Джон Стейнбек. Жемчужина
страница №2
...торону и пропустил доктора и его сл^гу в тростниковуюхижину.
Хуана поднялась от огня и попятилась в угол и прикрыла ребенку лицо
кистями шали. А когда доктор подошел к ней и протянул руку, она
судорожно прижала Койотито к груди и метнула взгляд на Кино и увидела,
как блики огня перебегают по его лицу.
Кино молча кивнул ей, и только тогда она позволила доктору взять
ребенка.
- Посвети мне,- сказал доктор, и когда слуга поднял фонарь, доктор
внимательно оглядел ранку на плече у Койотито. Он задумался на минуту, а
потом завернул ребенку верхнее веко и посмотрел глазное яблоко. Он
покачал головой, не отпуская сучившего ножками Койотито.
- Так я и думал,- сказал доктор. - Яд проник глубоко и скоро
сделает свое дело. Поди сюда, посмотри.- Он снова завернул ребенку
верхнее веко.- Видишь - посинело.- И Кино с ужасом убедился, что и
вправду глазное яблоко у Койотито голубоватое. А кто знает, может быть,
оно у него всегда такое? Но ловушка была поставлена. Кино не посмел
рисковать.
Отечные глаза доктора подернулись слезой.
- Я дам ему лекарство, может быть, оно поборет яд, сказал он,
передавая ребенка отцу.
И доктор вынул из своей сумки маленький пузырек с белым порошком и
желатиновую капсулу. Он всыпал порошок в капсулу, закрыл ее, вложил в
другую - побольше и закрыл и эту. Дальнейшее было сделано ловко, умело.
Доктор взял ребенка у Кино и, ухватив его двумя пальцами за нижнюю губу,
открыл ему рот. Толстые пальцы доктора сунули капсулу на самый корень
языка, так что ребенок не мог выплюнуть ее, а потом доктор поднял с пола
маленький кувшин и дал Койотито глотнуть пульки - и все. Доктор снова
посмотрел ему глазное яблоко, поджал губы и будто задумался.
Но вот он отдал ребенка Хуане и повернулся к Кино:
- Действие яда должно сказаться в течение часа. Если лекарство
подействует, ребенок выживет. Через час я приду. Может быть, я поспел
вовремя и спасу его.- Он глубоко вздохнул и вышел из хижины, и слуга с
фонарем последовал за ним.
Хуана держала ребенка у себя под шалью и смотрела на него сама не
своя от волнения и страха. Кино подошел к ней, откинул край шали и тоже
посмотрел на Койотито. Он поднял руку, чтобы оттянуть ему веко, и только
тогда увидел, что жемчужина все еще зажата у него в руке. Он подошел к
ящику у стены и вынул оттуда небольшую тряпицу. Он завернул в нее
жемчужину, вырыл пальцами ямку в дальнем углу хижины, положил туда этот
крошечный сверток, забросал его землей и разровнял место, так чтобы
ничего не было видно. Потом вернулся к костру, около которого, не сводя
глаз с лица Койотито, сидела Хуана.
Придя домой, доктор опустился в кресло и посмотрел на часы. Слуги
подали ему легкий ужин - шоколад с песочным печеньем и фрукты, и доктор
сидел, недовольно глядя на все это.
В соседних хижинах впервые обсуждалось то, чему было суждено долгие
годы служить темой всех бесед, всех толков и пересудов. Соседи
показывали друг другу, какая огромная эта жемчужина, соединяя кончики
большого и указательного пальцев, и легкими ласкающими движениями рук
старались передать, до чего же она прекрасна. С этого дня соседи будут
пристально следить за Кино и Хуаной, следить, не вскружило ли им голову
богатство - ведь богатство кружит голову всем. Соседи знали, почему
доктор пришел к Койотито. Доктор был плохой актер, и все догадались о
цели его прихода.
А в Заливе маленькие рыбешки, сбившиеся плотным косяком, сверкали
чешуей в воде, спасаясь от косяка крупных рыб, которые гонялись за ними,
чтобы сожрать их. И людям, сидевшим по тростниковым хижинам, было
слышно, как идет эта бойня, как мелочь со свистом рассекает волну, а
хищники, стремительно вырываясь на поверхность, шлепают по воде
плавниками и хвостом. Испарения поднимались над Заливом и солеными
капельками оседали на кустах, кактусах и низкорослых деревьях. И мыши
сновали по земле, а маленькие ночные ястребки бесшумно охотились на них.
Костлявый черный щенок с золотисто-огненными подпалинами над
глазами подошел к дверям хижины Кино и заглянул туда. Он чуть не
отвихлял себе зад, когда Кино скользнул по нему взглядом, и сразу затих,
лишь только Кино отвел от него глаза. Щенок не вошел в хижину, а, сидя у
порога, с безумным интересом следил за тем, как Кино ел фасоль из
маленького глиняного горшочка, как он вытер его дочиста лепешкой, съел и
лепешку и запил все это пулькой.
Поужинав, Кино стал свертывать самокрутку, как вдруг Хуана резко
вскрикнула:
- Кино!
Он взглянул на Хуану, встал и быстро подошел к ней, потому что в
глазах Хуаны был ужас. Он нагнулся и ничего не разглядел в полумраке. Он
подкинул ногой веток в ямку, чтобы костер разгорелся ярче, и тогда огонь
осветил голову Койотито. Лицо у ребенка было все красное, горло
судорожно подергивалось, в уголках рта проступила густая слюна. У
Койотито начинались желудочные колики, и ему было совсем плохо.
Кино стал на колени рядом с женой.
- Значит, доктор говорил правду,- сказал он, сказал самому себе и
жене, потому что мысли у него были все злые, недоверчивые и он все еще
не забыл про белый порошок. Покачиваясь взад и вперед, Хуана жалобно
затянула Песнь семьи, точно ею можно было отогнать беду, а ребенка
тошнило, и он корчился у нее на руках. Кино был весь во власти своих
сомнений, и напев зла гудел у него в ушах, почти заглушая песнь Хуаны.
Доктор выпил чашку шоколада, подобрал со скатерти крошки песочного
печенья и отправил их в рот. Потом он вытер пальцы салфеткой, посмотрел
на часы, поднялся и взял свою сумку.
Весть о том, что ребенку стало хуже, быстро облетела тростниковые
хижины, потому что после голода болезнь самый страшный враг бедняков. И
кое-кто из соседей тихо говорил: "Вот видите! По пятам за удачей идут ее
пагубные друзья". И они вставали, покачивая головой, и шли к хижине
Кино. Прикрывая краем одеяла ноздри от сырости, соседи со всех сторон
спешили в темноте к хижине Кино, и скоро там опять стало тесно. Люди
стояли и смотрели на Койотито и время от времени коротко
переговаривались между собой о том, как это грустно, что такая беда
случилась в день радости, и добавляли: "Все в руках
божиих".
