Пьер Синьяк. Бисер перед свиньями
страница №2
...виться в Америку! Уж не виной ли томусолнечный удар в 1912 году в Бельгийском Конго? — осведомился
он.
— Мсье, вы нас оскорбляете! — вскричал Ромуальд, сжав
кулаки, вздернув подбородок к глядя с ненавистью на нотариуса.
Нотариус со вздохом закрыл свою книгу:
— Право, не знаю, что вам еще сказать.
— Есть еще мой двоюродный брат,-- добавил Ромуальд.-- Я
согласен, что Ле Грезийи, Ле Буанантей и другие могли и не
знать что со мной, но мой кузен Тибо Рустагиль, он-то знал, что
я живу в Париже, в квартале Крулебарб. Я поддерживал с ним
отношения, и мы обменивались письмами на каждый Новый год.
— О да, ваш кузен Рустагиль, как же, как же... Малый
немножко, гм, странноватый, слегка, как бы это выразиться,
немножко с приветом... Признаюсь, мне не пришло в голову
справиться у него. К тому же он такой гордый, никогда со мной
не разговаривает. В общем-то, он практически ни с кем не
разговаривает.
— Он по-прежнему живет в Шабозоне?
— Но вы же мне только что сказали, что обмениваетесь с
ним поздравлениями на Новый год и что...
— Признаюсь, вот уже десять лет как мы не пишем друг
другу... Надеюсь, он жив? Дорогой Тибо, дорогой друг детства...
— Да, он здесь живет. Он переехал в Кьефран. Поселился на
бывшей лосопилке.
— Ах вот как! А куда девались хозяева лесопилки?
Пинотоны?
— Всю семью ресстреляли немцы. Они устраивали диверсии на
железной дороге Париж — Везуль, что-то там еще делали, не
знаю... Отца, мать, ребят, бабушку... Потом лесопилку пустили
на продажу, и мсье ваш кузен бросил свой домик и переехал туда
жить. Он там все перестроил, расширил. Сейчас там что-то вроде
маленького заводика. Мсье ваш кузен работает не знаю над чем,
но над чем-то весьма таинственным... Поговаривают, что он
выполняет заказ министерства обороны. Он к себе никого не
пускает, даже почтальона. Такой вот он странный...
— Да, я зайду к нему. Скажите, ведь на моей земле было
что-то построено?
— Верно, было. Вдоль болота, по дороге на Грет. И сейчас
все стоит (нотариус встревожился). Там живут тихие спокойные
люди. Надеюсь, вы не собираетесь чинить им неприятности.
Практически это те же семьи, что жили в сороковом году. Только
сегодня это уже их дети. Ваши маленькие друзья детства, которых
вы сразу узнаете.
Машинально Ромуальд коснулся лба, дотронулся до виска,
словно вновь ощутил острую боль от ударов камней, брошенных
этими маленькими ненавистными друзьями.
Положив очки не бювар из сафьяновой кожи, нотариус
скрестил на груди свои пухлые ручки.
— Там ферма Машюртенов, домик поляков Смирговских, хижина
Марселя Равале, костоправа, и бывшая скотобойня, где живет
Ансельм Дантелье с женой. Я хочу вам напомнить, что эти дома
принадлежат коммуне и она же получает арендную плату. У вас на
это нет никаких прав.
— Но эти люди живут на моей земле... Там мой колодец...
— Все это так, мой дорогой друг. Но при посредничестве
моего дяди, от которого я унаследовал все дела, был составлен
договор между вашим дедушкой и коммуной. Все бумаги здесь,
подшиты в деле. Арендная плата вам не идет. Вы только имеете
право выселить... а точнее, снести эти постройки. Естественно,
я, как и все здесь, совершенно спокоен на этот счет — вы не
примете подобного решения. Такой поступок с вашей стороны был
бы актом чудовищного и непонятного зверства. Разве не так?
Зачем, я вас спрашиваю, вам это делать?
— Э-ээ...
— Очевидно, что если через болото будут прокладывать
шоссе или железную дорогу, то жителей оттуда выселят, но это
произойдет по воле государства, и в этом случае им дадут
компенсацию и переселят в другое место. Но здесь никакой дороги
не будет. Об этом абсолютно не может быть и речи. Наш край
умирает, и никого, похоже, это не волнует, дорогой мсье.
— А если, гм... если я... Если я сам их выселю по
какой-то причине, должен ли я выплачивать этим людям какую-то
компенсацию?
— В таком случае — нет. Вы ничем не обязаны этим добрым
людям. Но...
— Не волнуйтесь, мэтр. Я просто интересуюсь, какие у меня
права, не более того. Ну что ж, я думаю, мы можем и
распрощаться.
Нотариус поднялся, улыбаясь — наконец-то этот Ромуальд
убирался прочь.
— Вы намерены доставить нам удовольствие и поселиться
здесь с нами, мсье?
— Я подумаю над этим, мэтр...
Деревенский стряпчий продолжал с удрученным видом:
— Замок дрйствительно не пригоден для жилья, я
подчеркиваю это... И потом, возможно, вы заметили наши
рекламные щиты при въезде в деревню? "Старинный эамок
Кьефрана"! Ну так вот, летом это не привлекает и десятка
человек... Поверьте мне — это безжизненное сооружение... О,
надо набраться мужества и сказать всю правду — это проклятое
сооружение, дорогой мсье, да, проклятое. И потом, эта девушка,
немного... немного простоватая, которая проводит там целые дни,
сидя во дворе со своими овцами, мечтая, не знаю о каких
глупостях... В один прекрасный день бедняжка услышит голоса,
как Жанна Д'Арк. До свиданья, дорогой мсье, мое почтение вашей
супруге, если она у вас есть.
Очутившись на улице, Ромуальд глотнул свежего воздухе.
Прямо напротив дома, прислонившись к изгороди, кто с вилами в
руках, кто при велосипеде, стояло с десяток крестьян к ждало,
когда он выйдет от нотариуса. Небрежно резмахивая руками, он
направился к лесу Грот, и грязные свиньи, жадные до новостей,
двинулись вслед за ним, держась на почтительном расстоянии. Еще
издали Ромуальд увидел над макушками лип крышу бывшей лесопилки
и несколько крытых железом крыш, под которыми, по-видимому, и
скрывалось то, что нотариус незвал таинственным заводиком, из
труб которого поднимался тонкий красноватый дымок.
x x x
Три ангара и деревянный сарай бывшей лесопилки Пинотонов,
которую Тибо Рустагиль, двоюродный брат Ромуальда, получив
небольшое наследство, купил лет десять тому назад, образовывали
теперь единое целое — большое здание с двумя высокими
кирпичными трубами, в котором разместилась научная лаборатория
и мастерская инженера-электромеханика. Маленький домик из
песчаника, весьма скромный с виду, примыкавший к странному,
день и ночь и даже по праздникам дымившему заводу, служил
жилищем закоренелому холостяку и любителю перекинуться шутками
с деревенскими девушками, каковым и был Рустагиль. Все это
сооружение стояло на холме немного в стороне от деревни.
