Виктор Левашов. Заговор патриотов
страница №10
...ым. Самиздат, "Хроника текущихсобытий", машинописные экземпляры "Архипелага ГУЛАГа". Нам нужен был
политический, а не уголовный процесс.
- И вы его успешно сварганили. И даже не краснеете, когда говорите об
этом сейчас!
- Я чего-то не врубаюсь, - вновь вмешался бубновый валет. - Вы говорите
о художественной литературе, а я не понимаю зачем. Я читал "Архипелаг
ГУЛАГ". Талантливо, но затянуто. Но разве вы пришли ко мне, господин Мюйр,
чтобы говорить о художественной литературе?
- Сиди и молчи, - вывела его из игры червонная дама. - При обыске они
обнаружили у моего мужа пятьдесят тысяч долларов, - объяснила она мне. Не
потому, что хотела объяснить, а потому, что ей нужно было выговориться и она
почему-то решила, что я самый подходящий для этого адресат. - А сказали, что
должно быть двести. По агентурным данным. Двести тысяч долларов! У
Александра! Да он и десятки никогда в руках не держал! У нас в доме иногда
куска хлеба не было! Они допытывались, куда он дел остальные сто пятьдесят
тысяч. Пропил. Финансировал подрывную деятельность. Я была совсем девчонкой,
ничего не понимала. Но чудовищность этой нелепицы понимала даже я!
- Мы не настаивали на этом обвинении, - заметил Мюйр. - Ваш муж получил
только то, что заслужил по закону. И провел в лагере всего три года. Другим
в те времена давали и по пять, и по семь плюс пять. "Семь плюс пять" - это
была такая формула, - объяснил он мне. - Семь лет исправительно-трудовых
лагерей и пять лет ссылки.
- Я очень хотела бы, господин Мюйр, чтобы вы сами провели в лагере хотя
бы год!
Червонная дама вела свою партию активно, но в самой этой активности
таился проигрыш. Она не оставляла себе резервов. А король пик оставлял. И он
лишь усмехнулся, услышав ее пожелание, идущее от самого сердца.
Снисходительно переспросил:
- Год? Всего год? В наших-то лагерях? Дитя мое, я провел в заключении
пять лет восемь месяцев и двенадцать дней. С марта сорок восьмого года. Из
них год во внутренней тюрьме Лубянки, год в Лефортово и восемь месяцев в
камере смертников во Владимирской тюрьме. А последние три года в
"Норильлаге". И только в апреле пятьдесят четвертого года был освобожден и
реабилитирован.
- Странно, что это ничему вас не научило! - бросила Рита.
Лицо у него окаменело, помертвели глаза.
- О нет, Рита Лоо, - возразил он. - Эти годы научили меня всему.
Твою мать. Восемь месяцев в камере смертников - это круто. Внутренняя
тюрьма Лубянки и Лефортово - тоже неслабо. А "Норильлаг"?
Мюйр не стал объяснять, чему научили его эти годы. Он молчал. И это
было очень красноречивое объяснение.
- И в чем парадокс? - снова заговорил он. - В том, что меня обвиняли в
буржуазном национализме. Как и вашего мужа, Рита Лоо. Каково? Настоящая
причина была, конечно, в другом. О ней я узнал много позже. Вы даже
представить себе не можете, какие узлы закручивала в те годы жизнь. Я сидел
из-за того, что слишком много знал... Никогда не угадаете. Нет, никогда. Я
слишком много знал о вашем дедушке, Томас Ребане. Да, об Альфонсе Ребане. И
не знал, что об этом нужно молчать.
Последнюю фразу он адресовал мне, и я невольно почувствовал, что
становлюсь центром всего разговора, хотя на эту роль совершенно не
претендовал.
- Это неправильно, - решительно заявил Томас. - Я не согласен. Так не
принимают гостей. Это невежливо. Не выпьете ли чего-нибудь, господин Мюйр?
- Пожалуй, - согласился пиковый король. - Капельку "Мартеля". Я видел в
вашем баре "Мартель".
- Рита Лоо, капельку "Мартеля" для господина Мюйра, - распорядился
Томас. - И для меня. - Он немного подумал и уточнил: - Две капельки.
- Я тебе не прислуга, - отрезала Рита.
- Она мне не прислуга, - сообщил Томас Мюйру. - Она мне
пресс-секретарь.
- И невеста, - напомнил Мюйр.
- Да, и невеста. Я об этом все время думаю. Я принесу сам. Вам со
льдом?
- С мышьяком, - посоветовала Рита.
- Это она так шутит, - сказал Томас и обернулся к Рите: - Где у нас
мышьяк? Это так шучу я.
- О Господи! - сказала Рита. - Иди и неси "Мартель". Только молча!
Томас величественно удалился.
- Надеюсь, госпожа Лоо, я убедил вас, что в смерти вашего мужа не стоит
винить меня, - продолжил свою партию Мюйр. - Я всего лишь был рукой
провидения. Олицетворял суровую правду жизни. И только.
- Не кощунствуйте! - вспыхнула Рита. - Ваша лагерная закалка сломала
сотни людей! Самых талантливых, самых светлых, самых честных! Которых сейчас
так не хватает Эстонии. Если бы их не перемололи в лагерной мясорубке,
Эстония сейчас была бы другой страной! Этническая демократия. Грязная
помойка!
- Меня всегда умиляет, когда проститутки говорят о политике, а политики
о морали, - рассудительно проговорил Мюйр. - Ваш муж баловался травкой и до
лагеря. А после лагеря сел на иглу. Вместе с вами, Рита Лоо. Понимаю: вам
хотелось бы вычеркнуть из памяти эти годы. Не следует этого делать. Нет, не
следует. Их нужно помнить всегда. Смаковать каждое унижение, вспоминать в
бессонницу каждого грязного скота, у которого вы отсасывали в подъездах,
чтобы добыть дозу для себя и для мужа. Это вооружает. Это очень помогает
жить. К чему это я? - перебил себя он. - А, вот к чему. Почему же вы
захотели и смогли соскочить, а он нет? Ваш муж был талантлив, да. Он писал
блистательные статьи. Я с удовольствием их читал. Он переправлял их на
Запад. Так он думал. Нет, он переправлял их в мой кабинет. В сущности, я был
единственным поклонником его таланта. У него был талант, но не было
характера. А талант без характера оборачивается бедой. Я приведу вам пример
другого человека. Он проходил обвиняемым по тому же процессу и получил те же
три года. И сидел в одном лагере с вашим мужем. Я говорю о кинорежиссере
Марте Кыпсе. Он же не сломался. Потому что у него был не только талант, но и
характер. Он добивался своей цели и добился ее. - Мюйр немного подумал и
уточнил: - Почти.
- Минутку! - вмешался я. - Так это вы вдохновили его на сценарий?
