С.Родионов. Криминальный талант
страница №3
...вато-белом халатике, с короткой светлой челкой - стояла, как березкана обочине. Петельникову в какой-то миг даже показалось, что он попал совсем
не туда и надо немедленно извиниться. Но тут же задумчиво-волоокий взгляд не
от мира сего уперся ему в глаза. Взгляд был спокоен, будто ничего не
случилось и никогда ничего не случится. Она узнала его сразу; он видел, что
узнала, хотя у нее и волосинка не дрогнула.
- Вам кого? - вежливо спросила она.
- Тебя, милая, - ответил Петельников и шагнул в квартиру. За ним
гуськом потянулись понятые, участковый инспектор и Леденцов. Все сбились в
передней, кроме Петельникова, который для начала быстро обежал квартиру -
нет ли кого еще.
- Хам, - пожала она плечами.
- Так, - сказал Петельников, вернувшись в переднюю. - Товарищи понятые,
садитесь и смотрите, что мы будем делать. А вы, гражданка, предъявите свои
документы.
- Дайте переодеться, - попросила она и шевельнула телом.
Сразу все увидели, что халатик на ней детский не детский, но почти все
ноги открыты.
Петельников взял со стула юбку с кофтой, глянул, нет ли карманов, и
протянул ей. Она лениво приняла одежду и пошла на кухню, словно угадав мысль
инспектора, который не хотел, чтобы она закрывалась в ванной. На кухне было
спокойнее: квартира на пятом этаже, в окно не выскочит и будет на глазах.
Инспектор побрел за ней, как верный пес.
В кухне она усмехнулась:
- Может, отвернешься?
Петельников отступил в коридорчик, повернулся к ней спиной и начал
рассматривать комнату, кусок которой был ему виден.
Квартира удивила инспектора. Он думал, что попадет в проспиртованный
притон, но оказался в чистенькой, уютной квартирке в старом доме с
четырехметровыми потолками и лепными карнизами. Красивые, со вкусом
подобранные обои... Книжные полки, подсвечники... На стене висит "Даная"
Рембрандта... На столике пишущая машинка и журналы... И какой-то особенный
уют, который бывает только в девичьих комнатах, куда не ступает нога
мужчины.
Петельников слышал, как она одевается: щелкает резинками, натягивает
чулки и вжикает молниями. Он смотрел на букет цветов, который стоял на
стеллаже и казалось, был подобран по всем правилам японской икебаны. В такой
квартире читать стихи при свечках, а не обыск делать.
Она еще пошуршала за спиной и затихла.
- Все? - спросил Петельников.
Она молчала. Ее можно было оставить на кухне под присмотром Леденцова,
но обыск рекомендовалось делать в присутствии подозреваемого.
- Ну все? - еще раз спросил инспектор и шелохнулся, показывая что
сейчас войдет.
Она молчала. Петельников резко обернулся и шагнул в кухню - там никого
не было. Он бросился к окну и рванул раму, но та оказалась запертой на
шпингалеты - значит, не открывалась. Петельников заглянул в ванную и туалет,
хотя знал, что она могла туда пройти только мимо него. Инспектор опять уже
вместе с Леденцовым влетел в кухню, непроизвольно дотронулся рукой до
пистолета.
Ее не было, словно она растворилась в воздухе вместе со своими
оригинальными духами, которыми еще пахло. А может, пахнул халатик, брошенный
на стул.
На второй день Рябинин сидел у себя в кабинете и смотрел в тусклое
мутное небо - кусок неба, потому что в городе небо только кусками. Дождя не
было, но облака набухли и ползли упорно, набухая все больше.
Инспектор ерзал на стуле, хотел сесть поудобнее, и все никак не
получалось. Бывают в жизни такие неудобные стулья, на которых ушлые люди
долго не сидят. Работники приходили в уголовный розыск и уходили,
ошарашенные темпом, стилем и спецификой; уходили, ничего не увидев, кроме
мотания по городу и бессонных ночей; уходили в отделы сбыта и кадров,
переучивались, устраивались - уходили, как туристы из музея. Оставались
прирожденные сыщики. И сидели на этих жестких неудобных стульях, которые
они, и сами не зная почему, не променяли ни на какие бы кресла. Но сидеть
было неудобно. Стул скрипел, скользил по полу, будто хотел вырваться из-под
инспектора.