Инженер-электромеханик и электронщик без диплома,
блестящий самоучка, освоивший тайны своего ремесла по книгам и
благодаря постоянной подписке на "Науку и жизнь" и
"Французского следопыта", а также консультациям, которые ему
давал вышедший на пенсию электромеханик из Дижона,-- будучи
пятью годами старше Ромуальда, принял своего кузена со всей
сердечностью, сияя от счастья вновь обрести лучшего друга
своего детства. Старая полуглухая крестьянка Огюстина Маон,
вынянчившая будущего инженера, очень преданная, никогда не
задававшая лишних вопросов, приготовила им отличный обед: рагу
из кролика, морковь со сметаной, шоколадный мусс и пирог с
рисом и черникой, а ко всему этому — крепкое доброе красное
вино с виноградников Кот-Дор. В три часа дня они все еще сидели
за столом в маленькой, очень скромно обставленной столовой:
буфет в стиле Генриха II, стол и стулья от Дюфейеля, три
картины со сценами охоты, из тех, что в большом количестве
продавались в универмагах в середине тридцатых годов, висели на
стенах, оклеенных обоями в цветочек. За столом, усеянным
остатками пиршества — костями, хлебными крошками, шкурками от
колбасы, банановой кожурой, каплями соуса и т.д.-- наши друзья
сидели за стаканчиком сливовой, покуривая сигары и спокойно
беседуя, перебирая с серьезным видом воспоминания детства.
Тибо, когда-то часто вступавшийся за своего кузена, если на
того нападали маленькие изверги, и теперь был готов протянуть
руку помощи своему другу. В детстве Тибо неизменно внушал
уважение благодаря своим широким плечам и высокому росту. В
четырнадцать лет он выглядел как восемнадцатилетний. В нем
ничего не убавилось — он так и остался большим и сильным. На
мощном теле сидела крошечная голова с совершенно розовым
улыбающимся лицом и лукавыми зелеными глазами, почти утонувшими
в зарослях кудрявой бороды, обильная, рано поседевшая шевелюра
ниспадала на самые плечи. Его большие руки, веселое лицо,
громогласный смех и даже его таинственный вид, манера вечно
что-то не договаривать тотчас же помогли Ромуальду обрести
покой, к тому же он не требовал слишком многого.
— Ну, а ты, чем ты занимаешься, Тибо,-- спросил
странствующий фотограф.-- Если говорить начистоту, что это
такое?
— Дорогой мой, об этом услышат от Бреста до Москвы. Я уже
близок к завершению. На исследования и работу в мастерской ушли
целые годы.
Ромуальд становился все более и более заинтригованным:
— Для министерства обороны, что-ли?
— Для самого себя. А дальше будет видно. Министерство
обороны, наверно, заинтересуется, в этом ты прев. Но не
пытайся, братец ты мой, выведеть у меня хоть что-нибудь. Ничего
ты не добьешься. Никто, кроме меня, не имеет права входить в
мою лабораторию. Там есть такая штучка — называется,
сторожевое устройство,-- так что это упрятано получше, чем
задница матери-настоятельницы.
— Ну знеешь, Тибо... Ты что, деже мне не покажешь
лабораторию?
— Весьма сожалею, Ромуальд, но то, что я делаю, я должен
хранить в тайне. На-ка, налей себе еще немного сливовой, а то у
тебя что-то бледный вид. Ну, а как твои дала?
— Да вот, Тибо, хочу здесь поселиться. В замке.
— Ты что, спятил? Ты хоть его видел, этот чертов замок?
Да туда даже бродяги боятся забираться.
— Говорю тебе, я вернусь, как только у меня будет немного
денег... В один прекрасный день замок будет отстроен, или я
добьюсь, что его зачислят в памятники архитектуры.
— Для этого нужны связи. Наш мэр и депутат нас терпеть не
может. Грязный радикал!
— Это кто?
— Наш депутат? Как, ты не знаешь? Да это же Фроссинет,
черт побери. Тот самый, кто чуть не выколол тебе глаза вилами в
тридцать седьмом. Помнишь, какую я ему задал взбучку? Он-то
этого не забыл, поверь мне! У этого типа на роже написано, как
он меня ненавидит. Он хозяин той молодой девицы, с которой ты
встретился во дворе замка, пастушки Ирен.
— А, вспомнил. Габриэль Фроссинет.
— Ты разговаривал с ней, с этой Ирен?
— Было дело.
— Сумасшедшая.
— На вид не такея уж безумная. Очень краесивая девушка.
— Ты вокруг нее не вертись, братец мой. Нельзя ей
доверять. Она здесь не одного охмурила. Старухи считают ее
колдуньей.
— Ты спал с ней?
— Скажешь тоже. Погладил по заду, не более того.
Зажигательная баба.
— Я, э... мне так она очень нравится. Знаешь, такую в
Париже не сыщешь. Красотка, свежесть, естественность... Полевой
цветок...
— С колючками в трусах! Ты с ней поосторожнее. Да, кстати
о ее хозяине, Габриэле Фроссинете. Так вот, этот вонючка трижды
пытался подослать ко мне своих агентов. Как же, разбежались!
Шпики из министерства обороны, второй отдел, служба разведки,
если хочешь знать. Эти господа прибыли из Дижона, хотели
посмотреть мою лабораторию — ни больше ни меньше. Но я дал
Лармайю, адвокату из Грей, которого знавал еще твой дядя Урбан,
строгие указания. Так что шпики убрались, не солоно хлебавши.
Нечего совать свой нос в мою лабораторию. Мои исследования
носят абсолютно честный характер.
— Но полноте, что ты все-таки там химичишь в своей
чертовой лаборатории? Скажешь ты мне в конце концов?
— Это большой секрет, мой цыпленочек. Скоро все сам
увидишь. Близок этот день. Обо мне заговорят как об Эдисоне или
Дени Папене. На дверях этого дома устеновят мемориальную доску
с надписью: "В этом доме Тибо Рустагиль с 1959 по 1970 год --
на будущий год я, конечно, закончу — работал над созданием..."
— Чего?
— Терпение. Ты первым об этом узнаешь. Но сейчас я не
могу тебе сказать. Я работаю в лаборатории с утра до глубокой
ночи, а летом частенько и всю ночь напролет.