Старухи присели на корточки рядом с Хуаной и пытались помочь ей, а
если не помочь, так хоть утешить.
Доктор быстро вошел в хижину в сопровождении своего слуги. Он
разогнал старух, точно это были куры. Он взял ребенка, осмотрел его и
пощупал ему лоб.
- Яд оказывает свое действие,- сказал доктор.- Но я буду бороться с
ним. Сделаю все, что могу.
Он попросил воды и капнул в кружку три капли нашатырного спирта,
потом разжал Койотито зубы и влил раствор ему в рот. Койотито
пронзительно закричал, давясь и выплевывая лекарство, а Хуана, как
обезумевшая, смотрела на него. Возясь с ребенком, доктор приговаривал:
- Счастье, что я умею лечить от укусов скорпиона, не то... - И
доктор пожал плечами, давая этим понять, что было бы, если бы не его
уменье.
Но Кино, еще не расставшийся со своими подозрениями, все смотрел н
смотрел на раскрытую докторскую сумку и видневшийся в ней пузырек с
белым порошком. Мало помалу судороги прекратились, и Койотито затих на
руках у доктора. А потом он глубоко вздохнул и задремал, измученный
приступами рвоты.
Доктор передал Койотито с рук на руки Хуане.
- Теперь дело пойдет на поправку,- сказал он. Я выиграл бой.
И Хуана обожающими глазами посмотрела на него.
Доктор уже закрыл свою сумку. Он спросил:
- Когда же ты думаешь расплатиться со мною? - Он проговорил это
даже ласково.
- Я расплачусь, как только продам жемчужину, ответил Кино.
- У тебя есть жемчужина? И хорошая жемчужина? - заинтересовался
доктор.
И тут хором вступили соседи.
- Он выловил самую большую в мире!- наперебой кричали они и,
сомкнув кончики большого и указательного пальцев, показывали, какая она
огромная, эта жемчужина.
- Кино разбогатеет,- перебивая один другого, говорили соседи.-
Такой жемчужины еще никто не видел.
Доктор сделал удивленное лицо.
- Первый раз слышу. А где ты держишь свою жемчужину? В надежном
месте? Хочешь, я спрячу ее у себя в сейфе?
Кино прикрыл глаза веками, и на скулах у него проступили желваки.
- Место надежное,- сказал он.- Завтра я продам ее и заплачу вам.
Доктор пожал плечами, но его слезящиеся глаза, не отрываясь,
смотрели в глаза Кино. Он был уверен, что жемчужина спрятана в хижине, и
следил, не взглянет ли Кино на то место, где она зарыта.
- Будет очень жаль, если жемчужину украдут у тебя до того, как ты
ее продашь,- сказал доктор и заметил, что Кино невольно метнул взгляд на
пол, к угловой стойке хижины.
Когда доктор ушел и соседи нехотя разбрелись по домам, Кино присел
на корточки у тлеющих в ямке углей и стал прислушиваться к ночным звукам
- к шороху легкой прибрежной волны и лаю собак где-то вдалеке, к шелесту
ветерка на крыше тростниковой хижины и к приглушенным голосам соседей,
доносившимся из других хижин поселка. А голоса не умолкали, потому что
сон у этих людей прерывистый: они проснутся среди ночи, поговорят и
опять засыпают. И, посидев у тлеющего костра еще несколько минут, Кино
встал и подошел к двери.
Он втянул ноздрями воздух и прислушался, не подползает ли, не
крадется ли кто, и его глаза впивались в ночную темноту, ибо Песнь зла
не стихала, а вместе с ней не стихали ни гнев, ни страх в сердце Кино.
Приглядевшись, прислушавшись к ночи, он вернулся в хижину, подошел к
угловой стойке, откопал жемчужину и, вырыв под циновкой другую ямку,
положил се туда и прикрыл сверху землей.
А Хуана, сидевшая у костра, следила за ним недоумевающим взглядом,
и когда он спрятал жемчужину, она спросила:
- Кого ты боишься?
Кино искал слово, нужное для ответа, и, найдя его наконец, сказал:
- Всех.- И почувствовал, как твердая броня одевает ему сердце.
Они легли на циновку, и в эту ночь Хуана не стала класть ребенка в
ящик, подвешенный к потолку, а взяла его к себе и прикрыла ему лицо свой
шалью. И вскоре в ямке для костра один за другим погасли все угольки.
Голова у Кино горела даже во сне, и ему снилось, что Койотито
научился читать и что теперь он, его сын и сын его народа, расскажет
своему отцу всю правду. Койотито читал книгу - огромную, величиной с
дом, буквы в ней были большие, каждая величиной с собаку, и слова
скакали и резвились по ее страницам. А потом на книгу упала густая тень,
и сейчас же вслед за этим снова зазвучал злой напев, и Кино беспокойно
заворочался во сне, и при первом же его движении глаза у Хуаны
открылись. Кино проснулся, но злой напев все еще пульсировал у него в
ушах, и он
лежал в темноте, насторожившись всем своим существом.
И вдруг из дальнего угла хижины до него донесся звук, такой слабый,
что, может статься, это только почудилось ему, затаенный шорох,
бесшумная поступь, почти невнятное "х-х" сдерживаемого дыхания. Кино сам
перестал дышать, прислушиваясь, и он знал: то темное, что таится в его
доме, тоже не дышит и тоже прислушивается. Минуту-две в дальнем углу
хижины все было тихо. Кино мог бы подумать, что он ошибся. Но рука Хуаны
предостерегающе подкралась к его руке, и тут звук послышался снова:
шорох шагов по утоптанному полу и царапанье пальцами по земле.
К сердцу Кино волной подступил смертельный страх, а вслед за
страхом, как всегда,- гнев. Рука его метнулась к груди, туда, где висел
на шнурке нож, и он вскочил с циновки и, хрипя, фыркая, как разъяренная
кошка, бросился на то темное, что таилось в углу его дома. Он нащупал
рукой мягкость ткани, ударил ножом, промахнулся, снова ударил,
почувствовал, что нож распорол ткань, и тут мозг ему пронзило молнией, и
его обожгло взрывом боли. Шорох у порога, быстро удаляющийся топот ног-и
все стихло.
Кино почувствовал, что со лба у него течет теплая кровь, услышал
зов Хуаны:
- Кино! Кино!
И в голосе ее был ужас. Тогда холодное спокойствие пришло к нему,
так же стремительно, как минуту назад гнев, и он сказал:
- Я жив. Здесь больше никого нет.
Он ощупью пробрался к циновке. А Хуана уже была у костра. Она
раскопала в золе уголек, бросила на него разорванных кукурузных листьев,
подула на них, и по хижине заплясали маленькие отсветы огня. А потом
Хуана достала из потайного места огарок священной свечки, зажгла его и
поставила на камень у костра. Хуана двигалась быстро и тихо напевала все
время. Она намочила край своей шали в воде и вытерла Кино кровь со лба.