- Да не ломай ты мебель, - ворчливо бросил Рябинин.
- Сергей Георгиевич, ну чего ты на меня взъелся!? Отвыкли мы от старых
домов и от черных лестниц! Не могу же я все предвидеть...
Рябинин словно ждал этих слов - молчавшего ругать труднее. Он вскочил и
пробежался по своему трехметровому кабинету.
- С вытрезвителем, Вадим, я тебе ни слова не сказал. Там ошибиться мог
каждый. Но тут! Уже знал, с кем имеешь дело! Черт с ней, с черной
лестницей... Почему оставил одну переодеваться?!
- Женщина ведь.
- Понятую бы посадил в кухне, дворничиху. А деньги? Мы их не нашли.
Значит, взяла с собой.
- Кофту и юбку я проверил.
- А лифчик ты проверил? А кухню ты проверил, прежде чем пускать ее?
Интересно, что тебе сказал начальник уголовного розыска?
- Неприличное слово, Сергей Георгиевич, - вздохнул Петельников.
Инспектор сидел розовый и чем-то непохожий на себя. Следователь
замолчал, пытаясь понять, чего же не хватает Петельникову...
Самоуверенности. Он потерял самоуверенность, которую обычно носил на себе,
как значок. И она шла к нему - вот что странно.
Рябинин кашлянул, чтобы перейти на другой тон, и сказал уже спокойно:
- Чего я злюсь, Вадим... Такой случай больше не представится. Как ее
теперь ловить? Жди, когда и где она всплывет...
- Теперь мы знаем ее фамилию. Карпинская Любовь Семеновна, двадцать
восемь лет...
- А что толку? Прописываться она же не будет.
Петельников медленно и невкусно закурил. Рябинин ощутил его горечь на
своих губах, но все-таки не удержался:
- Глаз-то должен быть у тебя зоркий... На кухонной стене висит ковер...
Но кто вешает на кухне ковры?
- Мало ли... Безвкусица, - вяло возразил Петельников.
- Хотя бы вспомнил "Золотой ключик", картину у папы Карло, под которой
была дверь. Впрочем, чего я ворчу - у тебя начальник есть. А мне вынь ее да
положь.
Петельников сунул руку в широкий карман плаща и действительно вынул и
положил катушку с магнитофонной пленкой.
- Вот, в порядке компенсации.
- Где записали?
- В такси.
Рябинин открыл нижнее отделение сейфа и достал портативный магнитофон.
По обыкновению, тот ему не давался, как и всякая техника вообще. Он крутил,
щелкал кнопками, чертыхался и делал вид, что тот неисправен. Петельников
встал, лениво протянул длинные руки, незримо отстранив следователя.
Магнитофон сразу гуднул и дернулся катушками. Сквозь скрип и шум, как из
космоса, послышались голоса:
"- Понимаешь... Ты мне с первого взгляда пришлась... Один к одному...
- Как это: один к одному?
- Ну, в смысле, раз на раз не приходится.
- Вот теперь понятно. Ты только сиди прямо.
- Курикин сидит, стоит, ходит... живет... прямо. У тебя хата приличная?
- Для тебя сойдет.
- А выпить найдется?
- Ты же в ресторане взял.
- Ты мне сразу... один к одному...
- Понятно: раз на раз. Только не хватай в общественном месте.
- Ты Курикина пойми... У меня жена номер четыре...
- Ясно. А ты, как в ботинках, гони до сорок третьего номера.
- ...Оказалась хуже трех, вместе взятых.
- Чего ж так?
- На почве семейной неурядицы. Смазливая, но тупая. Живу с ней и
чувствую - обрастаю собачьей шерстью.
- Дети-то у вас есть?
- Двое. Но я с ней ничего общего не имел.
- Все вы не имели.
- Скажи, ты меня в данный момент уважаешь?
- Вылезай, философ..."
Что-то заскрежетало, звякнуло, и пошел ровный бессловесный шумок.
- Да, маловато, - сказал Рябинин.
- Все-таки, - пытался хоть в этом сохранить позиции Петельников.
- Это не доказательство. Ты же знаешь, что идентифицировать голоса
трудно. Она скажет, что не ее голос - и все. А текст в себе ничего не несет.
