвечивая, то ли поворот,
то ли тупик. — Сходим посмотрим? — сказал он.
— Тише, — сказал Максим. — Молчите и не двигайтесь. В
подземелье стояла ватная сырая тишина, но коридор не был
безжизненным. Кто-то там впереди, — Максим не мог точно
определить, где и как далеко, — стоял, прижимаясь к стене,
кто-то небольшой, слабо и незнакомо пахнущий, наблюдающий за
ними и недовольный их присутствием. Это было что-то совсем
неизвестное, и намерения его были неуловимы.
— Нам обязательно надо идти? — спросил Максим.
— Хотелось бы, — ответил Зеф.
— Зачем?
— Надо посмотреть, может быть, это все-таки крепость...
Если бы мы нашли крепость, тогда бы, друг мой, все стало бы
по-другому. Я в крепость не верю, но раз говорят — как
знать... Может быть, и не врут...
— Там кто-то есть, — сказал Максим. — Я не понимаю кто.
— Да? Гм... Если это крепость, здесь, по легенде, живут
либо остатки гарнизона... Они, понимаешь, тут сидят и не знают,
что война кончилась, они, понимаешь, в разгар войны объявили
себя нейтральными, заперлись и пообещали, что взорвут весь
материк, если к ним полезут...
— А они могут?
— Если это крепость, они все могут... Да-а... Наверху все
время взрывы, стрельба... Очень может быть, что они считают,
что война еще не кончилась... Принц здесь какой-то командовал
или герцог... Хорошо бы с ним встретиться и поговорить.
Максим опять прислушался.
— Нет, — сказал он уверенно. — Нет там ни принца, ни
герцога. Там какой-то зверь, что ли... Нет, не зверь... Либо?
— Что — либо?
— Вы сказали: либо остатки гарнизона, либо?..
— А-а... Ну, это чепуха, бабьи сказки...
Пойдем посмотрим. Зеф зарядил гранатомет, взял его
навскидку и двинулся вперед, светя фонариком. Максим пошел
рядом. Несколько минут они брели по коридору, потом уперлись в
стену и свернули направо.
— Вы очень шумите, — сказал Максим. — Там что-то
происходит, а вы так сопите...
— Что же мне — не дышать? — немедленно ощетинился Зеф.
— И фонарик ваш мне мешает, — сказал Максим.
— То есть как это — мешает? Темно...
— В темноте я вижу, — сказал Максим, — а вот из-за
вашего фонарика ничего разобрать не могу... Давайте, я пойду
вперед, а вы останьтесь. А то мы так ничего не узнаем.
— Н-ну, как хочешь, — сказал Зеф непривычно неуверенным
голосом.
Максим снова зажмурился, отдохнул от неверного света,
пригнулся и пошел вдоль стены, стараясь не шуметь. Неизвестный
был где-то недалеко, и Максим приближался к нему с каждым
шагом. Коридору конца не было. Справа объявились двери, все они
были железные и все заперты. Навстречу тянуло сквознячком.
Воздух был сыроват, наполнен запахом плесени и еще того,
неизвестного, живого и теплого. Позади осторожно шумел Зеф; ему
было не по себе, и он боялся отстать. Почувствовав это, Максим
про себя улыбнулся. Он отвлекся буквально на секунду и за эту
секунду неизвестный исчез. Максим остановился в недоумении.
Неизвестный только что был впереди, совсем рядом, а затем в
одно мгновение словно растворился в воздухе и также мгновенно
возник за спиной, тоже совсем рядом.
— Зеф! — позвал Максим.
— Да! — Гулко отозвался рыжебородый. Максим представил
себе, как неизвестный стоит между ними и поворачивает голову на
голоса.
— Он между нами, — сказал Максим. — Не вздумайте
стрелять.
— Ладно, — сказал Зеф, помолчав. — Ни черта не видно,
— сообщил он. — Как он выглядит?
— Не знаю, — ответил Максим. — Мягкое.
— Животное?
— Не похоже, — сказал Максим.
— Ты же сказал, что видишь в темноте.
— Я не глазами вижу, — сказал Максим. — Помолчите.
— Не глазами... — Проворчал Зеф и замолк.