- Ничего,- сказал Кино, но голос и глаза были у него угрюмые,
холодные, и ненависть росла в нем.
И тогда напряжение, кипевшее в Хуане, прорвалось наружу, губы у нее
сжались тонкой полоской.
-Эта жемчужина недобрая!- крикнула Хуана. В ней грех! Она погубит
нас! - В голосе Хуаны зазвучали пронзительные нотки.- Выбрось ее. Кино.
Давай раздавим ее жерновом. Давай закопаем ее и забудем то место. Давай
бросим ее назад в море. Она несет с собой беду. Кино, муж мой! Она
погубит нас!- И в отблесках огня, плясавшего по хижине, губы и ресницы
Хуаны дрожали от страха.
Но во взгляде Кино была непоколебимость, и волю его тоже ничто не
могло поколебать.
- Когда мы еще дождемся такого? - сказал он.- Наш сын должен
учиться в школе. Он должен разорвать путы, которые держат нас.
- Она принесет нам гибель! -крикнула Хуана.- Всем нам, даже нашему
сыну.
- Молчи,- сказал Кино.- Довольно говорить. Утром мы продадим
жемчужину, и все, что в ней есть недоброго, уйдет, останется только
хорошее. Молчи, жена.- Его темные глаза хмуро уставились на огонь, и тут
он впервые почувствовал, что все еще держит нож в руке, и, взглянув на
стальное лезвие, увидел на нем узкую полоску крови. Секунду он
колебался, а потом, вместо того чтобы вытереть нож о брюки, счистил с
него кровь, ударив им в землю.
Вдали уже начали перекликаться петухи, и в воздухе потеплело -
рассвет был близок. Утренний ветер покрывал рябью гладь речного устья,
шелестел листвой мангровых деревьев, и маленькие волны все чаще и чаще
набегали на мелкую ракушку прибрежной кромки. Кино приподнял циновку,
откопал свою жемчужину и положил ее перед собой.
И красота жемчужины, зыбко мерцающей серебром при свете огарка,
обманула его своей прелестью. Она была такая красивая, такая нежная, и у
нее была своя песнь песнь, полная обещаний, сулящая радость, надежное
будущее, покой. Ее теплое свечение было как целебное снадобье на
саднящую рану, как стена, ограждающая от обид. Она навсегда захлопывала
дверь перед голодом. И по мере того, как Кино смотрел на нее, взгляд у
него становился все мягче и напряженность сходила с лица. Он видел
маленькое отражение огарка в серебристой поверхности жемчужины, он
слышал чудесную песнь подводного царства, музыку рассеянного зеленого
света на морском дне. Взглянув на него украдкой, Хуана увидела, что он
улыбается. И так как они были все же одним существом, одной волей, она
улыбнулась вместе с ним.
И в утро этого дня их приласкала надежда.
IV
Не достойна ли удивления зоркость, с какой каждый маленький городок
следит и за самим собой, и за отдельными единицами, составляющими его
целое. Если мужчина, женщина, ребенок живет, придерживаясь раз и
навсегда установленных правил, и не нарушает обычаев, не отличается от
других мужчин, женщин и детей, не идет на риск новизны, не страждет
каким-нибудь недугом и не грозит ни душевному покою, ни размеренному
течению жизни города, тогда эта единица пребывает в неизвестности и
ничем не дает знать о себе. Но пусть только кто-нибудь один сделает шаг
в сторону от рутины мысли или от раз заведенного, надежного порядка
вещей, и нервы горожан сейчас же отзовутся на это, нервная система
города сейчас же придет в действие. И тогда каждая отдельная единица
сообщается с другими такими же единицами.
И вот ранним утром по всему городу Ла-Пас разнеслась весть, что
днем Кино пойдет продавать свою жемчужину. Это стало известно соседям в
тростниковых хижинах и ловцам жемчуга; это стало известно в китайских
бакалейных лавках; это стало известно в церкви, потому что служки
перешептывались между собой, делясь последней новостью о жемчужине. Слух
об этом дошел и до монахов; нищие на церковной паперти обсуждали его,
ибо им-то наверняка предстояло вкусить от первых плодов удачи, выпавшей
на долю Кино. Мальчишки встретили эту новость восторженными криками, но
больше всех она взволновала скупщиков жемчуга, и когда день наступил,
каждый скупщик уже сидел у себя в конторе наедине со своим черным
бархатным лотком и кончиками пальцев катал по нему жемчужины и заранее
репетировал свою роль в предстоящем событии.
Издавна принято было считать, что скупщики жемчуга ведут свои дела
каждый сам по себе и перехватывают друг у друга жемчужины, которые
приносят им на продажу. И когда-то действительно так и было. Но этот
порядок не оправдал себя, ибо, горячась, скупщики частенько
переплачивали ловцам жемчуга, и мириться с таким расточительством в
конце концов не пожелали. В дальнейшем остался только один
скупщик-многорукий скупщик, и люди, которые сидели по своим конторам в
ожидании Кино, знали заранее, сколько они предложат за его жемчужину,
сколько надбавят и на какие пойдут ухищрения, чтобы сбить цену. И хотя
эти скупщики работали не на процентах, а получали только свое жалованье,
их трепала лихорадка, ими владел охотничий азарт, потому что человек,
которому по роду его занятий надлежит сбивать цену, торгуется с
радостью, с восторгом и сбивает ее настолько, насколько это удается ему.
И так всякий из нас на любом жизненном поприще действует в полную меру
своих способностей и выполняет все от него зависящее, что бы мы там ни
думали сами о себе. Скупщик жемчуга остается скупщиком жемчуга
независимо от того, получит ли он награду за свои труды, повысят ли его
в должности, удостоят ли похвалы, и самый лучший, самый удачливый среди
них тот, кто покупает жемчуг по самой низкой цене.
Солнце, желтое и горячее в то утро, поднимало испарения с речного
устья и с Залива и серебристо-дымчатымь шарфами развешивало их в
воздухе, а воздух дрожал, даль расплывалась в нем. К северу от города
над Заливом стоял мираж - отображение горы, которая была больше чем в
двухстах милях отсюда, и отвесные склоны этой горы были укутаны
сосновыми лесами, а над линией лесов она вздымалась в небо голой
скалистой вершиной.
В утро этого дня лодки лежали на берегу, никто не вышел на ловлю
жемчуга, ибо в городе ожидались важные события, надо было присутствовать
при них и видеть собственными глазами, как Кино пойдет продавать свою
огромную жемчужину.