Значит, вы и были тем таинственным незнакомцем, который пришел к нему ночью
в котельную и рассказал об эсэсовце?
- Совершенно верно, юноша, совершенно верно, - покивал Мюйр. - Это был
я. И этот ночной разговор в котельной был началом моей самой масштабной
оперативной комбинации. Лучшей в жизни. Она продолжается и сейчас. Но скоро
завершится, уже скоро. Два слова, чтобы закончить с предыдущей темой. Не
задумывались ли вы, госпожа Лоо, куда все-таки делись те сто пятьдесят тысяч
долларов, которых не досчитались при обыске вашего мужа? Эти деньги были
действительно переправлены из Лондона для помощи нашим диссидентам, -
объяснил он мне. - Мы перехватили курьера, а затем продолжили игру и
подбросили их Александру Лоо. Но при обыске обнаружили только пятьдесят
тысяч долларов. Остальных так и не нашли, хотя перерыли всю Эстонию. - Он
вновь повернулся к Рите: - Так куда же они подевались? Не догадываетесь?
- Их украли вы, - предположил я.
Мюйр засмеялся старческим дребезжащим смешком.
- Нет, юноша, нет. Я их не украл. Я их приватизировал. Заблаговременно.
Это была моя доля общенародного достояния. И сейчас я могу об этом сказать.
- Зачем? - спросил я.
- Чтобы знали.
- Зачем нам об этом знать?
- Вам? - удивился Мюйр. - Разве вы ничего не поняли? Я говорю это не
для вас. Для тех, кто вышвырнул меня из жизни. Кто был уверен, что с Матти
Мюйром покончено. И теперь они знают. Но знают не всё. Далеко не всё. Им еще
очень многое предстоит узнать!
- Будьте вы прокляты, Матти Мюйр! - сделала свой последний ход
червонная дама. - Будьте вы прокляты с вашими долларами и с вашими гнусными
комбинациями! Я думала, что забыла о вас. Зачем вы снова лезете в мою жизнь?
Кто вас звал? Когда же вы наконец сдохнете, старый паук?!
Король пик постоял у окна, сложив за спиной руки и покачиваясь на
носках. Потом живо обернулся и кончиком мизинца пригладил усы.
- Паук, - весело повторил он. - Паук. По-моему, меня повысили в звании.
Паук - это же выше, чем гнида. Не так ли? - И тут же его лицо вновь стало
мертвым, холодным. - А теперь я отвечу на ваш вопрос. Ваша жизнь, милочка,
интересует меня не больше, чем жизнь тех голубей за окном, какими так любит
лакомиться мой кот Карл Вольдемар Пятый. А вот жизнь вашего жениха очень
интересует. Вы сделали хороший выбор. Верней, его сделали за вас, но это
неважно. Вы даже не представляете, насколько хороший. Вы это поймете. Чуть
позже.
Он извлек из жилетного кармана плоские золотые часы, открыл крышку и
взглянул на циферблат. Заметил:
- Странно. Мне казалось, что путь отсюда до бара в гостиной не такой уж
и длинный.
Я тоже посмотрел на часы. Разговор продолжался уже тридцать минут, но
запала у этого старого паука не убывало. Похоже, козырной мастью у нас
сейчас были пики.
- Знаете ли вы, юноша, что сообщает человеку энергию жизни? - словно
угадав мои мысли, спросил Мюйр, защелкивая часы и пряча их в жилетный
карман. - Считается, любовь. Нет. Любовь с годами тускнеет, становится
привычкой. Но только одно чувство никогда не утрачивает своей силы и
остроты. Ненависть!
На этой оптимистической ноте в кабинет и вернулся Томас Ребане.
На длинном пути от бара в гостиной до кабинета Томас явно успел
пропустить две капельки "Мартеля". Скорее всего, из горла. Это практично.
Чтобы лишний раз не пачкать хрусталь. Он торжественно водрузил поднос с
объемистой квадратной бутылкой и пузатыми бокалами на журнальный стол,
плеснул по капельке Мюйру и мне с Ритой Лоо, чуть больше себе и гостеприимно
предложил:
- Ваш "Мартель", господин Мюйр. Присядьте. А то вы все ходите. Так
можно устать. Хороший коньяк лучше пить сидя. Стоя пьют только на троих.
Чтобы быстро. А мы никуда не спешим.
После этого он расположился на диване, деликатно уступая свободное
кресло гостю. Но Мюйр не сразу последовал приглашению. Он взял бокал обеими
руками, снизу, поднес к лицу и принюхался. Одобрительно кивнув, предложил:
- За вас, сын мой.
- Ваше здоровье, господин Мюйр, - ответил Томас, несколько озадаченный
таким обращением. Но все же выпил. Потому что не выпить было невежливо.
Потом закурил и приготовился слушать.
Мюйр тоже сделал глоток, оценил:
- Недурно.
И только после этого опустился в кресло.
- Вы удивлены, что я так вас назвал? - спросил он. - Для этого есть
причина. Дело в том, Томас Ребане, что я некоторым образом ваш отец.
От неожиданности Томас поперхнулся сигаретным дымом.
- Нет! - завопил он. - Нет и еще раз нет! С меня хватит деда! Да вы
что, издеваетесь? Дед - эсэсовец, а отец - кагэбэшник? Меня же разорвет на
две части! Если вы так шутите, господин Мюйр, то я прошу вас так не шутить!
- Успокойтесь, успокойтесь, дорогой Томас. Мои слова не следует
понимать буквально. Я имел в виду, что вы - мое порождение. Это я вызвал вас
к жизни. - Мюйр повернулся ко мне: - Это случилось в ту самую ночь в
котельной. После этого мне оставалось лишь ждать. Но я умею ждать. И я
дождался.
Он оценивающе оглядел Томаса и с удовлетворением заключил:
- Если бы меня спросили, кого я жду, я не смог бы ответить. Но теперь
понимаю, что именно такой человек, как вы, и должен был явиться в образе
внука Альфонса Ребане. Материализоваться из пустоты. Я рад познакомиться с
вами, Томас Ребане.
- Пусть он уйдет, - обратилась ко мне Рита. - Разве вы не видите? Он же
сумасшедший! Уберите его отсюда!
- Может, сначала послушаем? - предложил я. - Есть вещи, которых не
хочется знать. Но все же их лучше знать, чем не знать.
- Это очень разумно, - поддержал меня Томас. - Сначала нужно узнать. А
потом можно забыть. Продолжайте, господин Мюйр.
- Того, что вы узнаете, вы не захотите забыть. Нет, Томас Ребане, этого
вы не забудете никогда. Госпожа Лоо, я прошу вас остаться, - проговорил
Мюйр, заметив, что Рита встала с явным намерением уйти. - Это важно и для
вас. Вы же хотите вернуться в Швейцарию и продолжить там... Чем вы
занимались в Швейцарии?
- Она там училась, - ответил за Риту Томас.