Кроме одного он пьяный, а она трезвая.
- Думаешь, она домой не вернется?
- Не считай ее дурнее нас.
- Что же придумать?..
Рябинин не знал, что придумать. Он опять повернулся к облакам, которые
так и не разразились дождем. А какое было утро - цветное. Высоченное небо,
напитанное бездонной синью; густые, непролазно зеленые ветки лип с щемящим
запахом; белые и светлые дома с четкими гранями, с прохладными углами в
утреннем ненагретом воздухе... Но теперь ничего не было - ни погоды, ни
настроения.
Рябинин вспомнил последний семинар по криминалистической технике.
Прокурор-криминалист, один из тех людей, для которых все новое является
откровением, потому что они плохо знают старое, сделал часовой доклад о
достижениях современной криминалистики. Эффект был отличный. И все модно: и
видеомагнитофоны, и диктофоны, и киносъемка, и силиконовые пасты, и десяток
тончайших экспертиз... Но как могла сейчас вся эта кримтехника помочь им
найти преступницу?
И Рябинин додумал ту мысль, которую вчера дома оборвал телефонный
звонок Петельникова...
Если обвиняемый не признается, хоть вставай перед ним на колени, как
поможет видеомагнитофон? В душу его заглянуть - какая нужна экспертиза?.. В
жизни человеческой разобраться - какие отпечатки снимать?.. Причину
преступления найти - какую лупу вытащить из портфеля?.. Вот Рябинину нужно
хоть на минуту перевоплотиться в преступницу и решить, что же она будет
делать дальше, сбежав из дому. А он не мог - не знал ее, даже ни разу не
видел, хотя в квартире они сняли, видимо, отпечатки ее пальцев.
Главное оружие следователя, которое всегда будет главным, пока
существуют преступления, - это психология. Нет психологии - нет следствия. И
никакая криминалистическая техника тут не поможет.
Но сейчас не помогала и психология.
Рябинин полистал протокол допроса Курикина, с которым он говорил в
жилконторе сразу после обыска.
- Уже немало. Первое: в ресторанах Карпинская больше орудовать не
будет. Второе: она обязательно проявит свои криминальные способности в
другом месте. Это не та натура, чтобы сидеть в тени.
- Да, эта не засидится, - согласился инспектор, - А вот чем бы сейчас
заняться срочным...
- Ждать. Попробуй посмотри связи по месту жительства. Но это ничего не
даст, не такой она человек: чтобы наследить. А я пока дело приостановлю.
Петельников ждать не любил - он мог только выжидать. А теперь, когда
второй раз упустил эту Карпинскую, ждать не хватало сил.
- Я буду искать. Должны быть родственники, приятели, прежняя работа...
Имя-то ее известно.
- Ищи, на то ты и сыщик, - вяло улыбнулся Рябинин и предложил: - А
поехали-ка со мной на ее квартиру...
Рябинин решил провести повторный обыск, хотя деньги она наверняка
вынесла. Прошлой ночью, расстроенные, они в квартире покопались кое-как. И
теперь он хотел осмотреть внимательно и спокойно, надеясь на какую-нибудь
улику.
Лицо, одежда, манеры говорили о человеке много, но квартира
рассказывала все. Она не могла утаивать, потому что была многолика. Квартира
сообщала о характере, вкусе, привычках, здоровье и, самое главное, о стиле.
О работе квартира иногда рассказывала больше, чем рабочее место.
Рябинин стоял посреди комнаты, медленно обводя взглядом стены и не
зная, с чего начать. Начал с книг.
Три полки, сделаны хорошо и со вкусом, но художественных книг мало и
собраны случайно, наспех. Паустовский стоит новенький, зато Конан-Дойль
заметно потрепан. Некоторые книги томятся в желтых картонках, чего он
терпеть не мог. Рябинин взял толстый коричневый том - "Кристаллография".
Рядом оказалось "Геологическое картирование".
Он перешел к столу с пишущей машинкой. "Геохимия"... Большой кристалл
флюорита - дымчато-лилового, как сирень во льду. Иероглифические
студенческие конспекты... Пачка чистой бумаги... Выходило, что за этим
столом работали.