Неизвестный постоял, пересек коридор, исчез и через
некоторое время снова появился впереди. Ему тоже любопытно,
подумал Максим. Он очень старался вызвать в себе ощущение
симпатии к этому существу, но что-то мешало ему — вероятно,
неприятное сочетание полузвериной внешности неизвестного с
незвериным интеллектом. Он снова пошел вперед. Неизвестный
отступал, сохраняя неизменную дистанцию.
— Как дела? — спросил Зеф.
— Все то же, — ответил Максим. — Возможно, он нас
куда-то ведет или заманивает.
— А справимся? — спросил Зеф.
— Он не собирается нападать, — сказал Максим. — Ему
самому интересно.
Он замолчал, потому что неизвестный снова исчез, и Максим
сейчас же почувствовал, что коридор кончился. Вокруг было
большое помещение. Всетаки здесь было слишком темно. Максим
почти ничего не видел. Он ощущал присутствие металла, стекла,
попахивало ржавчиной, и был здесь ток высокого напряжения.
Несколько секунд Максим стоял неподвижно, потом, разобрав, где
выключатель, потянулся к нему, но тут неизвестный появился
снова. И не один. С ним был второй, похожий, но не точно такой
же. Они стояли у той же стены, что и Максим, он слышал их
дыхание — частое и влажное. Он замер, надеясь, что они
подойдут поближе, но они не подходили, и тогда он, изо всех сил
сузив зрачки, нажал на кнопку выключателя.
По-видимому, что-то было не в порядке с выключателем --
лампы вспыхнули лишь на долю секунды, где-то с треском лопнули
предохранители, и свет снова погас, но Максим успел увидеть,
что неизвестные существа были небольшие, ростом с крупную
собаку, стояли на четвереньках, были покрыты темной шерстью, и
у них были большие, тяжелые головы. Глаза их Максим разглядеть
не успел. Странные существа немедленно исчезли, будто их и не
было.
— Что там у тебя? — спросил Зеф встревоженно. — Что за
вспышка?
— Я зажигал свет, — ответил Максим. — Идите сюда.
— А где этот? Ты его видел?
— Почти не видел. Похожи все-таки на животных... Вроде
собак с большими головами...
По стенам запрыгали отсветы фонарика. Зеф говорил на ходу:
— А, собаки... Знаю, живут здесь такие в лесу. Живых я
их, правда, никогда не видел, но подстреленных — много раз...
— Нет, — сказал Максим с сомнением. — Это все-таки не
животные.
— Животные, животные, — сказал Зеф. Голос его гулко
отдался под высоким сводом. — Зря мы с тобой перетрусили. Я
было подумал, что это упыри... Массаракш! Да это крепость!
Он остановился посреди помещения, шаря лучом по стенам, по
рядам циферблатов, по распределительным щитам. Сверкало стекло,
никель, выцветшая пластмасса.
— Ну, поздравляю, Мак. Все-таки мы с тобой ее нашли. Зря
не верил. Зря... А это что такое? Ага... Это электронный мозг,
и ведь все под током! Ах, черт возьми, сюда бы Кузнеца!..
Слушай, а ты ничего в этом не понимаешь?
— В чем именно? — спросил Максим, подходя.
— Во всей этой механике... Это же пульт управления! Если
в нем разобраться, весь край наш! Вся эта техника наверху
управляется отсюда! Ах, если бы разобраться, массаракш!
Максим отобрал у него фонарик, поставил его так, чтобы
свет рассеивался по помещению, и огляделся. Везде лежала пыль,
лежала уже много лет, а на столе в углу на расстеленной
истлевшей бумаге стояла тарелка, заляпанная черным, и лежала
вилка. Максим прошелся вдоль пультов, потрогал веньеры,
попытался включить электронную машину, взялся за какой-то
рубильник — рукоять осталась у него в руке...
— Вряд ли, — сказал он наконец. — Вряд ли отсюда можно
чем-нибудь особенным управлять. Во-первых, слишком здесь все
просто, скорее всего это либо станция наблюдения, либо одна из
контрольных подстанций... Тут все какое-то вспомогательное... И
машина слабая, не хватит даже, чтобы десятком танков
управлять... А потом, здесь же все развалилось, ни к чему
нельзя притронуться. Ток, правда, есть, но напряжение ниже
нормы: котел, наверное, совсем забило... Нет, Зеф, все это не
так просто, как вам кажется.