- Очень хорошо. И продолжить там курс обучения. В клинике доктора
Феллера. Вы же этого хотите, Рита Лоо?
Поколебавшись, Рита опустилась на место. К своему бокалу она не
притронулась. Взяла сигарету из пачки "Мальборо". Томас услужливо щелкнул
зажигалкой. Она прикурила, откинулась на спинку дивана. Дымок на осеннем
жнивье.
- Я не люблю, когда женщины курят, но вам к лицу, - отметил Мюйр. -
Гнев вам тоже к лицу. Красивой женщине все к лицу. Моя информация ошеломит
вас, Томас Ребане. Но это приятное ошеломление.
- Вы уверены? - осторожно поинтересовался Томас. - Тогда ошеломляйте.
- Как вы думаете, Рита Лоо, сколько ст?оит ваш жених? В том смысле, в
каком это выражение употребляют американцы?
- Сколько я ст?ою? - озадачился Томас. - Боюсь, что не так много, как
мне хотелось бы.
- Вы ошибаетесь. По самым скромным оценкам вы ст?оите от тридцати до
пятидесяти миллионов долларов. Возможно, и больше.
Томас раскрыл рот. Потом закрыл. Потом снова раскрыл. Потом спросил:
- Я? Миллионов долларов? Нет. Мы не сочетаемся. Мы существуем отдельно.
Доллары отдельно. Я отдельно. К сожалению. Но я привык. Тридцать миллионов
долларов. Таких денег не бывает. Это просто цифры. А цифры не стоят того,
чтобы о них говорить. Вы сказали, что знали моего деда. Давайте поговорим о
нем.
- О нем я и говорю, - объяснил Мюйр. - Вы знакомы с биографией вашего
деда?
- Знаком, да, - подтвердил Томас. - Не так чтобы очень. Я читал справку
о нем. Не слишком внимательно.
- Напрасно, напрасно, - укорил Мюйр. - Биография вашего деда
заслуживает самого пристального внимания. О какой справке вы говорите?
- Справка как справка. - Томас пожал плечами. - Служебная записка
отдела Джи-2. Она была в сценарии, который мне дал Янсен. Там еще была
фотография дедули. Эдакий бравый эсэсман.
- Могу я взглянуть на эту записку?
- Почему нет? Папка со сценарием в моей сумке. Сейчас принесу.
- Она осталась в тачке Артиста, - вмешался я.
- Разве? - усомнился Томас. - Я помню, что принес папку.
- Уверен, что помнишь? - слегка надавил я.
- Помню, - подтвердил он. - Но смутно.
- Вот видишь.
С моей стороны это было не очень честно. Но не мог же я сказать, что
сценарий фильма "Битва на Векше" вместе с вложенной в него информационной
запиской отдела Джи-2 Главного штаба Минобороны Эстонии мы еще вчера
оставили в российском посольстве, чтобы там срочно сделали перевод. Записку
они перевели быстро и утром передали нам с посыльным. А в сценарии было
страниц семьдесят, за одну ночь не управишься.
- Обойдемся без справки, - кивнул Мюйр. - Я и так знаю об Альфонсе
Ребане почти все. Он родился в 1908 году в Таллине. Семья была зажиточная, у
отца была оптовая рыботорговля...
- Тридцать миллионов долларов, - пробормотал Томас. - Кому это надо?
Головная боль. И так хорошо. Мы сидим. Все хорошо. Приятная беседа.
- В 1929 году Альфонс Ребане с отличием закончил Высшую военную школу и
получил чин лейтенанта, - продолжал Мюйр. - Сначала служил в штабе
Канселийта, потом был назначен начальником отдела продовольственного
снабжения интендантства Таллинского гарнизона...
- А пятьдесят миллионов долларов? - снова заговорил Томас. - Один
миллион весит восемь килограммов. Я читал. Пятьдесят миллионов - четыреста
килограммов. Деньги - это то, что можно положить в карман. И вынуть из
кармана, когда хочешь что-то купить. Как можно положить в карман четыреста
килограммов? Не понимаю. Извините, господин Мюйр, я вас внимательно слушаю.
- В 1939 году Альфонс Ребане становится старшим лейтенантом. Если вы
меня внимательно слушаете, у вас уже должен возникнуть вопрос.
- Возник, - подтвердил Томас. - Вы сказали, что я ст?ою от тридцати до
пятидесяти миллионов по скромным оценкам. А возможно, и больше. Так сказали
вы. Больше - это сколько?
- Вы же не верите, что бывают такие деньги, - с усмешкой напомнил Мюйр.
- Не верю, - кивнул Томас. - Но все равно интересно.
- Сто миллионов.
- Долларов?
- Долларов.
- Вопросов больше не имею. Предлагаю выпить. - Томас взялся за бутылку.
- Тебе не хватит? - спросила Рита.
- Если ты еще раз так скажешь, я тебя уволю, - пообещал Томас. Он налил
приличную дозу и выплеснул коньяк в рот. - Продолжайте, господин Мюйр. Я
больше не буду вас прерывать, потому что это меня не колышет. Я не поклонник
"фэнтэзи". Реальная жизнь куда богаче и увлекательней. Выпить с друзьями,
проснуться утром в чужой постели, обнаружить в ней музу истории Клио в одном
чулке. Вот это по мне.
- Вас тоже ничего не заинтересовало в моем рассказе об Альфонсе Ребане?
- взглянул на меня Мюйр.
- Вы умеете так ставить вопросы, что в них уже есть ответ. Да,
заинтересовало, - ответил я. - В двадцать девятом году он закончил Высшую
военную школу, получил чин лейтенанта. И только через десять лет стал
старшим лейтенантом. А должен был стать, как минимум, капитаном. Тем более в
интендантстве. Карьеру там делают быстрей, чем в строевых частях. Связи.
- И все же десять лет он ходил в лейтенантах, - повторил Мюйр. -
Почему? Подумайте, юноша, подумайте. Вы уже почти нашли ответ. Ключевое
слово здесь: интендант-ство. Что значит быть начальником отдела
продовольственного снабжения? Это - распределение армейских заказов.
Правильно, связи. Но гораздо важней другое. Догадались?
- Взятки? - предположил я.
- Да, взятки от поставщиков, - подтвердил Мюйр. - Очень крупные взятки.
За поставку в армию чуть-чуть прогорклого масла, рыбы и мяса с душком,
прелого зерна. Я уверен, что Альфонс Ребане намеренно тормозил свое
продвижение по службе, чтобы не лишиться хлебного места. К тридцать девятому
году он уже был очень богатым человеком. И понимал, что в тех условиях
деньги в любой момент могут превратиться в пустые бумажки. Он обращал их в
собственность. Не в валюту и драгоценности - котировка эстонской кроны была
ничтожной. В недвижимость. Вы, юноша, можете не знать нашей истории. Но
Томас должен знать. Как-никак, он учился на историческом факультете
Тартуского университета. Не обрисуете ли вы нам, друг мой, ситуацию в
Эстонии накануне ее аннексии Советским Союзом? Это тысяча девятьсот тридцать
девятый год.