На другом столике, маленьком и круглом, как поднос, стояли цветы. Он
скользнул взглядом по вазе между прочим, но что-то заставило на ней
задержаться. Это "что-то" Рябинин понял не сразу - красивый букет был собран
из самых простых полевых цветов: даже лютики желтели, даже был какой-то
красный колючий цветок, который вроде бы назывался чертополохом... По краям
ваза зеленела листьями мать-и-мачехи. Видеть вещи, квартиру без хозяина
всегда грустно - даже при обыске.
Рябинин поднял голову от букета - на стене, над цветами, висела
миниатюрная полочка с несколькими томиками стихов. Между книгами, в узких
проемах, как на витрине сувенирного магазина, кучками сбились разные жирафы,
мартышки, негритята... И дань моде - свеженькая икона, веселая, как
натюрморт.
Он опять направился к столу, выдвинул нижний ящик и начал разбирать
кипу бумаг. Петельников их ночью перелопатил, искал деньги, но Рябинин искал
сведения о личности. Он разглаживал справки, разворачивал листки, раскатывал
рулоны и разлеплял конверты. Сомнений быть не могло - она работала или
работает в Геологическом тресте, который он хорошо знал.
Шумно вернулся из жилконторы Петельников и подсел к ящику.
- Вадим, вполне очевидно, где она работает.
- Я тоже установил: ездит в экспедицию.
С самого низа ящика инспектор вытянул громадный альбом и несколько
пакетов с фотографиями. Теперь он рассматривал каждую карточку - искал
знакомое лицо.
Следователь пошел на кухню, кивнул понятым, которые направились вслед.
Халат Карпинской по-прежнему лежал на стуле. Видимо, у Рябинина сработала
ассоциация: дома, когда тоска без жены доходила до предела, он шел в ванную
и нюхал Лидин халат, словно утыкался в ее грудь. И теперь у него сразу
мелькнула мысль об одорологии - хоть здесь обратиться к криминалистике.
Рябинин шагнул и понюхал халат.
- Странные духи, - буркнул он и достал из портфеля полиэтиленовый
мешок.
В нормальных температурных условиях запах держался часов двадцать.
Халат, который одевался почти на голое тело, держал запах дольше. Рябинин
достал из портфеля большой пинцет и на глазах удивленных понятых затолкнул
халат в мешок, как пойманную кобру, - руками его трогать не рекомендовалось,
чтобы не привнести свой запах.
Упаковав халат, он вернулся в комнату. Петельников досматривал
фотографии. Кроме недоумения на лице инспектора ничего не было. Рябинин его
сразу понял.
- Не нашел?
- Не нашел, - ответил он и швырнул в стол последний пакет.
- Может, не узнал? Фотография ведь...
- Ничего похожего! Лиц много, а ее нет. Выходит спрятала она
фотографии?
- Чего ж ты удивляешься, - спокойно сказал Рябинин. - Меня другое
удивляет. Человек с высшим образованием, геолог, а по совместительству
воровка и мошенница. Как это понять? У тебя такие преступники были?
Петельников отрицательно качнул головой.
- Вот и у меня не было, - вздохнул Рябинин и сел писать протокол.
Изымал он только один халат. Парики, бутылка коньяка и отпечатки
пальцев были изъяты ночью.
- Может быть, Сергей Георгиевич, она преступница века? - мрачно
предположил инспектор.
Неужели она, преступница века, образованный человек, не понимала, что
ей некуда деваться? Квартиры не было, работы не было, под своей фамилией
жить нельзя - только временное существование под фальшивым именем.
- Вадим, - сказал Рябинин, защелкивая портфель, - пожалуй, ее квартира
больше вопросов поставила, чем разрешила.
- Странная девка, - согласился Петельников. - Сейчас поеду в трест.
Рябинин подошел к шкафу, открыл его, начал рассматривать платья, кофты,
пальто... И вдруг невероятное подозрение шевельнулось в нем, как зверь в
норе. Рябинин усмехнулся, но у подозрения есть свойство засесть в голове
намертво и его оттуда уже ничем не вышибешь - только доказательствами.
Петельникову он решил пока не говорить.
Инспектор склонился к нему и полушепотом, словно обнаружил Карпинскую
под кроватью, сказал:
- Пойдем выпьем по бутылочке пивка.
- Пойдем, - вздохнул Рябинин.