Он вдруг заметил торчащие из стены длинные трубки,
соединенные резиновым наглазником, пододвинул аллюминиевый
стул, уселся и сунул лицо в наглазник. К его удивлению, оптика
оказалась в превосходном состоянии, но еще больше удивило его
то, что он увидел. В поле зрения был совершенно незнакомый
пейзаж: бело-желтая пустыня, песчанные дюны, остов какого-то
металлического сооружения... Там дул сильный ветер, бежали по
дюнам струйки песка, мутный горизонт заворачивался чашей.
— Посмотрите, — сказал он Зефу. — Где это? Зеф
прислонил гранатомет к пульту, подошел и посмотрел. — Странно,
— сказал он, помолчав.
— Это, пустыня. Это, друг мой, от нас километров
четыреста... — Он отодвинулся от окуляров и поднял глаза на
Максима. — Сколько же они труда во все это вбили, мерзавцы...
А что толку? Вон, ветер гуляет по пескам, а какой это был край!
Меня до войны мальчишкой еще туда на курорт возили... — Он
встал. — Пойдем отсюда к черту, — сказал он горько и взял
фонарик. — Мы с тобой тут ничего не поймем. Придется ждать,
когда Кузнеца сцапают и посадят... Только его не посадят, а
расстреляют, наверное... Ну, пошли?
— Да, — сказал Максим, разглядывая странные следы на
полу. — Вот это меня интересует гораздо больше, — сообщил он.
— И напрасно, — сказал Зеф. — Тут, наверное, много
разного зверья бегает...
Он закинул за спину гранатомет и пошел к выходу из зала.
Максим, оглядываясь на следы, двинулся за ним.
— Есть хочется, — сказал Зеф.
Они пошли по коридору. Максим предложил взломать одну из
дверей, но, по мнению Зефа, это было ни к чему.
— Этим делом надо заниматься серьезно, - сказал он. --
Что мы тут будем время тратить, мы еще норму не отработали, а
сюда нужно придти со знающим человеком...
— На вашем месте, — возразил Максим, — я бы не очень
расчитывал на эту вашу крепость. Во-первых, здесь все сгнило, а
во-вторых, она занята.
— Кем это? Ах, ты опять про собак?.. И ты туда же. Те про
упырей твердят, а ты...
Зеф замолчал. По коридору пронесся гортанный возглас,
многократным эхом отразился от стен и затих. И сразу же,
откуда-то издали, отозвался другой такой же голос. Это были
очень знакомые звуки, но Максим никак не мог вспомнить, где он
их слышал.
— Так вот кто это кричит по ночам, — сказал Зеф. — А мы
думали, птицы...
— Странный крик, — сказал Максим.
— Странный — не знаю, — возразил Зеф, — но
страшноватый. Ночью как начнут орать по всему лесу, душа в
пятки уходит. Сколько об этих криках сказок рассказывают... Был
один уголовник, так он хвастался, будто знает этот язык.
Переводил.
— И что же он переводил? — спросил Максим.
— А, вздор. Какой там язык...
— А где этот уголовник?
— Пропал без вести, — сказал Зеф. — Он был в
строителях, партия в лесу заблудилась...
Они свернули налево, и впереди показалось мутное бледное
пятно света. Зеф выключил фонарик и спрятал в карман. Он шел
теперь впереди, и когда резко остановился, Максим чуть не
налетел на него.
— Массаракш, — пробормотал Зеф. На полу поперек коридора
лежал человеческий скелет. Зеф снял с плеча гранатомет и
огляделся. — Этого здесь не было, — сказал он. — Да, --
согласился Максим. — Его только что положили. Сзади, в глубине
подземелья, вдруг разразился целый хор гортанных протяжных
воплей. Вопли мешалиись с эхом; казалось, что вопит тысяча
глоток, и все они вопили хором, словно скандируя какое-то
странное слово из четырех слогов. Максиму почудилась издевка,
вызов, насмешка. Затем хор умолк так же внезапно, как и
начался. Максим снова посмотрел на скелет.
— По-моему, это намек, — сказал он.
— По-моему, тоже, — пробурчал Зеф. — Пойдем поскорее.
Они быстро дошли до пролома в потолке и увидели над собой
встревоженное лицо Вепря. Он лежал грудью на краю проема,
спустив вниз веревку с петлей.
— Что там у вас? — спросил он, — Это вы кричали?
— Сейчас расскажем, — сказал Зеф. — Веревку закрепил?
Они выбрались наверх; Зеф свернул себе ...