В утро этого дня обитатели тростниковых хижин засиделись за
завтраком, и каждый из них говорил о том, что бы он сделал, если бы
жемчужина досталась ему. И один человек сказал, что он принес бы ее в
дар святому отцу в Риме. Другой - что он уплатил бы за помин души всех
своих родственников на тысячу лет вперед. Третий предпочитал, выручив
деньги за жемчужину, раздать их беднякам Ла-Паса, а четвертый
прикидывал, сколько можно сделать добра на такую большую сумму, скольких
можно осчастливить, выручить, спасти. Соседи надеялись, что свалившееся
на Кино богатство не вскружит ему голову, не превратит его в черствого
богача, не привьет ему дурных черенков от дичка скупости, злобы и
бессердечия. Ибо Кино любили в поселке, и было бы жаль, если бы
жемчужина принесла ему гибель. "У него такая хорошая жена Хуана,
говорили соседи,- и такой славный мальчик Койотито, и ведь Койотито - не
последний, будут и другие дети. Неужели огромная жемчужина погубит их
всех?"
Для Кино и Хуаны утро этого дня было лучшим за всю их жизнь, и они
могли сравнить его только с тем днем, когда родился Койотито. Этот день
положит начало всем последующим. И они будут говорить: "Это было за два
года до того, как мы продали жемчужину". Или: "Эго было спустя полтора
месяца после того, как мы продали жемчужину". Хуана решила, что в такой
день можно на все махнуть рукой, и она одела Койотито в платьице,
которое береглось к его крещению, когда будет чем заплатить за крещение.
И Хуана расчесала волосы, вплела в косы красные ленты, завязала концы
бантиками и нарядилась в свою свадебную юбку и кофточку. Когда все
приготовления подошли к концу, солнце уже высоко поднялось над
горизонтом. Рубашка и брюки у Кино были хоть и рваные, но, чистые, и в
этот день он последний раз надевал на себя лохмотья. Ибо завтра, а может
статься, даже сегодня у него будет все новое.
Соседи, посматривавшие сквозь щели в стенах на дверь хижины Кино,
тоже были одеты и готовы к выходу. Собираясь вместе с Кино и Хуаной идти
продавать жемчужину, никто из них не испытывал ни малейшего чувства
неловкости. Так и следовало поступить в этот знаменательный день, надо
быть сумасшедшим, чтобы не пойти вместе с Кино и Хуаной. Останься они
дома, это можно было бы счесть чуть ли не знаком недружелюбия с их
стороны.
Хуана бережно надела шаль на голову, и один ее конец спустила по
правому боку и перекинула через правую руку, так что получилось нечто
вроде маленькой люльки, и в эту люльку она посадила Койотито - пусть все
увидит, и не только увидит, а может быть, и запомнит. Кино надел
широкополую соломенную шляпу и потрогал тулью рукой - все ли в порядке,
ибо надевать ее следовало не на затылок и не набекрень, как любит носить
шляпы бесшабашная, неженатая молодежь, и не прямо, как носят люди
пожилые, а чуть на нос, что должно было подчеркивать напористость,
деловитость и силу воли ее обладателя. О многом можно судить по тому,
как сидит у человека шляпа на голове! Кино сунул ноги в сандалии и
завязал ремешки. Огромная жемчужина была завернута в кусок мягкой замши
и положена в кожаный мешочек - в нагрудный карман. Кино аккуратно скатал
одеяло в длину, перебросил его через левое плечо, и теперь они были
готовы - все трое.
Полный достоинства. Кино вышел из своей хижины, а следом за ним
Хуана с Койотито на руках. И на промытой отливом дороге к ним один за
другим присоединились соседи. Хижины извергали на улицу взрослых,
выплескивали детей. Но цель этого шествия была такая серьезная, что
только один человек шагал рядом с Кино, и это был его брат Хуан Томас.
Хуан Томас наставлял младшего брата.
- Смотри, как бы тебя не обманули. Надо действовать осмотрительно,-
говорил он.
- Очень осмотрительно,- согласился с ним Кино.
- Мы не внаем, сколько платят за жемчуг в других городах,- говорил
Хуан Томас.- Как угадать настоящую цену, если нам неизвестно, сколько
скупщик получит за твою жемчужину в другом городе?
- Ты прав,- сказал Кино.- Но откуда нам это знать? Мы живем здесь,
мы не знаем, что делается в других местах.
Чем ближе они подходили к городу, тем больше и больше росла
сопровождающая их толпа, но Хуан Томас продолжал говорить, потому что
его мучило беспокойство.
- Когда тебя еще не было на свете. Кино,- говорил он,- старики все
думали, как сделать, чтобы получать больше денег за жемчуг. И они решили
найти человека, который возил бы жемчуг в столицу и продавал бы его там
и получал бы плату за свои труды.
Кино склонил голову:
- Знаю,- сказал он.- Это было мудрое решение.
- И такого человека нашли,- продолжал Хуан Томас.- Все отдали ему
свои жемчужины и отправили его в путь. И с тех пор он как в воду канул,
а вместе с ним и жемчуг. Тогда нашли другого человека, и его тоже отпра-
вили в большой город, и он тоже исчез. После этого старики отказались от
своей затеи, и все пошло по-прежнему.
- Знаю,- сказал Кино.- Я помню, как наш отец рассказывал об этом.
Старики решили мудро, но религия не позволяет так делать. Об этом нам
говорил священник. Пропажа всех жемчужин была возмездием тем, кто
захотел сменить свое место на лучшее. Священник объяснил нам, что каждый
мужчина и каждая женщина-это воин, посланный господом богом охранять
чертог Вселенной. Кому положено нести стражу на крепостном валу, кому -
во тьме подземелья. Оставлять свой пост не дозволено и бегать с места на
место тоже не дозволено, ибо тогда силы ада восстанут и чертог будет
разрушен.
- Я слышал эту проповедь,- сказал Хуан Томас,- Он читает ее каждый
год.
Братья чуть прищурились, так, как щурился весь их народ - и сами
они, и прадеды, и прапрадеды их - вот уже четыреста лет, с того самого
дня, когда эту страну заполнили чужеземцы, всезнающие, всевластные и
готовые в любую минуту подкрепить порохом свои знания и власть. И за
четыреста лет народ Кино научился отгораживаться от них только чуть
заметным прищуром глаз, чуть заметными складками у рта и отчужденностью.
Ничто не могло разрушить эту ограду, ничто не могло помешать им
оставаться самими собой под ее защитой.
Нарастающая толпа двигалась торжественным шагом, чувствуя все
значение этого дня, и если кто-нибудь из ребятишек затевал драку,
поднимал крик или плач, срывал шляпу с головы у сверстника и взъерошивал
ему волосы, взрослые шикали на озорников и смиряли их. Настолько важные
события ожидались в этот день, что один дряхлый старец тоже примкнул к
процессии, восседая на могучих плечах своего внука. Процессия миновала
тростниковые хижины и вступила в город с кирпичными и каменными домами,
где улицы были чуть пошире, а вдоль домов шли узкие тротуары. И как
накануне к ней примкнули нищие с церковной паперти; ее провожали глазами
лавочники; маленькие таверны опустели, хозяева заперли их и тоже
двинулись вместе с толпой. А солнце заливало город зноем, и тень на
землю отбрасывали даже мелкие камешки.