- Тысяча девятьсот тридцать девятый? - переспросил Томас. - Нет, не
обрисую. Я доучился только до тысяча двести шестого года. До
феодально-католической агрессии. Могу рассказать про походы Ордена
меченосцев. Но немного.
- Объясню сам, - кивнул Мюйр. - В сентябре тридцать девятого года между
Эстонией и Советским Союзом был заключен пакт о взаимопомощи. Согласно этому
пакту в Эстонию были введены советские войска. Сначала - всего несколько
частей Красной Армии. Это уже позже, в июне 1940 года, произошла
полномасштабная аннексия. Но в тридцать девятом году это был знак. Из
Эстонии побежали все зажиточные люди. Они продавали свои дома и землю
практически за бесценок. Альфонс Ребане их скупал. Если бы его вера в
военное могущество Германии оправдалась, он стал бы одним из самых богатых
людей Эстонии. После войны мы разбирали архивы таллинской мэрии. В
регистрационных книгах были обнаружены записи о десятках его сделок. Если
быть точным - о семидесяти шести. Альфонсу Ребане, в частности, принадлежит
земля, на которой сейчас построен телецентр. Полтора десятка зданий в черте
Старого города. На его земле стоит даже загородный дом президента. И еще
очень много недвижимости. Я сказал: принадлежит Альфонсу Ребане? Нет,
принадлежало. А сейчас все это принадлежит его наследнику. Томас Ребане, все
это принадлежит вам.
- Мне. Понимаю, понимаю, - покивал Томас. - Мне не раз приходилось
обувать лохов. А сейчас я сам чувствую себя лохом, которого обувают по
полной программе. Только не могу понять как. Ты понимаешь? - спросил он у
Риты.
- Тебя не обувают, - возразила она. - Тебя уже обули. В тот момент,
когда ты согласился встретиться с господином Мюйром.
- Но ты сама сказала, что я должен с ним встретиться! - возмутился
Томас. - Потому что я принадлежу всей Эстонии!
- Я не знала, что это он. И не морщи лоб. Бесполезно. Тебе все равно не
разгадать его игру, поэтому давай до-слушаем.
- Браво, Рита Лоо, браво. - Мюйр засмеялся. - Ваша невеста, Томас, не
только прелестна. Она еще и умна.
- А сами купчие? - спросил я. - Без них доказать право собственности
трудно.
- Вообще невозможно, - поправил Мюйр. - Архив таллинского нотариата
сгорел в войну.
- Да! - поддержал меня Томас. - Где сами купчие, господин Мюйр? Где
они? Я все понял! Сейчас вы будете вешать мне лапшу на уши, что они где-то
есть, но нужны бабки, чтобы их найти. Так вот, господин Мюйр, вы опоздали. У
меня нет бабок. Меня уже обули. До вас. Поэтому давайте дернем по маленькой,
и вы наконец расскажете мне про дедулю. Каким он был? Занудой? Весельчаком?
Как у него было насчет этого дела? - Томас щелкнул ногтем по бутылке. - Про
то, что он был взяточником, вы уже рассказали. Это, конечно, не украшает. Но
ведь на его месте так поступил бы каждый, верно?
Мюйр молча поднялся из кресла и перенес с подоконника на журнальный
столик серый кейс. Набрал шифр на замках, раскрыл и развернул, как бы
предлагая полюбоваться его содержимым. В кейсе лежали три пухлые пачки
бумаг, крест-накрест перевязанные шпагатом. На верх-них листах - герб
Эстонии: три силуэта львов, один над другим, в дубовом венке. Зеленоватый
фон, типографский шрифт. В тех местах, где типовой текст прерывался, -
выцветшие чернильные надписи от руки. И типо-графский текст, и надписи были
на эстонском.
- Что это? - спросил Томас.
- Купчие.
- Настоящие?
Об этом можно было не спрашивать. У старых бумаг есть свой запах: запах
теплушек, санпропускников, тлена. Запах времени.
- Можете посмотреть, - разрешил Мюйр. - Все семьдесят шесть купчих. С
описью. Альфонс Ребане был очень педантичным в делах.
Томас даже забыл выпить. Но тут же вспомнил. Потом отставил бокал,
развернул ветхий лист описи и начал внимательно читать.
- Господи милосердный! Тридцать восемь гектаров в Пирите! А это? Еще
двадцать два. Ну, дедуля! Он умудрился скупить полпобережья!
Томас развязал одну из пачек и стал осторожно перебирать купчие,
стараясь не повредить старую гербовую бумагу. Рита Лоо молча просматривала
опись. Только я оставался без дела, так как из всего написанного понимал
лишь одно слово: "Eesti" - "Эстония".
- Я понял! Теперь я все понял! - вдруг радостно известил Томас, как бы
выныривая из прошлого. - Знаете, почему мой дедуля был таким отважным
воином? Он воевал не за фашистов. Нет! Он воевал не против коммунистов!
Срать ему было на тех и других! Он воевал за свое добро! За свою
собственность! Он не верил, что совет-ская власть в Эстонии навсегда. И ведь
оказался прав, старый козел! Но немножечко ошибся в сроках. Всего на
каких-то шестьдесят лет.
- Он не был старым козлом, - поправил Мюйр. - В тридцать девятом году
ему был тридцать один год. На четыре года меньше, чем сейчас вам.
- Да? В самом деле. Тогда понятно, почему он ошибся. Молодости
свойственно торопить будущее. Но все равно я начинаю его уважать.
Томас вновь занырнул в историю и тут же вынырнул, как ошпаренный.
- Вы только посмотрите! - завопил он, размахивая одной из купчих. - Это
же Вяйке-Ыйсмяэ!
- Совершенно верно, - кивнул Мюйр. - Таллинские "Черемушки". Они
построены на вашей земле.
- Нет, они построены при советской власти, - со вздохом напомнил Томас.
- Как телецентр, как санатории на побережье. И как все остальное. В том
числе и дом президента.
- Но земля принадлежит вам. Вы вправе потребовать выкупить ее. Или
назначить арендную плату.
Томас бережно собрал купчие, перевязал их шпагатом, свернул опись и
аккуратно уложил в кейс.
- Это бесценные бумаги, господин Мюйр. Отнесите их в исторический
музей, - посоветовал он. - Их место там, в Большой Гильдии. Под стеклом на
стендах.
- Да, до недавнего времени эти бумаги имели только историческую
ценность, - подтвердил Мюйр. - Но после того как был принят закон о
реституции, они обрели вполне реальную цену. Сейчас они стоят от тридцати до
пятидесяти миллионов долларов. Но не исключено, что и сто. Это зависит от
конъюнктуры. Вас это по-прежнему не колышет?