Он протянул свои большие и крепкие руки:
— Вот этими самыми руками я все сделал! Один, без
помощников! Как ты понимаешь, не могу я довериться помощникам.
Я всему научился сам: металлургии и слесарному делу,
электротехнике, электрохимии, электронике, производству котлов,
физике, механике твердого тела, механике волновой и небесной, и
всему такому прочему! Я заткну за пояс любого из школы искусств
и ремесел. По ночам местные бродят иной раз вокруг эавода,
прислушиваются, пытаются что-нибудь высмотреть. Но и им
пришлось убраться ни с чем! Увидеть ничего невозможно. А когда
дым из труб идет гуще, чем обычно, то они злятся до чертиков,
потому что не знают, чем это я тут занимаюсь. Ведь я, Ромуальд,
творю нечто совершенно особенное! Эти свиньи того и гляди
лопнут от зависти. Они спят и видят, чтоб я сдох. А ведь именно
благодаря мне, когда я закончу работу, этот край вандалов и
рогоносцев прославится на весь мир. Знаешь, если бы у меня были
деньги и время, я переехал бы в любую другую дыру, лишь бы
лишить их той славы, которая выпадет на их долю, когда я
обнародую свое изобретение. Какое страшное захолустье! Ведь
сюда никто и никогда ни ногой! Им нечего предложить туристам.
Ты видел их рекламу дохлых крыс при въезде в деревню? Колодец!
Пруд! Тайны твоего замка! Они завидуют жителям Грея, что там
есть музей Прюдона, Песм известен своими крепостными стенами и
церковью XIII-го века, в Шабуньот-лез-Омюгль стоит старинный
монастырь, в Табарукле создан музей ковров, в Латифейе есть
аббатство, в Лиот — фабрика по производству консервированных
слив, лучшая во всей Европе, вот вам, пожалуйста! Им, видишь
ли, туристы оказывают честь, наезжают с июня по сентябрь целыми
автобусами, Здесь же — абсолютный ноль. Здесь у них ничего
нет! Только гостиница Мюшатров. Открыли, было, еще две
гостиницы: по дороге в Киньоль и возле пруда. Но они не
продержались и двух сезонов. Что такое Кьефран? Поверь мне, это
место, где можно только медленно издыхать. И ты хочешь сюда
вернуться?
— Да, но с мешком золота. Только при этом условии. Чтобы
стать сеньором на этой земле и уничтожить их всех морально.
Физически — запрещено законом.
— Стать сеньором этих владений? Это ты здорово продумал.
Сеньор, их господин — да они об этом только и мечтают.
Мазохисты. Их идеал — когда их пинают под зад ногой. При
условми, что на этой нога жикарная туфля. Без лишних слов, они
взывают к господину, который будет заставлять их реботеть.
Рабские душонки. Но пока что замок пустует. И они пляшут жигу,
мнят себя хозяевами... Мой бедный Ромуальд, ты никогда не
сможешь вернуться сюда.
— А ты, если честно, на что ты живешь? Раз твои
исследования еще не завершились, то представляю...
— Мастерю то да се...
— Черт тебя подери, Тибо, ты совсем не переменился!
Помнишь, как в детстве ты чинил плуги, копался в молотилках?
Руки у тебя чешутся, что ли...
— Я ж не только своим изобретением занимаюсь, я разные
там штуковины, безделушки придумываю, потом их патентую.
Представь себе, я получил шесть золотых медалей на конкурсе
Лепина. Перед тобой создатель сверхскоростной кофемолки, утюге
со звуковым сигналом и миниатюрного громоотвода. От этого мне
кое-какой доход идет. Промышленники интересуются моими
поделками. Но все это игрушки, просто так, чтобы на жизнь
хватало. Мое главное творение это... Когда-нибудь ты непременно
услышишь о нем. По телевидению покажут интервью со мной.
Интервью будет брать, видимо, Зитрон... иди Дюмайе. Во всяком
случае, кто-нибудь из этих парней. Послушайся моего совете,
Ромуальд, не возвращайся в эту дыру. Ну, разве что, когда
разбогатеешь. Но если честно, то я в такое на верю. А главное
— не суйся к Ирен! Обожжешься! Еше чуток сливовой? Черт, уже
четыре часа! Я тебя не гоню, но мне пора в лабораторию. Я и так
сделал исключение только ради тебя.
— А я потихоньку пойду в гоотиницу. Знаешь, я пройду
через лес, хочу взглянуть на те дома, что стоят не моей земле.
— Только ты, сынок, там долго не разгуливай, а то как бы
чего не вышло... И один тебе совет — уезжай поскорее из этой
деревни живых мертвецов.
Опорожнив последний стаканчик сливовой, Тибо направился к
себе в лабораторию, а Ромуальд спустился по склону холма
Лерб-о-Мит и пошел в сторону леса Грет. Но сдалав всего
несколько шагов, он с озабоченным видом повернул назад к домику
и таинственному заводу, трубы которого выплевывали теперь
густой филетовый дым. Тайком подобравшись к зданию под железной
крышей, он осторожно проскользнул за живую изгородь из
бересклета и приник к одному из высоких, узких окон заводе. Как
и все остальные, оно было наглухо задраено толстыми железными
ставнями. Он прислушался. Ничего не слышно. Он обогнул здание и
вошел во двор. Там он услышал приглушенные зьуки, доносившиеся
из-зс стельных дьерей. Сначала — странное позвякивание, следом
рездались тяжелые удары по металлу, словно кузнечным молотом.