Слух о приближении процессии опередил ее, и скупщики жемчуга
выпрямились и насторожились, сидя в своих маленьких темных конторах. Они
стали перелистывать какие-то бумаги, притворяясь занятыми на случай
появления Кино, и убрали свой жемчуг с глаз долой, ибо не годится, чтобы
мелкие жемчужины оставались на столе, когда рядом с ними ляжет
красавица. Весть о прелести жемчужины, которую несет Кино, уже дошла до
них. Конторы скупщиков теснились все на одной узенькой улице, окна у них
были снаружи зарешечены, а изнутри закрыты жалюзи, и оттого, что свет
проникал внутрь только сквозь щели между деревянными планками, в
конторах всегда стояла мягкая полутьма,
В одной из контор сидел грузный, неповоротливый человек. Выражение
лица у него было отечески доброе, 41 взгляд ласковый. Такой здоровается
приветливо и обязательно за руку, знает множество анекдотов - словом,
душа нараспашку. А какая в нем отзывчивость! Посреди шуток и смеха вдруг
загрустит, вспомнив вашу покойную тетушку, и смахнет слезу, скорбя о
вашей невозвратимой утрате. В то утро он поставил себе на стол вазу, а в
нее единственный цветок - алый гибискус, и ваза соседствовала с черным
бархатным лотком для жемчуга. Лицо у этого человека было выбрито до
синевы, руки были чистые, с отполированными ногтями. Дверь его конторы
стояла распахнутой навстречу утру, и он напевал что-то себе под нос, а
правой рукой проделывал фокус с монетой. Монета перекатывалась у него по
костяшкам пальцев, уходила на ладонь, подскакивала кверху, поблескивая
на свету. Она мгновенно исчезала и снова появлялась, а он даже не
смотрел на нее. Пальцы работали сами собой, с точностью автомата, и
человек напевал что-то себе под нос и поглядывал на дверь. И вдруг он
услышал топот приближающейся толпы, пальцы его правой руки заработали
еще быстрее, и когда Кино появился в дверях, монета сверкнула в
последний раз и исчезла.
- Добрый день, друг мой,- сказал грузный человек. Чем могу служить
тебе?
Глаза Кино не сразу привыкли к полумраку маленькой конторы, потому
что в них все еще стояло слепящее солнце. А в глазах скупщика стояла
жестокость, и они смотрели на Кино по-ястребиному - в упор, не мигая,
тогда как губы его приветливо улыбались. И правая рука, спрятанная под
столом, по-прежнему играла монетой.
- Я принес жемчужину,- сказал Кино. И Хуан Томас, стоя рядом с ним,
чуть слышно хмыкнул, недовольный сдержанностью этого ответа. Соседи
смотрели в контору с порога, мальчишки висели на оконной решетке, а
двое-трое малышей, опустившись на четвереньки, наблюдали за всем
происходящим, выглядывая из-за ног Кино.
- Ты принес одну жемчужину,- сказал скупщик,- а мне приносят их
сразу по десять-двенадцать штук. Ну что ж, покажи свою жемчужину. Мы
оценим ее и заплатим тебе по справедливости.- И его пальцы лихорадочно
завертели монету.
Чутье подсказало Кино, что надо бить на эффект. Это получилось у
него как-то само собой. Медленно положил он на стол кожаный мешочек,
медленно вынул оттуда грязную замшевую тряпочку, скатил огромную
жемчужину на черный бархатный лоток и, мгновенно подняв глаза, посмотрел
скупщику в лицо. Ни малейшей перемены не было в этом лице - оно не
дрогнуло, ничем не выдало себя, но рука, спрятанная под столом, дала
осечку. Монета запнулась за сустав пальца и бесшумно скользнула скупщику
"а колени. И пальцы, прятавшиеся под столом, сжались в кулак. Когда
правая рука вынырнула из своего тайного убежища, указательный палец
тронул огромную жемчужину, пустил ее по черному бархату лотка; большой и
указательный подняли ее, поднесли к глазам скупщика и подкинули в
воздух.
Кино затаил дыхание, и соседи тоже затаили дыхание, и по толпе - от
стола к дверям - пронесся шепот:
- Он рассматривает ее. Цену еще не сказал... О цене речи пока не
было.
Рука скупщика действовала сама по себе. Рука бросила огромную
жемчужину обратно на бархатный лоток, указательный палец толкнул,
щелкнул ее - он издевался над ней, а на лице скупщика заиграла грустная,
презрительная усмешка.
- Ничего не могу поделать, друг мой,- проговорил он и чуть пожал
плечами, выражая этим свою полную непричастность к постигшей Кино
неудаче.
- Эта жемчужина стоит больших денег,- сказал Кино.
Пальцы скупщика снова щелкнули жемчужину так, что она заметалась по
бархатному лотку, мягко отскакивая от его бортов.
- Знаешь, что такое обманка?- Спросил скупщик. Люди ищут золото, а
находят обманку. Так и с твоей жемчужиной. Она слишком велика. Кто ее
купит? На такие спроса нет. Это всего лишь диковинка. Жаль, но что
поделаешь? Ты думал, что твоя жемчужина стоит огромных денег, а ведь это
только диковинка, особой ценности она не имеет.
В глазах у Кино были растерянность, тревога.
- Она самая большая в мире!- воскликнул он.- Такой жемчужины еще
никто не видел!
- Ошибаешься,- сказал скупщик.- Она слишком большая, грубая. Она
представляет интерес лишь как редкостный по величине экземпляр. Если ее
купят, так разве в какой-нибудь музей для пополнения коллекции морских
раковин. Я могу предложить тебе за нее... ну, скажем, тысячу песо.
Лицо у Кино потемнело, глаза смотрели грозно.
- Она стоит пятьдесят тысяч,- сказал он.- Вы сами это знаете. Вы
хотите обмануть меня.
Ухо скупщика уловило, как по толпе, услышавшей предложенную цену,
прошел невнятный ропот. И скупщик почувствовал легкую дрожь страха.
- Не вини меня,- быстро проговорил он.- Я всего лишь оценщик.
Спроси кого-нибудь еще. Сходи к другим скупщикам и покажи им свою
жемчужину. А лучше пусть они сами придут сюда, и ты убедишься, что мы не
в сговоре. Эй!- крикнул он и приказал мальчику, выглянувшему из-за двери
в глубине конторы:- Сбегай к тому-то и тому-то. Попроси их прийти сюда,
только не говори зачем. Скажи просто, что я буду рад их видеть.- И
правая рука нырнула под стол и вынула еще одну монету из кармана, и
монета начала перекатываться взад и вперед по костяшкам пальцев.