Он не сказал ему о том, что увидел в шкафу.
Часть вторая
На другой день Рябинин загорелся надеждой от простой мысли: если ее
ухажеры теряли сознание, то кто же платил? Видимо, она. Но тогда ее должны
запомнить официанты. И вот сейчас он кончил допрос трех работников
ресторана, которых ему мгновенно доставил Петельников. Один официант помнил,
как расплачивалась девушка, но внешность ее забыл. Второй рассказал, что она
повела пьяного парня и вообще не уплатила. А третий ничего не помнил -
частенько девушки выводили подвыпивших ребят...
От надежды ничего не осталось.
Выговор Рябинину за эксгумацию объявили. В приказе говорилось: "... за
халатность, допущенную при захоронении". О гробе не упоминалось, поэтому
весь день ему звонили из других районных прокуратур и спрашивали - куда он
дел покойничка.
Рябинин удивился самому себе: он не очень расстроился, будто и не ему
взыскание. Подумав, понял, почему - наказан не за плохое следствие, а за
случай. Он перебрал в памяти все свои взыскания и благодарности и высчитал,
что взысканий было побольше. И все за случаи. Поэтому Рябинин не боялся
закономерностей - их можно предусмотреть. Но в работе следователя случаев
немало, как и в жизни. Мысль Рябинина уже перескочила с выговора на другое -
побежала по свободному руслу...
Казалось бы, общие законы, впитавшие мудрость жизни, можно применять
безбоязненно. Законов было много: криминалистика, уголовное право и
уголовный процесс, кодексы, инструкции, приказы, где деятельность
следователя расписана, как движение поездов. Были люди, которые основательно
усваивали их и применяли универсально; применяли легко, часто и бездумно,
словно бросали в автомат двухкопеечные монеты. Этих людей опасно было учить
законам, как опасно давать ребенку заряженное ружье. На простой
исполнительской работе они были на месте. Но, получив дипломы, эти люди
допускались к творческой деятельности. И творили, не понимая, что в
общественной жизни нет общих решений, а есть только конкретные. Следователь
чаще других оказывается в ситуациях, на которые нет ответов. Уголовное дело
- это всегда частный случай.
- Привет наказанным, - сказал Юрков, входя в кабинет. - Как,
переживаем?
- Да, пожалуй, не очень, - ответил он и вдруг понял, что все-таки
переживает.
- Ничего, переживешь, ты еще молодой, - успокоил Юрков и ушел:
проведал.
Юрков часто говорил, что Рябинин молод, хотя разница у них была всего
лет в шесть. Или хотел подчеркнуть свой опыт, или шаблонно упрекал в
молодости как в мелком грешке. Рябинин действительно выглядел моложе своих
лет. Из "молодого человека" он не выходил. И вообще - у него не было той
формы, которая заставляет людей почтительно сторониться или хотя бы
взглянуть с интересом. Ни габаритов, ни яркой внешности, ни бородки. Ему
даже казалось, что вызванный человек отвечает, говорит и доказывает ему,
только как следователю. А работай он, Рябинин, на производстве - повернулся
бы этот человек и ушел.
Дверь кабинета открылась - к нему сегодня ходили, как к больному.
Пришла помощник прокурора по общему надзору Базалова.
- Ну что, гробокопатель, переживаешь?
- Есть чуть-чуть.
- Береги лучше нервы. Обидно, конечно, за пустяк иметь выговорешник.
Господи, как хорошо, что я ушла со следствия!
Лет пять назад Базалова перевелась на общий надзор и до сих пор не
могла нарадоваться. Они были одногодки, но у нее, как она говорила, семеро
по лавкам - трое детей. Базалова всегда куда-то спешила, и уже никто не мог
понять, бежит ли она на предприятие проверять законность или в магазин за
кефиром.
- Как детишки? - спросил Рябинин.
- Едят много, - сообщила она и тут же встала. - Ну, понеслась, у меня
три жалобы не рассмотрены. А ты не переживай, перемелется.
Она стремительно ушла. Рябинин подумал, что следователю иметь троих
детей нельзя - и детей не воспитаешь, и работу завалишь. Следователь
Демидова.
Следователь Демидова вошла в кабинет, будто подслушала его мысль за
дверью. Небольшая, коренастая, грубоватое крупное лицо, короткие седые
волосы подстрижены просто, как отхвачены серпом; в мундире со звездой
младшего советника юстиции.