Потом — мощное булькание, словно разом слили воду из
нескольких десятков ванн, потом что-то заскрежетало и внезепно
вое стихло; следом — долгое шипение, новые удеры молота и
опять шипение, словно выпустили мощную струю пара и сразу же
вслед за этим — дикий пронзительный свист, от которого у него
заложило уши. Весьма озадаченный, Ромуальд отошел от двери и
вышел со двора, немного стыдясь, что он шпионит за другом,
тайну которого он должен был бы как раз оберегать. Он шел по
дороге к болоту и лесу Грет и чувствовал, что мозги у него уже
совершенно набекрень — не прошло и суток, как он приехал в
Кьефран, а он уже узнал столько всего странного. Над макушками
ясеней, окаймлявших водную гладь, перед ним опять возникли
бажни замка. Размахивая руками, он бодрым шагом углубился в лес
по извилистой дорожке, вдоль которой стояло четыре дома,
построенные на его земле. Над зеленоватой поверхностью болота
желтели ирисы и торчали стебли хвоща. Вскоре он земетил за
купой белых ольшин первый из домиков — старую маленькую ферму,
где жили Машюртены, дурные как чесотка. Цыплята, куры, утки и
индюки резвились на внушительного вида куче навоза. Адьбертина
Машюртен, одноглазая толстуха с раздутыми, бесформенными
ногами, которые отказалась бы рисовать даже кисть Босха, вышла
во двор, неся эерно в подоле передника. Она скорчила ужасную
гримасу, делая вид, что приветливо ему улыбается. Ее муж,
Эмиль, щуплый мужичонка в блузе и при фуражке блином, бывший
железнодорожник, бездельник, который и вил-то от роду в руках
не держал, появился следом за женой и, лицемерно стянув свой
картуз, приветствовал Ромуальда, обнажив свой лысый желтоватый
череп. Гнусная пара долго молча провожала его взглядом, но
когда Ромуальд отошел не довольно почтительное ресстояние, ему
послышалось несколько ругательств, сопровождаемых несмешливыми
возгласами. Пятьюдесятью метрами дальше, также у самой дороги,
окнами на болото и на фоне засохших деревьев, стоял дом
Смирговских — крытая соломой хибара, в которой теснилась семья
поляков, обосновавшаяся в Кьефране полвека тому назад. Отец был
сельскохозяйственным рабочим, а дочери работали на фабрике
домашней обуви в Шабозоне, соседней деревне. Ромуальд узнал
Ладислава, главу семьи, который был его ровесником и в детстве
чуть невыбил ему глаз, запустив в него камнем. Ладислав
превратился в белокурого мускулистого крепыша. Он пилил дрова
перед домом в окружении пяти младших дочерей — полуголых
девчонок с уже порочным взглядом, выбежавших из дома при
появлении Ромуальда, держа в руках куски хлеба, намазанные
вареньем. Ладислав Смирговски бросил пилить дерево — краденое
из леса Грет — и коротко приветствовал Ромуальда, устремив на
него строгий взгляд своих голубых глаз. Фотограф почувствовал
нечто вроде стыда: его появление явно рассматривалось здесь как
незаконное вторжение. Поляк нанес серьезный урон его лесу:
обширная вырубка образовалась возле дома — результат
безмерного вандализма этого сельскохозяйственного рабочего.
Еще полсотни метров ходьбы вдоль болота, и за поворотом
Ромуальд увидел притаившуюся в лесу, похожую на шалаш хибарку
Марселя Равале, бродячего энахаря, с которым лучше всего было
не заговаривать, поскольку этот немного тронутый считался
колдуном. Домик был наглухо заперт. Марсель, должно быть,
отправился по деревням вправлять вывихнутые суставы, лечить
воспалившиеся ранки мазями или умело действовать вязальной
спицей, поскольку о пилюлях здесь мало кто имел представление.
Еще пятьдесят метров — и вот бывшая скотобойня, низкое,
почерневшее, мрачное строение, в котором жили Дантелье,
удалившиеся от дел мясники. Сидя на складных стульях у порога
своего дома, они дышалм свежим воздухом, выставив толстые
животы и широко раскрыв рты — туда роями влетали и вылетали
обратно мухи. И в этих людях повление Ромуальда не вызвало ни
малейший искры симпатии, какого-бы то ни ыло человеческого
тепла в поведении или во взгляде: потухшие мертвые гдаза ожили
на несколько секунд, загорелись огнем вражды и зависти к тому,
кто шел мимо, легко ступая и беспечно размахивая руками.
Преисполненный отвращения к этой галерее монстров, которые
заглатьвали кислород под кронами деревьев его леса, Ромуальд
вышел к мосту через замковый ров и остановился в
нерешительности. Овцы и козы паслись на том же месте. Сидевшая
в густой траве Ирен помахала ему рукой и радостно вскрикнула.
Высоко подняв голову, с торжественным и высокомерным видом он
вступил на бывший парадный двор Фальгонкуля, ныне
превратившийся в пастбище.
x x x
Ромуальд совершил новую вылазку в замок. На этот раз без
Ирен. Заблудившись в гигантском подземелье и старинных
оружейных залах, на треснувших стенех которых все еще висели
почти напрочь заржавевшие доспехи, кинжалы, секиры и рапиры, по
длинной винтовой лестнице он поднялся в угловую башню. Стоя у
бойницы, он созерцал окрестности до самого горизонте. Вдалеке,
окутанная дымкой все еще теплой осени, виднелась колокольня
церкви в Грей. У подножия стен замка жалесь деревня — сверу
такая крошечнея, такая ничтожная. По шедшей вдоль замковой
стены дороге двигалось несколько крестьян: один толкал перед
собой тачку с навозом, другой погонял палкой коров. Они
напомнили Ромуальду ползущих по земле слизняков, пауков,
резбегающихся в разные стороны. Эти люди вызывали у него
желание направить на них струю кипящего масла или
расплавленного свинца. Время от времени из трещины в стене
выпадал камень и полго катился в сторону петлявшей внизу
дороги, и вороны, глухо хлопая крыльями, то и дело перелетали с
башни на башню.
Ромуальд спустился не "передный двор" — луг для овец и
коз — и поискал глазами часовню. Хоть и с трудом, он вспомнил,
где она стояла и разглядел ее провалившуюся крышу под купой
разросшихся ясеней. Поискав на земле палку, он проложил себе
дорогу сквозь заросли колючек. В тени деревьев ему открылась
зияющая давным-давно отодранной дверью часовня. Когда-то ее
украшали витражи. Спустившись на несколько ступенек, Ромуальд
остановился на кеменной, поросшей мхом лестнице. Склеп был
вскрыт. Вандалы унесли остатки деревянных гробов, позарившись
не золоченые ручки, сняли украшения и реликвии с покойников, но
суеверно боясь Божьей кары, оставили хотя бы кости. Десять или
двенадцать поколений Мюзарденов покоились здесь вперемежку друг
с другом — целая груда костей лежала на полу разоренного
склепа. Ромуальд различил несколько черепов — наконец хоть
кто-то улыбнулся ему в Кьефране! Он попытался сосчитать их. Их
было явно меньше, чем нужно, поскольку приходилось выискивать
их глазами. Он вздрогнул, услышав легкий шум. Коза
проскользнула мимо его ног. Появилась Ирен. Дрожащей рукой она
коснулась его плеча, хрупкие пальцы — он не мог не
почувствовать — слегка щекотали ему шею.
— Мальчишки растащили черепа почти всех ваших предков,
мой милый Ромуальд.
Сердце лотарингца в его щуплой груди готово было
разорваться.
— Дикое кощунство, достойное резве что дикарей. Когда это
случилось?
— Бе! Да тому уж много лет. Знаете, я еще была маленькой,
в склепе уже кто-то копался. Украли несколько украшений...
— По счастью, это были только пустяковые бездедушки. У
нас в семье настоящие драгоценности носили живые. Мой... гм...
но только между нами, Ирен, я испытываю к вам большое доверие.