Внук национального героя Эстонии взъерошил волосы, поскреб в затылке и
впал в ступор. Благоприобретенная осторожность боролась в нем с верой в
удачу, в счастливую свою звезду. Но звезда была слишком яркой, а удача
слишком большой. Так не бывает. Или бывает? Или не бывает? Или все же
бывает?
Рита Лоо была права: его не обували, его уже давно обули. Но гораздо
раньше, чем он согласился встретиться с Матти Мюйром. Он думал, что у него
есть выбор. А я почему-то был уверен, что никакого выбора у него нет.
Старый паук, он же король пик и он же отставной генерал-майор КГБ
господин Матти Мюйр сидел в слишком глубоком для него кресле, положив на
кожаные подлокотники маленькие сухие руки, наигрывал пальцами на коже
какой-то одному ему слышный марш и с интересом наблюдал, как вяло дергается
в его паутине муха по имени Томас Ребане. Он не спешил. Куда ему было
спешить? Он знал, что добыча от него не уйдет.
- Сколько? - спросила Рита, прерывая затянувшееся молчание.
- Это уже деловой разговор, - одобрил Мюйр. - За купчие - ну, скажем,
пятьдесят тысяч долларов. Для начала, на первом этапе.
- Для начала? Это подразумевает какое-то продолжение. А на втором
этапе?
- Пятьдесят процентов, госпожа Лоо.
- От чего?
- От всего. От стоимости недвижимости. От аренды за землю. От всего.
- Пятьдесят процентов?! - изумился Томас, выведенный из ступора такой
наглостью. - Это же пятнадцать миллионов от тридцати! Двадцать пять от
пятидесяти!
- Или пятьдесят от ста, - подтвердил Мюйр.
- Вы считаете это справедливым? - загорячился Томас. - Мой дедуля за
эти бабки ночами не спал! Думал о солдатиках, которые едят гнилое мясо, и
плакал! Мучился угрызениями совести! Он за них кровь проливал на фронтах
Великой Отечественной войны! Хоть и с другой стороны. Вы грабите
национального героя Эстонии! Это непатриотично, господин Мюйр!
- Во всем нужна мера, дорогой Томас. Чрезмерный патриотизм - это
национализм.
Рита Лоо вернула разговор в деловое русло:
- Если мы заплатим вам пятьдесят тысяч долларов за купчие, с какой
стати нам отдавать что-то еще?
- Да! Целую половину! - горячо поддержал Томас.
- Очень хороший вопрос, - похвалил Мюйр. - Значит ли это, что вы готовы
купить у меня эти бумаги?
- Может быть, - подумав, известил Томас.
- Ты спятил! - прокомментировала Рита.
- Нет, - возразил он. - Я думаю о будущем. Что в жизни самое
неприятное, кроме похмелья? Сожаления о возможностях, которые ты упустил. Я
не хочу лежать ночью в постели и грызть ногти. Это негигиенично. Поэтому я
не спятил.
- Господин Мюйр, у нас нет таких денег, - объяснила Рита. - Мой вопрос
был чисто теоретический.
- Но я на него отвечу. Ответ такой: потому что без меня вы не получите
ничего. Чтобы у вас на этот счет не оставалось сомнений...
Он вынул из бокового кармана кейса какую-то бумагу и подал Томасу, как
бы приглашая его занять более активную жизненную позицию:
- Ознакомьтесь с этим документом.
Томас пробежал глазами текст и молча передал бумагу Рите. Она тоже
прочитала и бросила ее на стол. Поскольку я был уже посвящен во все эти
дела, то счел для себя возможным тоже ознакомиться с документом. Он играл,
как я понял, роль козырного туза.
Туза пик.
Это и был туз пик.
Это была ксерокопия завещания. Бумага не гербовая, самая обычная, очень
старая, с обветшавшими углами, отчетливо видными на оттиске. Прыгающий
машинописный текст. Текст русский. Место и время составления завещания
тщательно затушеваны черным фломастером. Сначала с завещания сняли
ксерокопию, а потом затушевали текст.
"Я, гр. Ребане Альфонс, 1908 года рождения, находясь в здравом уме и
ясной памяти, действуя добровольно, настоящим завещанием завещаю все
принадлежащее мне имущество гр. (фамилия зачеркнута).
Настоящее завещание составлено и подписано в двух экземплярах, из
которых один выдается на руки завещателю Ребане Альфонсу, а второй хранится
в делах нотариуса по адресу (адрес зачеркнут).
Завещание подписано гр. Ребане Альфонсом в моем присутствии после
прочтения текста вслух. Личность завещателя установлена, дееспособность
проверена".
Фамилия нотариуса и все его реквизиты были тщательно вымараны. Даже на
круглой гербовой печати был замазан адрес нотариальной конторы.
- Что скажете? - поинтересовался Мюйр.
- Это копия. А где подлинник? - спросил Томас.
- Вы увидите его. В моих руках. И после этого я его уничтожу. При вас.
Когда получу дарственную на половину наследства вашего деда.
- Кому он все завещал?
- Не вам.
- Не мне. Это понятно. Я бы очень удивился, если бы мне. Потому что он
не подозревал о моем существовании. Он умер в пятьдесят первом году. Я
родился в шестьдесят четвертом году. Кому?
- А вот этого вы не узнаете никогда. И не нужно вам этого знать. Скажу
только одно, чтобы вас не мучили угрызения совести. То лицо, которому ваш
дед завещал свое имущество, не примет наследства. Откажется от него в пользу
государства. Мы с вами, разумеется, патриоты. Но не до такой же степени, не
так ли? Дарить государству сто миллионов долларов - это уже не патриотизм.
- А что? - заинтересовался Томас. - Национализм?
- Идиотизм. Я оставлю вам эту ксерокопию. Изучите. Завещание - ключ к
тем самым миллионам. Подлинник, разумеется, а не ксерокопия. И он пока
останется у меня.
Томас положил копию завещания перед собой и уставился на нее, как
человек, который сделал второпях какую-то важную запись и теперь силится
понять, что же он написал. Он даже повертел лист и так и эдак. Но ничего,
похоже, не понял. Кроме одного - что запись важная. Очень важная.
Мюйр запер кейс и обернулся ко мне:
- Проводите меня, юноша. Вообще-то я всегда хожу пешком. Это полезно
для здоровья. Но сегодня мне нужно кое-куда заехать. Надеюсь, Томас разрешит
мне воспользоваться его автомобилем. И, если честно, я немного устал. Больше
семидесяти восьми лет мне, конечно, чаще всего не дают. Но все-таки мне уже
семьдесят девять.
У дверей кабинета его остановил вопрос Риты:
- Господин Мюйр, зачем вам пятьдесят миллионов долларов? Вы собираетесь
жить вечно?