Соседи Кино перешептывались между собой. Они так и думали, что
добром это не кончится. Слов нет, жемчужина большая, но цвет у нее
необычный. Она с самого начала показалась им какой-то странной. И если
уж на то пошло, тысяча песо на дороге не валяется. Для человека, у кото-
рого ничего нет, это целое состояние. А что, если Кино согласится на
такую цену? Ведь только вчера он был бедняком.
Но Кино словно окаменел. Он чувствовал, что судьба его решается,
что его кольцом окружает волчья стая, что над ним вьются стервятники. Он
чувствовал, как зло подкрадывается к нему, и не знал, где искать защиты.
Он слышал вражескую песнь, она стояла у него в ушах. А огромная
жемчужина, поблескивая, лежала в черном бархатном лотке, и человек,
сидевший за столом, не мог отвести от нее глаз.
Толпа в дверях дрогнула и расступилась, давая дорогу троим
скупщикам. Толпа примолкла теперь, боясь упустить хоть слово, боясь
прозевать малейшее движение, малейший взгляд. Кино тоже молчал - молчал
настороженно. И вдруг он почувствовал, что его потянули сзади за
рубашку, и, оглянувшись, посмотрел в глаза Хуаны, и когда он отвернулся
от нее, новые силы прихлынули ему к сердцу.
Скупщики смотрели куда угодно, только не друг на друга и не на
жемчужину. Тот, что сидел за столом, сказал:
- Я оценил вот эту жемчужину. Ее хозяин не согласен с моей оценкой.
Прошу вас взглянуть на эту... эту вещь и определить ее стоимость. Учти,-
обратился он к Кино, что я не назвал суммы, которую предложил тебе.
Первый скупщик, тощий, жилистый, словно только сейчас увидел жемчужину.
Он взял ее, быстро покатал между большим и указательным пальцами и
презрительным жестом бросил в лоток.
- Меня можете не принимать в расчет,- сухо проговорил он.- Я ничего
не дам. Мне такая не нужна. Это не жемчужина... Это какое-то чудовище.-
Его тонкие губы сжались еле заметной полоской.
Теперь второй скупщик, маленький, с тихим, робким голосом, взял
жемчужину, внимательно осмотрел ее. Он вынул лупу из кармана и посмотрел
на жемчужину еще раз. И негромко рассмеялся.
- Искусственные и то бывают лучше,- сказал второй скупщик.- Мне
такие попадались. Она мягкая, рыхлая. Через несколько месяцев потускнеет
и умрет. Смотри...- Он протянул лупу Кино, показал, как пользоваться ею,
и Кино, которому никогда не приходилось разглядывать жемчуг сквозь
увеличительное стекло, испугался, увидев, какая странная поверхность у
его жемчужины.
Третий скупщик взял ее у Кино.
- Один мой клиент интересуется такими вещами, сказал он.- Даю
пятьсот песо, а ему, может быть, продам зa шестьсот.
Кино быстро протянул руку и выхватил жемчужину у него из пальцев.
Он завернул ее в замшевый лоскут и сунул за пазуху.
Человек, сидевший за столом, сказал:
- Я, конечно, набитый дурак, но от своей цены не отступлюсь. Даю
по-прежнему тысячу песо. Что это ты? - удивился он, когда Кино спрятал
жемчужину.
- Вы меня обманываете!- гневно крикнул Кино. Я не буду продавать
здесь свою жемчужину. Я поеду в другой город, может быть, даже в
столицу.
Скупщики быстро переглянулись. Они поняли, что переборщили; они
знали, что им влетит за такой промах, и тогда человек, сидевший за
столом, быстро проговорил:
- Хорошо, даю полторы тысячи.
Кино повернулся и, расталкивая соседей, пошел к двери. Жужжание
голосов доносилось до него смутно, сквозь яростный гул крови в ушах, и,
пробившись к выходу, он зашагал прочь от конторы. Хуана рысцой поспевала
за ним.
Когда наступил вечер, соседи разошлись по домам и, ужиная
кукурузными лепешками и фасолью, обсуждали важные события этого дня.
Трудно сказать, где правда. Слов нет, жемчужина красивая, но они впервые
видят такую, а скупщики разбираются в жемчуге лучше всех. "И вы
помните?- говорили они.- Скупщики не советовались друг с другом, и все
трое признали, что жемчужина не имеет никакой цены".
- А может, они сговорились заранее?
- Если это так, значит, нас обманывают всю нашу жизнь.
Может быть, говорили некоторые, может быть, Кино не следовало
отказываться от полутора тысяч песо. Это большие деньги, он таких денег
и в руках не держал. Может быть. Кино безмозглый дурак? А что, если он и
в самом деле поедет в столицу и не найдет там покупателя на свою
жемчужину? Такое трудно пережить. Вот теперь, говорили трусливые, теперь
когда Кино пошел наперекор этим скупщикам, они вовсе не захотят иметь с
ним дело. Может быть, Кино сам положил голову на плаху, сам погубил
себя.
Другие же говорили: "Кино отважный человек, такого человека не
запугаешь; он прав". И они гордились своим соседом Кино.
А Кино, опустив голову, сидел на циновке у себя в хижине и думал.
Жемчужина была зарыта под камнем у костра. Кино долго, не отрываясь,
смотрел на пеструю циновку, и у него уже начинало рябить в глазах. Он
потерял свой мир, а нового не нашел. И Кино было страшно. Еще ни разу в
жизни нс случалось ему далеко уходить из дому. Чужие люди, чужие места
страшили его. Он представлял себе это чудовище, что зовется столицей,
чудовище, где все чужое. Оно притаилось за морем, за горами, до него
тысячи миль, и каждая чужая, страшная миля внушала Кино ужас. Но он
потерял свой старый мир, и теперь ему надо было пробираться в новый, ибо
его мечта о будущем была реальна, уничтожить ее никто не мог. Он сказал
"я пойду", и это "пойду" тоже обрело реальность. Решиться пойти и
сказать об этом вслух - все равно что быть на поли, к цели.
Хуана следила за ним, когда он зарывал жемчужину; она следила за
ним, купая и кормя грудью Койотито, а теперь Хуана пекла кукурузные
лепешки на ужин.
Хуан Томас вошел к ним в хижину и присел на корточки рядом с Кино,
и после долгого молчания Кино сказал;
- Что мне было делать? Эти люди обманщики.
Хуан Томас медленно покачал головой. Он был старший, и Кино
прибегнул к его мудрости.
- Не знаю, как быть...-ответил он.- Нас обманывают со дня нашего
рождения и до самой могилы, когда втридорога просят за гроб. Но мы
живем, несмотря ни на что. Ты пошел наперекор не только скидкам жемчуга,
но наперекор всей нашей жизни, наперекор всему, на чем она держится, и я
страшусь за тебя.