Перед тем как отправиться в Америку, отец взял отсюда несколько
брошей и наиболее ценных браслетов. Другие украшения, по правде
говоря, были ерундой. Но черепа! Черепа, Ирен!
— Я могу вам кое-что рассказать, то что я знаю наверняка.
Мой хозяин, Габриэль Фроссинет, наш мэр и депутат, взял здесь
себе один череп, вернее, не он, а его сын Феликс взял лет
десять тому назад, еще мальчишкой, когда приходил сюда играть с
другими парнями.
— Этот хам, паршивый радикал Фроссинет держит череп
одного из Мюзарденов у себя дома?
— Ну да. Он у него заместо пресс-папье. Это его парень,
Феликс принес. Тот, что теперь учится в Париже, в
Административной школе.
— А, так сын Фроссинета учится в Административной юколе?
Держу пари, что у него коэффициент интеллекта сто пятьдесят.
Ирен не поняла, о чем это он.
— Он приедет на Рождество на каникулы,-- сказала она.
— Этот студент, что ворует черепа?
— Ну да.
— Меня прогнали, закидав камнями, могилу моих предков
разграбили, и студент Административной школы и
радикал-социалист в этой воровской шайке! Моя душа лотарингца
больше не может этого выдержать! Я вернусь в Кьефран и вымету
все это поганой метлой ко всем чертям!
— Я буду вас ждать, Ромуальд,-- ласково оказала Ирен,
прижимаясь к нему.
Он обнял ее за талию, они проскользнули в склеп, на ходу
отшвыривая кости, и легли среди останков... Он нежно взял ее
там, среди Мюзарденов, которые безмолвно и терпеливо взывали к
отмщению.
x x x
Наступила весна семидесятого. Ромуальд за рулем
микролитражки — он сменил на нее свой фургончик — мчался по
дороге на Грей. Выехав из Парижа в три часа утра, он направился
в Кьефран. Попытка ограбить своих патронов, фабрикантов
почтовых открыток, самым жалким образом провалилась. Двадцать
один миллион франков наличными так и остался лежать в сейфе
конторы. Один из хозяев застал его на месте преступления. Можно
было бы закрыть глаза на происшедшее по тем соображениям, что
они вместе борются за обшее дело: фабрикант почтовых открыток
также питал склонность к белой лилии. Однако он весьма сухо
выставил фотографа за дверь. Лишившись не только работы, но и
жилья — воображая, что ему удастся его маленькая кража, он
съехал с квартиры — Ромуальд возвращался в Кьефран практически
без гроша в кармане. Деревенским есть за что еще больше
презирать его. До деревни оставалось всего несколько
километров. Нужно было искать какой-то выход. Первым делом,
достать денег. Чтобы стать сеньором Кьефрана и навсегда
соединиться узами с той, которую он полюбил: Ирен. И речи не
могло быть о том, чтобы поселиться в бывшем домике охраны, в
полуразрушенных стенах которого он прожил со своей бабушкой с
двадцать девятого по сороковой год. Он заглянул в лачугу перед
отъездом в октябре прошлого года. Она годилась разве что под
склад старьевщика. Но самое страшное — возвращаться вот так,
ни с чем. Теперь его враги не преминут окончательно с ним
резделаться. И потом, поселясь в Кьефране, на что он будет
жить? Он не станет заниматься сельским хозяйством, это
исключено. Идти работать на Юзенелер, большой завод по
производству шарикоподшипников неподалеку от деревни, ему,
дворянину, тоже не пристало. Сидя за рулем, Ромуальд все думал
и думал о том, как ему быть дальше. При въезде в Грей он
остановился перед бистро пропустить стаканчик, а заодно и
принять какое-то решение. Может вернуться в Париж и повторить
свою попытку? Он вспомнил свои поездки на юг в потоках
достопримечательностей для съемок. Он знал множество адресов,
богатые виллы, которые сейчес, в начале весны еже пустуют. Для
того, кто не совсем дурак — там было чем поживиться. В первую
очередь он подумал о трех шикарных домах неподалеку от Мужена.
Нестоящие музеи, там полно картин известных мастеров. Ему было
тошно при мысли, что он, Мюзарден, так опустился и вынужден
красть, чтобы составить себе маленький капитал, необходимый для
того, чтобы вновь обосноваться — с гордо поднятой головой — в
Кьефране. Но у него не было выбора.
Выйдя из бистро, он сел в машину и двинулся в Кьефран. Но
вскоре свернул в сторону Дижона и взял направление на юг.
x x x
Рик Ван Ковел, молодой крепкий голландец, статный и
широкоплечий как викинг, с длинными светлыми, почти белыми
волосами и такой же бородой, с кирпичным цветом лица, какой
бывает у людей, постоянно находящихся на свежем воздухе,
остановил машину Ромуальда как рез перед выездом на южную
магистраль. Перспективе пилить одному по утомительной дороге до
самого побережья, к тому же отсутствие радио в машине и боязнь
заснуть за рулем, толкнули Ромуальда к тому, чтобы взять
пассажира. Тем хуже для его сидений. Проехав километров триста,
Ромуальд и Рик уже были друзьями как Крокеболь и Ля Гийометт.
Голландец, весьма сносно говоривший по-французоки, веселый, то,
что называется "душа общества", очаровал бывшего фотографа.
После обеда на "Постоялом дворе Генриха III" в Маконе и
последовавшего за ним возлияния на "Винном складе мушкетеров" в
Турноне — Ромуальд, питавший слабость к местам с королевскими
названиями, сам выбирал зеведения — последний из Мюзарденов и
его пассажир перешли на ты. Сдержанный по натуре, Ромуальд сам
удивлялся завязавшейся дружбе, но то, что Рик доверительно
сообщил ему на ухо, сыграло не последнюю роль в быстром
сближения между двумя мужчинами.
Рик вел машмну. Ромуальд чрезвычайно оценил это
обстоятельство, оно позволяло ему ресслабиться, развалиться на
пассажирском сиденье с хорошей голландской сигарой в зубах. К
тому же, рисуя заманчивые картины, Рик действовал на него
успокаивающе,-- после Вильфранша он выдал очередную порцию:
— Надо только нырнуть, чтобы достать, старик. Честное
слово.
Бывший осведомитель, ставший вначале, хиппи, а потом
международным авантюристом, знавший Катманду так же хорошо, как
Балеары, расписывал так, словно он нашел новое Эльдорадо:
— Побережье Индийского океана, точнее Аравийского моря.
Очень мало кому известное место... Песок и море, практически
больше ничего... Один старый моряк из Норвегии, с которым я
регулярно выпивал в Амстердаме, поведал мне об этом... Поначалу
я думал, что Это чепуха... Но потом...