Мюйр остановился и с интересом взглянул на нее.
- Вы задали забавный вопрос, госпожа Лоо. Очень забавный. Зачем мне
пятьдесят миллионов долларов? Право, не знаю.
Он немного подумал, затем пригладил кончиком мизинца усы и ответил:
- Впрочем, нет. Знаю. Это меня развлечет.
С тем и вышел, унося с собой всю мерзость уходящего века, из которого,
как из змеиной кожи, уже выползал новый век, двадцать первый от Рождества
Христова.
Но и век двадцатый был еще жив, еще смердел.
- Рита Лоо, свяжитесь с приемной господина Анвельта, президента
компании "Foodline-Balt", - распорядился Томас. - Передайте Крабу, что
господин Ребане желает видеть его у себя через час. И пусть не опаздывает,
бляха-муха!
XI
Президент компании "Foodline-Balt" Стас Анвельт, которого его
сотрудники за глаза, а чаще даже только про себя называли Крабом, слушал
отчет начальника юридического отдела, когда в его кабинет вошла секретарша и
на своем аристократичном эстонском сообщила, что позвонила пресс-секретарь
господина Ребане и распорядилась передать господину Анвельту, что господин
Ребане желает видеть господина Анвельта у себя в номере гостиницы "Виру"
через час и хочет, чтобы господин Анвельт прибыл без опоздания.
Анвельт даже не сразу понял, о чем речь.
- Кто позвонил? - переспросил он.
- Пресс-секретарь господина Томаса Ребане госпожа Рита Лоо.
- И что? О чем она распорядилась?
- О том, что господин Ребане желает видеть господина Анвельта...
- Так и сказала? - перебил Анвельт. - "Желает видеть"?
- Не совсем. Я передаю смысл.
- А как она сказала?
- Я не уверена, что мне следует это повторять.
- А я уверен!
- Она сказала: "Передайте своему Крабу, что господин Ребане..."
- Хватит, - прервал Анвельт. - Я понял. Передайте этой сучонке, чтобы
она передала своему Фитилю, что господин Анвельт...
- Будет у него точно в назначенное время, - закончила его фразу Роза
Марковна. - Спасибо, деточка. Идите работайте.
Секретарша вышла. Анвельт с недоумением уставился на Розу Марковну.
- Я хотел сказать не это!
- "Это" вы скажете ему при встрече. Но на вашем месте я бы сначала
послушала, что скажет он. Это может быть важным.
- Важным?! - переспросил Анвельт. - То, что скажет Фитиль? Он может
сказать мне что-то важное?! Он - мне?!
- Мы поговорим об этом потом, - прервала его Роза Марковна. -
Продолжайте, - кивнула она юристу.
Совещание продолжилось. Стас Анвельт закурил "гавану", утопил короткое
тяжелое тело в мягком офисном кресле с высокой спинкой, спрятался в нем, как
краб в нору, поглядывал оттуда остро, злобно своими маленькими крабьими
глазками. Он почти не слушал. Он думал.
Совещания, которые в конце каждого месяца президент компании
"Foodline-Balt" проводил со своими ведущими специалистами, правильнее было
назвать собеседованиями. Сам он называл это "подбивать бабки". Собственно,
все бабки были к этому дню уже подбиты, все отчеты составлены - и
официальные, для налоговиков, и неофициальные, для себя. Совещания
преследовали другую цель. Они были не коллективные. Главные менеджеры,
экономисты и юристы входили в кабинет президента по одному, отчитывались о
своей работе за минувший месяц и излагали планы на будущее. Анвельт молча
слушал, изредка задавал уточняющие вопросы, и порой создавалось впечатление,
что целью его было не выслушать человека, а пристально его рассмотреть,
просветить, как рентгеном. Понять.
Да так оно, пожалуй, и было.
Третьим участником этих собеседований всегда была Роза Марковна Штейн.
В штатном расписании компании она значилась главным менеджером по кадрам, но
все знали, что Анвельт без ее одобрения не принимает ни одного важного
решения. В ход совещаний она никогда не вмешивалась, сидела в стороне -
седая, грузная, в неизменной черной хламиде до пят, с выражением холодности
на патрицианском лице - курила коричневые сигареты "More" и время от времени
делала какие-то пометки в узком черном блокноте. Когда собеседования
заканчивались, она еще некоторое время оставалась в кабинете Анвельта, потом
уходила, а он вызывал секретаршу и диктовал приказ.
"Подбивание бабок" завершалось совещанием Анвельта с начальником охраны
Лембитом Сымером, необщительным эстонцем с холодными рыбьими глазами, бывшим
офицером полиции. Никто не знал, о чем они говорят, но через некоторое время
выяснялось, что строптивый партнер пошел на уступки, а возникший конкурент
вдруг утратил интерес к оптовой торговле продуктами.
На следующее утро приказ вывешивали на доске объявлений в холле. Из
него сотрудники узнавали, что кому-то повышен оклад, кому-то срезан, а
кто-то уволен. Без объяснения причин. Не за ошибки, за ошибки Анвельт
вздрючивал в рабочем порядке и в выражениях не стеснялся. Главная причина
всегда была в другом: человек исчерпал свой ресурс, стал ненужным. И все в
компании знали, что окончательный вердикт выносит эта пожилая дама, а Стас
Анвельт только утверждает его своей старательной подписью, украшенной
завитушками таким образом, что первая буква напоминала $.
Президент компании "Foodline-Balt" пользовался людьми, как вещами. У
каждой вещи есть своя цена. И у каждой вещи есть свое назначение. Как и у
каждого человека. За вещи платишь, они тебе служат. Когда вещь становится
ненужной, ее заменяют другой, нужной. Для кого-то и он сам был вещью. И
считал, что это нормально, правильно. Разница между ним и его подчиненными
была в том, что он был нужной вещью. Без которой не обойтись. И
следовательно - дорогой вещью. Он верил, что в конце концов придет время,
когда он перестанет быть вещью. Потому что купить его не сможет никто. Это и
есть главное в человеке - его цена. А все остальное - разговор в пользу
бедных.
Но были два человека, которые выпадали из этой простой и понятной
системы ценностей. Одним была Роза Марковна. Анвельт перед ней терялся. Она
не лезла ни в какие ворота. Она могла прочитать пустяковую заметку в газете
и сказать: "Срочно посылайте людей в Ригу, скоро там повалятся цены на все
продукты. Пусть заключают долгосрочные контракты". А почему? Потому что
московский мэр Лужков намекнул - только намекнул, - что хочет стать
президентом России. Он раз десять перечитал эту заметку, но ничего не понял.
Но к совету прислушался. И в самом деле, Лужков призвал бойкотировать
латвий-ские продукты в знак протеста против дискриминации русскоязычного
населения, латыши затоварились, цены рухнули, а когда снова поднялись, у
"Foodline-Balt" были уже контракты на поставку масла и сыра из Латвии по
половинной цене.