- Что мне грозит, кроме голода? - спросил Кино.
Хуан Томас медленно покачал головой.
- Голод грозит нам всем. Но что, если ты прав... что, если
жемчужина стоит больших денег?.. Ты думаешь, этим все кончится?
- Как тебя понять?
- Сам не знаю,- сказал Хуан Томас,- но я страшусь за тебя. Ты
ступил на неизведанную землю, дороги ее незнакомы тебе.
- Я все равно пойду. Я не стану откладывать,- сказал Кино.
- Да. Идти надо,- согласился с ним Хуан Томас. Но как знать? Может
быть, там, в столице, будет то же самое? Здесь у тебя много друзей,
здесь я - твой брат. А там ты один.
- Что же мне делать?- воскликнул Кино.- Здесь творятся беззакония.
Мой сын должен быть счастлив. А они замахиваются на его счастье. Друзья
не оставят меня без помощи.
- Да, они не откажутся помогать, пока это не будет им в тягость,
пока это не подвергнет их опасности,- сказал Хуан Томас и встал со
словами: - Да хранит тебя господь.
И Кино тоже сказал:
- Да хранит тебя господь,- и даже не посмотрел брату вслед, потому
что эти слова странным холодком отозвались у него в груди.
Когда Хуан Томас ушел. Кино долго сидел на циновке и думал.
Оцепенение и серая безнадежность сковывали его. Перед ним были закрыты
все пути. Грозный напев врага не умолкал. Мысли жгли его, не давая ему
покоя, но чувства по-прежнему были в тесном сродстве со всем миром, и
этот дар единения с миром он получил от своего народа. Он слышал, как
надвигается ночь, как прядают на песок и откатываются назад, в Залив,
маленькие волны, слышал сонные жалобы птиц, устраивающихся на покой, и
любовное томление кошек, и ровный посвист пространства. И в ноздрях у
него стоял острый запах водорослей, оставленных отливом на берегу.
Маленькие язычки огня бросали узорчатые тени на циновку, и он застывшим
взглядом смотрел на них.
Хуана тревожно следила за ним, но она знала его, знала, что лучшая
помощь ему - это молчать и быть рядом. И Хуане словно тоже слышалась
Песнь зла, и она боролась с ней, тихонько напевая песенку о семье,
песенку о покое, тепле, нерушимости семьи. Она держала Койотито на руках
и пела ему, гоня беду прочь, и голос ее смело восставал против угрозы,
таившейся в суровой мелодии зла.
Кино, не двигаясь, сидел на циновке и не просил ужинать. Но Хуана
знала: он попросит, когда проголодается. Взгляд у Кино был застывший, и
он чувствовал, что зло настороже, что оно неслышно бродит за стенами
тростниковой хижины. Потайное, крадущееся, оно поджидало его в темноте.
Оно страшной тенью расплывалось в ночи, но эта тень звала, грозила,
бросала ему вызов. Его правая рука скользнула за пазуху и тронула нож,
глаза расширились; он встал и подошел к двери.
Хуана хотела остановить его; она подняла руку, чтобы остановить
его, и в ужасе глотнула воздух. Кино долго вглядывался в темноту, а
потом ступил за дверь. Хуана тотчас услышала почти бесшумный бросок,
натужный хрип, звук удара. Она застыла на месте, скованная ужасом, но
через секунду между губами у нее, как у кошки, блеснул оскал зубов. Она
опустила Койотито на пол. Она схватила камень, лежащий у костра, и
выбежала из хижины, но там, у тростниковой изгороди, все стихло. Кино
пытался встать, приподняться с земли, а около него никого не было.
Только колеблющиеся тени и плеск то набегающих, то уходящих волн и
ровный посвист пространства. Но зло было здесь, повсюду, оно пряталось
за тростниковой изгородью, таилось возле хижины, ширяло в воздухе.
Хуана бросила камень и, обняв Кино, помогла ему встать и повела
домой. Кровь струилась у него с волос, а от уха до подбородка, через всю
щеку, шла рана - глубокая кровоточащая рана. Он еле переступал ногами,
почти теряя сознание, и все мотал и мотал головой. Рубашка на нем была
располосована и висела клочьями. Хуана помогла ему сесть на циновку,
подолом юбки утерла густеющую кровь с лица и дала глотнуть пульки из
маленького кувшинчика. Но он все мотал и мотал головой, стараясь
прогнать дурманящую темноту из глаз.
- Кто?- спросила Хуана.
- Не знаю,- сказал Кино.- Не видел.
Тогда Хуана принесла воды в глиняном горшке и промыла ему рану, а
он сидел, тупо глядя в одну точку.
- Кино, муж мой!- воскликнула Хуана, но его глаза смотрели мимо
нее.- Кино, ты слышишь меня?
- Слышу,- вяло проговорил он.
- Кино, эта жемчужина недобрая. Давай уничтожим ее, пока она не
уничтожила нас самих. Давай раздавим ее жерновами. Давай... давай бросим
ее в море, ей место только там. Кино, она недобрая, недобрая!
И пока Хуана говорила, свет постепенно разгорался в глазах Кино, и
они яростно вспыхнули, и мускулы у него на лице окрепли, и воля тоже
окрепла.
- Нет,- сказал Кино.- Я не сдамся. Я одолею. Мы не упустим своего
счастья.- Он с размаху ударил кулаком по циновке.- Никто не отнимет у
нас нашей удачи.- И взгляд у него смягчился, и он ласковой рукой тронул
Хуану за плечо.- Доверься мне,- сказал он.- Я мужчина.- И в глазах у
него блеснула хитрая искорка.- Утром мы спустим лодку на воду и поедем
по морю, а потом пойдем через горы к столице. Пойдем оба - ты и я.
Больше нас никто не обманет. Я мужчина.
- Муж мой!- хрипло проговорила Хуана.- Мне страшно. Мужчину тоже
могут убить. Давай бросим жемчужину назад в море.
- Молчи!- яростно крикнул он.- Я мужчина. Молчи.- И Хуана умолкла,
потому что так велел ей его голос. Давай спать,- сказал он.- Завтра с
первыми лучами - в Дорогу. Ты не побоишься уйти со мной?
- Нет, Кино.
Тогда взгляд Кино стал мягким, теплым, и его рука коснулась щеки
Хуаны.
- Давай спать,- сказал он.
V
Поздняя луна поднялась в небе перед первыми петухами. Кино
проснулся в темноте, уловив легкое движение рядом с собой, он сам не
двинулся - только глаза его обшарили темноту. И в бледном свете луны,
пробиравшемся сквозь щели тростниковой хижины, Кино почувствовал, как
Хуана бесшумно встает с циновки. Он увидел, как она крадется к костру.