Местечко у Аравийского моря, где, по словам Рика, находят
необыкновенный жемчуг.
— А сам-то ты там бывал? — опросил Ромуальд довольно
скептически, спросонья икая.
— Да, один раз. Прошлым летом. Вот поэтому я и еду туда
опять. Подожди минуту...
Он сбавил скорость, включил сигнальные фары и поставил
машину на обочине. Распахнув рубашку на широкой волосатой
груди, он рассмеялся. Под рубашкой на голландце был надет
толстый кожаный пояс с карманом. Рик открыл карман и что-то
оттуда достал. Все так же смеясь, он протянул Ромуальду руку:
на ладони лежало три крохотные жемчужины с розовым отливом,
которые отбрасывали невероятный фантастический блеск.
— Греческое судно ждет меня в Тулоне,-- сказал он.
Путешествие оплачиваешь работой, какую дадут на судне. Если
хочешь попутешествовать, я могу взять тебя с собой, Ромуальд...
x x x
Ромуальд не жалел о том, что отправился с Риком.
Предприимчивый и веселый голландец был послан ему самим
Провидением. Кьефран подождет.
В Южной Аравии, на побережье Аравийского моря, в Аблалахе,
маленьком городке, затерянном в песках на мысе Джифаргатар, на
террасе отеля "Дворец султана", выходящей на огромный пляж,
окаймленный красными скалами, сидели двое приятелей. Над ними
сверкало такое солнце, что и чугун расплавится. В этом отеле,
перевалочном пункте на пути в Йемен, который содержал беглый
нацисткий военный преступник, толстый Хельмут, проживало
десятка два международных авантюристов, искателей жемчуга.
Кучка бродяг, ищущих золотое дно, и которые, повидимому, одни
только энали, что в Джифаргатаре можно добыть редкие жемчужины,
если умеючи за это взяться. Однако, пройдет несколько лет и
теплое местечко станет известным, так что нужно было быстрее им
пользоваться. Исходя потом от жары, как в бане, потягивая
ледяные напитки или поддельное виски, который толстый Хельмут
привозил грузовиками из Мекки, в "Султане" проживали несколько
голландцев, англичане, немцы, трое ирландцев, один югослав и
даже один русский. Ромуальд был единственным француом. Если
другие были одеты как попало, весьма небрежно, как это принято
у искателей золота, то он носил шикарный белый костюм и
великолепный колониальный шлем, купленный им перед тем, как
сесть на корабль с Риком. Все парни отлично ладили между собой,
ведь место было, по сути дела, не разработано, и жемчуга
хватало на всех. Днем, когда от жары трескались камни, они
играли в карты или пили. Ночью выходили вместе с
профессиональными ныряльщиками в открытое море.
Ромуальд и Рик, голые до поясе, обмахиваясь веерами сидели
под зонтом чуть в стороне от других. Перед каждым из них стоял
стакан воды с мятой (в стакан Рика было добавлено немного
водки). Так как жара усилилась еще на несколько градусов, к ним
подошел парень, черный как эбеновое дерево и одетый как
оттоманский турок, и принялся обмахивать их огромным листом
баобаба. Али, бой, принес новую порцию ледяных напитков. Рик
попросил приберечь для него бутылку водки. Ждали захода солнца.
В баре играл патефон, оттуда лилась негромкая восточная музыка.
Двое мужчин в черных очках, не отрываясь, смотрели на море,
похожее на сверкеющее, режущее взгляд лезвие. Еще несколько
чесов, и с наступлением ночи они отправятся в свой двенадцатый
со времени прибытия в Аблалах выход в море. Рик и Ромуальд не
расставались, они работали вместе. У каждого постояльца отеля
была своя лодка, свой ныряльщик и участок океана в его
распоряжении. А потому споров не возникало и все шло как по
маслу.
Рик и Ромуальд безмятежно пообедали салатом из пальмовых
листьев, барашком на вертеле и финиками, запивая все это чаем с
жасмином. В "Султене" все было превосходно: возникало желание
наведываться сюда чаще. К полуночи жара стала чуть-чуть
спадать. За ними пришел Джипанда, их ныряльщик. Джипанда был
высокий и стройный индус, родом иэ Бомбея, профессиональный
ныряльщик, из-за жестокой конкуренции у себя на родине
обосновавшийся в Южной Аравии, чтобы иметь возможность
работать, не слишком напрягаясь. Это был молодой человек лет
двадцати пяти, постоянно улыбающийся и умеющий рассмешить
других, прекрасный пловец, который иногда по четварти часа
проводил под водой и приносил сверкающие, бесценные камешки,
атлет, весь состоящий из мускулов, с медной с красноватым
отливом кожей, по утверждению Рика, лучший ныряльщик в
Джифаргатаре. Они наняли его буквально за кусок хлеба.
Следом за Джипандой они двинулись к пляжу, где их ждала
лодка, очень красивый каик, ни слишком длинный, ни слишком
широкий готовый к отплытию. Рик и Ромуальд сели в лодку, и
Джипанда сразу же оттолкнулся от берега. Вскоре они вышли в
открытое море. Индус работал веслом так, словно всю жизнь
только этим и занимался. В двух милях от берега лодка
остановилась. Джипанда бросил якорь, потом он обмотал себя
толстой веревкой, другой конец которой был накрепко привязан к
бетонной плите, которую он затем перебросил за борт. Плита ушла
под воду. Ныряльщик надел защитные очки, прикрепил зажим на
ногу и взял корзинку — классическое снаряжение всех
профессиональных ловцов жемчуга, в работе которых абсолютно
ничего не изменилось за два тысячелетия.
— Берегись мурен, Джипанда! — бросил Рик.
— Да хранит вас Будда, друг мой,-- оказал Ромуальд,
незаметно подавив зевоту.
Индус сказал "пока" по-своему и нырнул, зажав зубами ручку
корзинки.
Рик и Ромуальд подождали с минуту, разговаривая о том, о
сем и спрашивая сами себя, долго ли еще продержится эта
невыносимая жара. Последний из рода Мюзарденов мечтал поскорее
обрести прохладную свежесть Кьефрана.
x x x
В просторной комнате отеля "Дворец муфтия", одного из
самых шикарных отелей в Адене, заведения международного класса
с душем, кондиционером и американским баром, на широкой
кровати, покрытой шкурой пантеры, лежал под пологом от москитов
Ромуальд, а рядом с кроватью стоял поднос с прохладительными
напитками. Ему нечем было дышать. Он не мог больше выносить эту
дикую, как в доменной печи, жару. Целый месяц он провел с Риком
на берегу Аравийского моря, в 750 километрах к северу от Адена.