То же было с бельгийской курятиной. Диоксин, диоксин. А оказалось, что
никакого диоксина и не было, просто в Евросоюзе, бывшем Общем рынке,
произошла маленькая войнушка. Но как могла это прочухать эта старая еврейка?
Она объяснила: "Я уже лет тридцать ем на завтрак по два яйца. В них
холестерин. А он, как пишут, вреден. И еще я помню передовую в "Правде", где
утверждалось, что самое полезное в картошке - кожура, очистки". И снова
Анвельт не понял, какая связь между картофельными очистками и тем, что она
ест на завтрак, с ценами на бельгийских кур. Но контрактов назаключал.
Чистой прибыли это принесло около шестисот тысяч баксов.
Но дело было даже не в ее умении делать выводы из самых далеких от их
бизнеса фактов, а в чем-то совсем другом. Конечно, она была доктором наук и
все такое. Но платил-то ей он. И значит, она для него должна быть вещью. Но
она не была вещью. Наоборот, это он чувствовал себя перед ней вещью. При
этом вещью какой-то обидно дешевой. Ширпотребом. И она даже не считала
нужным скрывать, что относится к нему, как к вещи. Но, понимая это, Анвельт
даже обидеться на нее не мог. Она существовала где-то в другой плоскости
жизни, куда его обиды не достигали.
Вторым человеком, вызывавшим у него сомнения в верности своего
представления о людях и их ценности, был, как ни странно, Фитиль. Внук
национального героя Эстонии Томас Ребане. Задолго до того, как он оказался
внуком. В молодости, когда они на пару работали у "Березок", Анвельт по
своей цене был под ним. Теперь же он мог купить сто таких Фитилей. И
все-таки вещью Фитиль не был. Он жил так, словно сам мог купить сто Крабов
вместе с его миллионным бизнесом, а не покупает потому, что это его не
колышет. Колышет же его врезать в веселой компании, забуриться куда-нибудь с
телками. А что завтра ему похмелиться не на что будет, об этом даже не
думал. Стопарь сам придет на кривых ножках. И ведь всегда приходил,
бляха-муха.
В тот памятный день, когда удрученный жизнью Фитиль пришел к нему и
смиренно попросил совета, к какому бы делу ему приткнуться, Анвельт понял,
что справедливость восторжествовала, что жизнь подтвердила его правоту. И он
дал ему хороший совет заняться российской недвижимостью, дал от души, за
удовольствие чувствовать себя в полном порядке. А потом спохватился: а я-то
сам почему не встреваю в этот крутой бизнес? Другим даю советы, а сам сижу
на куриных окорочках. Прямо как затмение было, а после разговора с Фитилем
вдруг прояснилось.
Но тут вышел полный облом. Фитиль каким-то чудом вовремя соскочил, а он
после августовского кризиса в России попал на такие бабки, что даже страшно
было подсчитывать. Полбеды, что жилье обесценилось больше чем вдвое, гораздо
хуже было, что он остался с огромной незавершенкой на руках - с
недостроенным жилым кварталом в Смоленске. И бросить нельзя, и достраивать
разорение. А валютный кредит, взятый черным налом, обрастал процентами,
распухал, как дрожжевая квашня в теплой печной загнетке. А что будет, когда
истечет срок возврата кредита? Включится счетчик.
Он перестал спать ночами. Бодал подушку, простыни скатывал в жгут. А
когда понимал, что заснуть не удастся, вставал, шел в ванную и до рассвета
стирал белье в итальянской мраморной джакузи от Роберто Патаккиа. Все, что
попадалось на глаза. Стирал руками, намыливая простыни и полотенца
сандаловым мылом по пять долларов за кусок. Это немного успокаивало. А когда
стирать было нечего, усаживался на кухне и выметал из холодильника все
подряд, не чувствуя вкуса. Это тоже успокаивало.
Отвлечься, конечно, можно было и другим способом: засадить бутылку
"Камю". Или две. Но Анвельт не пил. Пить можно, когда ты в порядке. А когда
жизнь взяла за горло, пить нельзя. Это всегда плохо кончается. И среди
тяжелых ночных кошмаров почему-то особенно язвила мысль, что и тут Фитиль
увернулся, даже не заметив опасности. Эта уязвленность была мелочью,
комариным укусом на фоне навалившихся на Анвельта проблем. Но очень
противным. Так, очень. Особенно когда не можешь согнать комара и даже
почесать место укуса.
Он не понял, для чего Юргену Янсену понадобилось затевать такую сложную
и дорогостоящую комбинацию с компьютерами, имевшую целью всего-навсего
оттягать у Фитиля его студию, сделать его бомжом. Но не без удовольствия
взял на себя главную роль. Проблемы проблемами, но прихлопнуть нахального
занудливого комара - почему нет? Но и это кончилось странно. Вместо того
чтобы бесследно сгинуть, Фитиль снова вынырнул. И где! На презентации фильма
"Битва на Векше"! Внук национального героя Эстонии! Замелькал в телевизоре,
интервью дает. Он еще, оказывается, и художник! Но Анвельт-то знает, какой
он художник. Он художником стал с подачи Розы Марковны и его, Анвельта. Так
нате вам, в Мюнхене выставляется, в "Новой пинакотеке", которая у немцев,
если Фитиль не соврал, как Эрмитаж. И даже статьи в журналах про его картину
пишут. Вот же везунчик, блин. Про таких говорят, что они в детстве говно
ели. А он, Анвельт, что в детстве ел? Повидло?
В детстве президент компании "Foodline-Balt" Стас Анвельт ел что было.
Чаще всего были вареные макароны, обжаренные на маргарине в огромной,
полуметрового диаметра сковороде. Ее как раз хватало на пять ртов. Стас был
младшим из двух братьев и двух сестер, но почему-то самым прожорливым. За
это его шпыняли. Бывала треска, отец покупал ее у рыбаков в порту и
приносил, когда не забывал в пивной или не терял по дороге. А чаще мать
покупала мороженую мойву, жарила на комбижире, вонь разносилась на всю
коммуналку. Соседи за-крывались по своим комнатам, но не выступали, можно
было нарваться.
Одна из соседок работала в общепите, продукты таскала сумками. Однажды
она варила курицу и забыла на ночь унести кастрюлю из кухни. Маленький Стас
сначала немного отщипнул, попробовал, потом немного еще. Он и сам не понял,
как получилось, что он съел всю курицу. Мать выдрала его бельевой веревкой.
И потом долго еще, пока не стал взрослым, когда случалось есть курицу, у
него было такое чувство, будто бы он ворует.
Тогда же, в детстве, наполнилось влекущим содержанием слово "общепит".
"Общепит" - это было что-то сказочно-избыточное, как витрины центрального
гастронома.