Но руки ее сделали свое дело так бережно, что он услышал только легкий
шорох, когда они двинули камень, лежащий у костра. А потом Хуана тенью
скользнула к выходу. Она задержалась на секунду у ящика, где спал
Койотито, загородила темным силуэтом квадрат двери и исчезла.
И злоба волной обдала Кино. Он вскочил с циновки, вышел из хижины
так же тихо, как Хуана, и услышал ее быстрые шаги, удаляющиеся к берегу.
Он ступал бесшумно, а в мозгу у него полыхала ярость. Заросли кустарника
остались позади; спотыкаясь о камни, Хуана шла к воде, но, услышав, что
он догоняет ее, побежала. Она занесла руку для броска, но Кино метнулся
вперед, схватил эту занесенную над головой руку и вырвал жемчужину из ее
пальцев. Он кулаком ударил Хуану по лицу, и она упала на камни, и тогда
он ударил ее ногой в бок. При бледном свете луны он увидел, как
маленькие волны подбежали к Хуане и отхлынули назад, и юбка се всплыла
на них и тут же облепила ей ноги.
Кино оскалил зубы и зашипел как змея, а Хуана смотрела на него,
точно овца на мясника, неподвижными, широко открытыми глазами, в которых
не было страха. Она знала, .что Кино готов убить ее и что Кино прав. Она
покорно принимала смерть, не защищаясь, не моля о пощаде. Но ярость Кино
утихла, и на место ярости пришло чувство омерзения. Он отвернулся от
Хуаны и зашагал по берегу к зарослям кустарника. Вспышка гнева
опустошила его.
Он услышал, как к нему метнулись из зарослей, выхватил из-за пазухи
нож, всадил его о первую темную фигуру и почувствовал, что не
промахнулся. И, сбитый с ног, туч же упал сам, сначала на колени, а с
колен - ничком на землю. Жадные пальцы пробрались ему за рубашку,
лихорадочные пальцы шарили, обыскивали его, и жемчужина, выпав из
разжатой руки, откатилась за небольшой валун на тропинке. И легла там,
мерцая серебром в лунном свете.
Хуана с трудом приподнялась с камней у воды. Лицо у нее ныло, в
боку была тупая боль. Она стала, пошатываясь на колени, и мокрая юбка
облепила ее бедра. В сердце Хуаны не было злобы против мужа. Он сказал:
"Я мужчина",а эти слова много о чем говорили Хуане. Они говорили Хуане,
что муж ее наполовину безумец, наполовину бог. Они говорили ей, что Кино
может помериться силой с горой в ополчиться против моря. В глубине своей
женской души Хуана знала, что гора устоит, а человек погибнет, что море
вспенится, а человек утонет в нем. И все же это и делает его мужчиной -
полубезумцем и полубогом, а Хуана не могла жить одна, она должна была
чувствовать его рядом с собой. И хотя это различие между мужчиной и
женщиной иной раз приводило ее в смятение, она считала, что так и должно
быть, и покорялась и не могла жить одна. Она пойдет за Кино, как же
иначе! Ведь бывало же раньше, что се женское благоразумие, женская
осторожность и чувство самосохранения пробивались сквозь мужское
упорство Кино и спасали их всех. Морщась от боли, Хуана встала, опустила
сложенные чашечкой ладони в волны, умыла разбитое лицо обжигающей
соленой водой и, крадучись, пошла вверх по берегу следом за Кино.
Длинные перистые облака плыли по небу с юга. Бледная луна ныряла в
них и снова выплывала, так что Хуана шла то в темноте, то на свету. Она
горбилась от боли, голова у нее была низко опущена. Вот и заросли, и
небо снова затянуло облаками, но лишь только луна выглянула изза них,
огромная жемчужина, лежавшая на тропинке у валуна, сверкнула серебром в
лунном свете. Хуана опустилась на колени и подняла ее, но тут луна снова
спряталась. Хуана стояла на коленях, думая, что ей делать: может быть,
вернуться к морю и докончить начатое? Но в эту минуту снова посветлело,
и она увидела на тропинке два человеческих тела. Она кинулась туда и
узнала Кино, а рядом с ним лежал неизвестный ей человек, и шея у этого
человека была залита чем-то темным, глянцевито поблескивающим.
Кино медленно шевельнулся, руки и ноги у него дернулись, как у
раздавленной букашки, из горла вырвалось хриплое бормотание. И Хуана
сразу, в один миг поняла, что прежняя их жизнь ушла навсегда. Мертвые на
тропинке, нож Кино с окровавленным лезвием убедили ее в этом. До сих пор
Хуана еще пыталась спасти хоть крохи прежнего покоя, крохи той жизни,
что была до жемчужины. Но теперь былое ушло, его не вернешь. И, поняв
это, она сразу, без раздумий, отрешилась от прошлого. Теперь надо было
думать только о том, как им спастись.
Куда девалась ее боль, вялость ее движений? Она быстро оттащила
убитого с тропинки в заросли кустарника. Потом подошла к Кино и утерла
ему лицо мокрой юбкой. Он начинал приходить в себя и тихо стонал.
- Жемчужину отняли. Я потерял ее. Теперь все кончено,- сказал он.
Жемчужины нет.
Хуана успокаивала его, как больного ребенка.
- Молчи, молчи,- говорила она.- Вот твоя жемчужина. Я нашла ее на
тропинке. Ты слышишь меня? Вот твоя жемчужина. Ты понимаешь, что я
говорю? Ты убил человека. Нам надо бежать. Понимаешь? Нас схватят. Надо
бежать, пока еще темно.
- На меня напали,- неуверенно проговорил Кино. Я защищался, я
спасал свою жизнь.
- А ты помнишь, что было вчера? -сказала Хуана. Думаешь, в городе
посчитаются, напали на тебя или нет? Ты помнишь скупщиков? Неужели же
тебе поверят?
Кино вздохнул всей грудью и стряхнул с себя слабость
- Да,- сказал он.- Ты права.- И воля его окрепла, и он снова стал
мужчиной.
- Беги домой, возьми Койотито,- сказал он.- И захвати всю кукурузу,
что у нас есть. Я спущу на воду лодку, и мы уедем.
Кино поднял нож, валявшийся на тропинке, и ушел в темноту.
Спотыкаясь, он выбрался на берег и отыскал там свою лодку. И когда луна
снова выглянула из-за облаков, он увидел, что в днище его лодки пробита
большая брешь. И слепая ярость вспыхнула в нем и придала ему силы. Тьма
смыкается вокруг его семьи; вражеская песнь будоражит ночь, парит над
мангровой рощей, завывает в морском прибое. Лодка его деда, смоленная
тысячи раз, и расщепленная пробоина в ее днище. Это зло, с которым не
мирится сознание. Убийство человека - зло меньшее, чем убийство лодки.
Ведь у лодки нет сыновей, лодка беззащитна, и рана, нанесенная ей, не
заживет. К ярости, бушевавшей в сердце Кино, прим...