Но зато какой месяц! Неделей ранее голландец и он расстались
миллиардерами. Рик простился с ним и сел в самолет, улетающий
на Дальний Восток, где его ждали иные приключения и не менее
прибыльные дела. Хотя друг и звал его с собой, Ромуальд не
чувствовал никакого желания продолжать, несмотря на то, что ему
улыбалась удача. Он считал себя достаточно богатым, чтобы
вернуться во Францию, с помпой въехать в Кьефран, отстроить
замок и завладеть Ирен. Воздух так обжигал, что деже лежа под
вентилятором, он не чувствовал ни малейшего дуновения.
Ромуальду казалось, что он буквально тает. Он с трудом
поднялся, достал из-под кровати обыкновенного вида сумку,
поставил ее себе не колени и, тяжело дыша, словно это движение
стоило ему огромного труда, открыл сумку и запустил в нее обе
руки. Двести редчайших жемчужин, найденных для него
замечательным Джипандой, сверкали тысячами огней, перекатываясь
у него в руках. Среди них были кремовато-розоватые, желтые,
золотистые, даже красные; другие, с голубоватым оттенком, имели
почти металлический блеск; больше всего было розовых, они
считались самыми красивыми и самыми редкими. Позавчера
знаменитый Бен Задриф, лучший в Адене эксперт по жемчугу,
тщательно осмотрев и взвесив каждую жемчужину — а стоимость
морского жемчуга определяется умножением квадрата веса
жемчужины на стоимость одного карата,-- заявил Ромуальду, что
такая необычная партия может быть легко оценена в 80 миллионов
долларов, то есть, почти в 40 миллиардов старых франков. Есть
от чего голове пойти кругом. Естественно, крупный эксперт
выказал вполне законное любопытство по поводу происхождения
столь сказочных жемчужин. Не называя точно места, Ромуальд
пробормотал, мол, "где-то в Индийском океане". Еще в
Джифаргатарв ему как-то пришло в голову, что Джипанда, должно
быть, доставал жемчужины с борта затонувшего корабля,
какого-нибудь галиона или корабля финикийцев, потерпевшего
кораблекрушение в давние времена. Ни индус, ни Рик не пожелали
его в этом разубедить. Правда Джипанда утверждал, положа руку
на сердце, что он находит жемчужины в раковинах.
Но главное — жемчуг здесь, у него. Ромуальд закрыл сумку
и снова задвинул ее под кровать. Он не был очень-то спокоен.
Обладая таким сокровищем, он не осмеливался покидать комнату.
Теперь, чтобы выйти вечером на набережную подышать свежим
воздухом, ему приходилось брать сумку с собой. Но не невечно же
он застрял в этом Адене. Прогуливаясь как кассир с сумкой
подмышкой, он, в конце концов, привлечет к себе внимание, а
Аден просто кишит авантюристами, какими-то типами с
физиономиями преступников, рядом с которыми прохвосты из
Кьефрана выглядели ангелочками с картон Буше. По этой же
причине, он не осмеливался положить сумку с жемчугом в сейф
отеля. В наши дни сейфы вскрывают с ошеломляющей легкостью.
Скорей бы пришло то время, когда, чтобы припрятывать денежки,
найдут способ понадежнее.
Ромуальду не терпелось сесть на самолет, улетающий во
Францию, но как это ни покажется смешным, имея при себе двести
редчайших жемчужин, у него не было ни одного франка наличными,
чтобы купить билет на самолет — и оплатить счет за гостиницу!
Представитель рода Мюзарденов даже прозябая в Аравии не мог
опуститься до того, чтобы мыть посуду в ресторане, чтобы
расплатиться с долгами. С таким сокровищем в руках не могло
быть и речи о том, чтобы возвращаться обратно во Францию так
же, как он прибыл сюда — морем поскольку люди на торговом
флоте — таково мнение Ромуальда Мюзардена и только него одного
— не всегда бескорыстны, особенно помощники кочегаров и
кухонные рабочие, народ случайный, использующий судно главным
образом для того, чтобы попасть с одного континента на другой,
не затратив ни гроша.
Глядя на изумительные жемчужины, Ромуальд вспомнил своего
отца и нажитое им в Америке состояние, улетучившееся как дым в
тот черный четверг 1929 года. Он-то не станет влезать ни в
какое дело. Он положит свое богатство в кубышку, Добрая часть
денег, которую он выручит от продажи жемчуга, пойдет на ремонт
Фальгонкуля и его обустройство всем не зависть, далее, на
финансирование его предвыборной компании, поскольку он ведь
надеялся скинуть социалиста-радикала и стать самым влиятельным
и уважаемым лицом в округе.
Сидя не кровати с сумкой на коленях, он предавался этим
весьма прозаическим мечтам, как вдруг в дверь его номера чуть
слышно постучали. Он вздрогнул:
— Войдите!
Это был Пьянити, невысокого роста тип в костюме из белой
альпаги, с улыбающимся, морщинистым лицом и толстыми красными
вздернутыми губами, похожий на обезьяну, весьма странный, себе
на уме и очень решительный — тут же хлопает вас по плечу — с
которым он вчера вечером пропустил стаканчик в баре. В пылу
разговора Ромуальд по собственной глупости пообещал
словоохотливому собеседнику сыграть с ним партию в покер.
Ничего особо неприятного ему это, как будто, не сулило. Пьянити
прошел до середины комнаты и, вытирая потную шею, выжидательно
посмотрел на него:
— Ну что, друг, мы все ждем. Это в моем номере, наверху,
прямо над вами. Я велел подать холодной лососины, шампанского,
прохладительных напитков со льдом, здешних даров моря. Не
беспокойтесь, еды там хватит на неделю.
Этот самый Пьянити был француз, но его сильный акцент и
деланная улыбка сразу стали раздражать Ромуальда. Кем он был на
самом деле, этот тип? Он что-то ему такое говорил про импорт --
экспорт. Ах да, покер. Ромуальд умел в него играть. Посещая
дешевые заведения, чему немало способствовала его
пролетаризация — в дни, когда он томился, не зная, чем себя
занять, а такое часто выпадало на его долю холостяка --
одиночество или безделье приводили его в кабачки в районе
Бастилии, где он садился сыграть партию в покер, часто выходя
проигравшим из этих жарких схваток.
— Мы вас ждем, мсье Мюзердвн.
— Вот как?
— Партия в покер, лтуг. Вы обещали.
— Я обещал?
— Да-а,-- уверенно заявил Пьянити, перестав улыбаться. Он
коснулся рукой бокового кармана куртки, который сильно
оттопыривался, причем, явно не от пачки сигарет.
"Ну, что ж, придется идти, сказал себе Ромуадьл. Этот тип
пристает ко мне со вчерашнего вечера. Если я откажусь, он
вообше не отвяжется".