Это и определило его судьбу. В армии он попал в школу поваров, отслужил
в Казахстане в солдатской столовой. После дембеля устроился коком на сейнер.
Из рейсов привозил шмотки, сбывал фарце. А потом и сам стал фарцевать. Тогда
и познакомился с Фитилем, стал работать с ним в паре. Фитиль мастерски
работал. В доверие к любому клиенту влезал на раз, без мыла. Работали в
основном у "Березок", но, случалось, и на авторынке. Кидали приезжих. Они
пригоняли в Таллин свои тачки, потому что здесь они уходили по максимуму.
Тут в ход шли "куклы". Фитиль и с ними управлялся не хуже, чем с чеками.
Но Стас Анвельт понимал, что это не бизнес. Бабки были легкие, но само
дело было очень стремным. Да и настоящие бабки были все же не здесь. Они
были в общепите. Туда он и устроился после того, как вымучил диплом
торгового техникума, - снабженцем в райторг. А когда разрешили кооперативы,
понял, что пришло его время.
Это было счастливое для него время. Он чувствовал себя так, будто в его
парус ударил попутный ветер. То приходилось с надрывом, из последних сил
выгребать против ветра и против течения, а тут вдруг подхватило и понесло.
Он уволился из райторга, арендовал небольшой павильон возле морского вокзала
и открыл там кафе-закусочную. Сначала всего на три столика. В меню были
сосиски и кофе. Когда сосиски доставать стало трудно, заменил их рублеными
бифштексами. За мясом ездили братья на хутора, одна сестра работала
буфетчицей, вторая официанткой, мать крутила фарш, а отца приспособили в
сторожа. Сам Анвельт стоял за плитой.
Дело пошло. Место было бойкое, цены умеренные. Поставили еще два
столика, стало двадцать посадочных мест. Больше расширяться было некуда. И
тут Стаса озарила хорошая мысль. Он стал делать гамбургеры. Ведь что такое
гамбургер? Та же котлета в булке. Оборот сразу вырос. Стас поставил лотки на
Балтийском вокзале, на автовокзале, возле центрального рынка. Один брат
остался на снабжении, второй на "рафике" развозил гамбургеры по точкам. Стас
быстро вернул все вложенные в дело бабки, заработанные на фарце и у
"Березок", пошла чистая прибыль. На нее он купил сначала пять небольших
белых автоприцепов-"тонаров", оборудованных холодильниками и плитами на
баллонном газе, расширил ассортимент. Потом еще пять.
Тут-то на него и наехали...
Из глубокой задумчивости Анвельта вывело деликатное покашливание
начальника юридического отдела. Он закончил отчет и ждал вопросов. Вопросов
у Анвельта не было. Мужик еще не на излете, тянет. Он вопросительно взглянул
на Розу Марковну, та кивнула. Юрист вышел. Анвельт потянулся к интеркому
вызвать главного менеджера по продажам, но задержал руку. Раскурил погасшую
сигару и развернул кресло к Розе Марковне. Спросил, разглядывая ее так,
будто решал, уволить ее немедленно или погодить - дать поработать, проявить
себя:
- Так что же, по-вашему, может мне сообщить Фитиль? Вы сказали -
важное. Что?
Вместо ответа она внимательно посмотрела на него и спросила сама:
- Сколько вы вложили в российскую недвижимость?
- Вас это не касается!
- Касается, Анвельт, - возразила Роза Марковна. - Потому что компания
"Foodline-Balt", насколько я понимаю, на грани банкротства. Или уже за
гранью?
- С чего вы это взяли? - возмутился он.
- А вы посмотрите на себя в зеркало. Сколько вы прибавили за последние
месяцы? Килограммов двадцать? Бессонница? Едите по ночам?
Сука. Вот же сука. Но как она узнала?
- Это довольно обычная реакция многих людей на стресс, - объяснила Роза
Марковна, угадав причину его недоумения. - Не думаю, что ваш стресс может
вызвать несчастная любовь. Или тревоги о судьбах родины. Значит, бизнес.
Какой вы взяли кредит? На какой срок? Под какие проценты? У кого?
- Чего это вы меня допрашиваете? - огрызнулся он. - И не подумаю
отвечать!
- Это тоже ответ. Кредит большой. Проценты большие. Срок маленький. А
кредитор человек очень серьезный. Так?
Анвельт промолчал.
Роза Марковна неодобрительно покачала головой.
- Умиляет ваша уверенность, что нет такого куска, откусив который вы не
смогли бы проглотить. Есть такой кусок, Анвельт. Сейчас он у вас в горле.
Почему вы со мной не посоветовались?
- А что вы могли посоветовать? "Не лезьте в это дело, Стас Анвельт?"
- Да. Такой совет я бы вам и дала. И если бы вы ему последовали, вам не
пришлось бы сейчас думать, как выскочить из этого дела. И при этом остаться
живым.
Анвельт раздавил в пепельнице сигару, хмуро спросил:
- И что, по-вашему, мне теперь делать?
- Не знаю. Знаю, чего делать не нужно.
- Чего?
- Того, о чем вы думаете по ночам.
- Да откуда вам знать, о чем я думаю по ночам?! - взъярился он.
- Кредит вы взяли черным налом?
- И что? Все так делают!
- Об этом вы и думаете: как замочить кредитора. В чем дело? - перебила
себя Роза Марковна, заметив гримасу, перекосившую лицо Анвельта. - Я сказала
что-то не то?
- Вы очень грубо выражаетесь, - ответил он. - "Замочить". Так говорят
бандиты.
- Я стараюсь говорить на понятном вам языке.
- Я бизнесмен, бляха-муха!
- Это я и имела в виду. Не понимаю вашего недовольства. "Замочить".
Вполне приличный эвфемизм. Мне следовало сказать "убить"?
- Убрать, - буркнул Анвельт.
- Да, это не столь брутально. Ладно, убрать. Так вот, воздержитесь. На
это есть две причины. И обе очень серьезные. Ситуация может сложиться для
вас благоприятно. В Эстонии скоро может возникнуть ажиотажный спрос на жилье
в России. Это поможет вам выкрутиться. Навара не получите, но концы с
концами сведете.
- Спрос? - переспросил он. - С каких хренов ему возникнуть?
- Трудно иметь с вами дело, - вздохнула Роза Марковна. - Напрягитесь.
Вы же умеете думать, когда захотите. Какое событие произошло в последние
дни? О чем все говорят?
- Я понял, - сказал Анвельт. - Да, понял. Альфонса Ребане объявили
национальным героем Эстонии. Это?
- Да. Поэтому вы поедете к его внуку и будете разговаривать с ним очень
почтительно. Не думаю, что этот разговор будет для вас приятным. Насколько я
понимаю, Томас намерен выставить вам счет за ту историю с компьютерами. И
вам придется его оплатить.
- И не подумаю! - рявкнул Анвельт.
Роза Марковна пожала плечами:...