Пьянити смотрел, не мигая — обезьянья улыбка вновь
появилась на его меленьком, плоском, бледном и морщинистом лице
— на сумку на коленях Ромуальда.
— Уж не собираетесь ли вы тащить с собой ваш багаж? --
пошутил он.
— Гм, да... (Ромуальд поднялся). Да, да. Именно так. Там,
внутри, моя кошка. Если я оставлю ее одну, малышка будет
беспокоиться. А когда она чувствует, что я рядом, она спокойно
спит.
— Ладно, как вам будет угодно. Только приходите
побыстрей, а то остальные уже ждут. У меня приятель улетает
завтра утром, мы не хотим попусту терять времени.
— Вы что, собираетесь играть всю ночь напролет?
— Там видно будет, как решим.
"Если я выиграю, будет чем заплатить за отель и за билет
на самолет", подумал Ромуальд. Он знал, что в Адене ему не
продать даже часть своего жемчуга. Эксперт, у которого он
консультировался, заранее предупредил его не сей счет. Его
немек можно было понять как: "Только я могу купить у вас этот
жемчуг", но поскольку тот был явный жулик — это было написано
крупными буквами прямо у него на физиономии — то надул бы его,
дав в обмен не жемчуг ровно столько, что едва хватило бы на
ремонт одного западного донжона Фальгонкуля. Нечего было и
думать о том, чтобы продать жемчуг в этой дыре. Серьезно думать
о продаже можно было только в Париже, Лондоне или Амстердаме,
городах, где процветает честность.
"А если я проиграю? — спросил себя Ромуальд, выходя с
сумкой в руках из номера следом за неотвязным Пьянити. Ладно,
посмотрим. Я дам им одну или две жемчужины. У них нет причин,
чтобы их не брать. Меньше, чем через пять минут они получат
доказательства того, что каждая жемчужина стоит целой пачки
банкнот".
Наверху, как раз над комнатой Ромуальда, в салоне 318-го
номера их ждали, овеваемые струями вентилятора, двое мужчин и
одна женщина. Мужчины сидели за карточным столом, за которым
должна была состояться партия в покер. Женщина стояла возле
одного из игроков, своего любовника, и занималась тем, что
теребила ему уши и нежно поглаживала шею, словом, недоедала
ему. Прохладительные и крепкие напитки, а также закуски,
принятые в Южной Аравии: холодная лососина, свежие фиги в
мятном желе, рахат-лукум, обсыпанный сахарной пудрой, финики в
сиропе — были выставлены рядом со столиком. Один из игроков,
судя по виду швед, спортивного вида, очень светлый блондин, о
лицом, изборожденным морщинами, с мешками под голубыми глазами
— что от национальности не зевисит — расстелил коврик на
карточном столе и заканчивал раскладывать карты. Другим игроком
был Нини Комбинас, приятель Пьянити. Комбинас был страшно
толстый, жирный великан, с нежной загорелой кожей. Трудно было
на вид определить его возраст. Ему явно грозила слоновья
болезнь. Он носил очень тонкое белье и галстук, как у Чарли
Чана. Рубашка у него подмышками была мокрой от пота. От него
сильно пахло духами и мускусом. Шея была толстая, лицо круглое,
лоснящееся, одутловатое, зато без единой морщинки, волосы цвета
воронова крыла, ресчесенные не ровный боковой пробор, глаза
очень темные, маленькие брови домиком, губы толстые,
необыкновенно красные — впечатление было такое, будто он
целовался в засос с куском свежей кровяной колбесы в зубах или
выпил флакончик лака для ногтей. Подбородок и пухлые, с
ямочками щеки были как у маленького ребенке, уши — маленькие,
слегка оттопыренные. Эти-то уши и теребила Гертруда, его
подружка. Одета она была совсем легко, как баядерка, лицо
сильно накрашено. Длинные серьги свисали до самых ключиц, а не
ногах, руках и даже пальцах ног было надето огромное количество
фальшивых браслетов. Гертруда состояла в труппе восточных
танцовщиц и каждую ночь выступала в дансинге-кабаре по
соседству с отелем. Она зарабатывала себе на жизнь, занимаясь
танцами и легким стриптизом, пока ее толстый любовник играл в
покер. Нини Комбинас никогда не расставался с оружием:
великолепный пистолет венгерского производства лежал в
специальном внутреннем кармане: его портной пришивал такие
карманы ко всем его пиджакам. Кроме того, не поясе, в
специальных ножнах из кожи он носил изящный флорентийский
кинжал. Комбинасу в то время пришлось бежать из Франции из-за
целого ряда совершенных там преступлений. Конечно же, все
только и ждали, когда его можно будет осудить зе убийство --
хотя у полиции не было ни малейших улик против этой туши сырого
мяса,-- но самое резкое осуждение вызывал даже не столько сам
факт предумышленного убийства а жестокий, зверский характер
этих преступлений. У него была мания расчленять труп своим
кинжалом, выкалывать глаза, отрезать большой пелец или срезать
лезвием чересчур большой нос, словом, отвратительно,
патологически терзать труп человека, попросту убитого выстрелом
из револьвера.
Нини Комбинас с раздражением сбросил руку Гертруды со
своего плеча:
— Отстань! Ты мне надоела. Шла бы ты лучше на работу.
Молодая женщина слегка зевнула, прикрыв унизанной кольцами
рукой свой похожий на куриную гузку рот, в который несчастному
Комбинасу не удавалось даже при помощи рожка для обуви всунуть
что-либо значительное. Толстяк хлопнул ее по заду:
— Иди, ягодка, трудись! У меня дела. Где он там
пропадает, этот Пьянити?
— Хочешь, я схожу за ним? предложил швед.
— Подождем еще немного.
— Приятного вечера, мои птенчики,-- сказала Гертруда,
удаляясь, при этом ее зад ходил ходуном как ялик в бурю у мыса
Горн. Она вышла из номера, оставляя за собой запах духов,
словно шлейф дыма за самолетом Мираж" в день праздника 14-го
июля.
— Как я мечтаю поскорее смыться из этой страны
верблюдов,-- вздохнул Комбинес.
Вот уже восемь месяцев он отсиживался в Адене со своими
дружками. Поскольку французская полиция села ему на хвост, он
был вынужден покинуть Францию вместе с преданным ему Пьянити,
своей правой рукой. Со шведом он познакомился во время одного
из своих невздоь в Рим, после чего скандинав и примкнул к ним.
После нескольких мелких краж в Африке, они совершили
вынужденную посадку в Адене. И вот уже восемь месяцев Нини
Комбинес пытался вернуть себе удачу. Но в Аден редко залетали
птичкм, ...