- Мария Федоровна, ты тоже с соболезнованиями насчет гроба? - спросил
Рябинин.
- Видала я твой гроб в гробу, - ответила Демидова и села на стул,
закурив сигарету. - Чего тебе соболезновать? Следователь на это должен
чихать. Вот у тебя, говорят, преступница смылась?
- Смылась.
- Похуже гроба, кто понимает.
- Это для следующего взыскания.
Если бы его попросили назвать самого цельного человека, он, не
задумываясь, указал бы на Демидову. Или описать чью-либо жизнь - интересней
он не знал.
- Установочные данные есть?
- Полностью, даже квартиру стережем.
- Тогда поймаете.
- Боюсь, что уедет из города. Придется объявлять всесоюзный розыск.
- Петельников поймает, он парень дошлый. А вот у меня был случай...
Она любила рассказывать истории из своей практики, которыми была прямо
нафарширована. Ей исполнилось уже пятьдесят семь, но на пенсию не хотела и
была энергичнее практикантов. Биография Демидовой распадалась на две
неравные половины: детство до восемнадцати лет, а с восемнадцати - органы
прокуратуры. И не было у нее иной жизни, кроме следственной. Ее отношение к
работе отличалось, скажем, от юрковского. Тот заканчивал уголовные дела -
Демидова боролась с преступностью.
- Или вот еще был случай... Убег от меня парнишка, почуял, что хочу
арестовать. Ну, объявила я розыск, жду. Вдруг приходит через месяц,
обросший, с рюкзаком, голодный... Не могу, говорит, больше: в подвале, в
бочках живу, как Диоген...
Демидова тоже жила одна, как Диоген. Выходила в молодости замуж,
посидел муж дома месяца три: жена то дежурит, то допрашивает, то в тюрьме...
Посидел-посидел и ушел. Так и жила много лет без личной жизни, без
имущества, без иных интересов. Научилась курить, играть на гитаре и петь
жалостливые песни из блатной судьбы да при случае могла разделить мужскую
компанию и выпить кружечку пивка. А потом взяла и усыновила чужих детей.
Начальство се недолюбливало "За громкий голос", - смеялась она. Но все
знали, что за другое качество, которое прокурор района Гаранин деликатно
называл "несдержанностью".
- Нет, Мария Федоровна, моя с рюкзаком не придет. Уже прокурор
вызывал...
- Э-э-э, прокурор. Знаешь, Сережа, что такое прокурор? Это неудавшийся
следователь.
Она презирала всякую иную профессию.
- Посуди сам, - кипятилась Демидова, - ведь разные у них работы, у
прокурора и следователя. И общего-то мало. Согласен? И вдруг этот самый
прокурор, который сбежал со следствия или никогда его не нюхал, начинает мне
давать указания, как допрашивать или делать обыск... Я таких прокуроров -
знаешь?! Представь, в больнице врач, терапевт, не справился. Его раз - и
переводят на хирургию, может, там справится...
Он смотрел на бушевавшую Демидову и думал, что она, пожалуй, энергичнее
его, молодого тридцатичетырехлетнего парня, у которого за сейфом стоит
двухпудовая гиря.
Мария Федоровна со злостью придавила в пепельнице сигарету, крутанув ее
пальцем.
- Пойду на завод лекцию читать.
Она ушла, но тут же легкой иноходью вбежала Маша Гвоздикина, играя
глазами туда-сюда. Были на старых часах такие кошки с бегающими глазами в
прорезях над циферблатом.
- Вам прокурор дельце прислал. Распишитесь.
- Чего-то очень тощее, - удивился Рябинин.
- Зато непонятное, - сообщила она, засеменив к двери.
В папке было три бумаги: постановление о возбуждении уголовного дела,
заявление гражданки Кузнецовой и ее же объяснение.
"Пять дней назад я, Кузнецова В. И., прилетела в командировку в ваш
город из Еревана. Вчера родители позвонили из Еревана и сообщили, что в мое
отсутствие они получили телеграмму следующего содержания (привожу дословно):
"Потеряла паспорт документы деньги вышлите сто рублей имя Васиной Марии
Владимировны Пушкинская 48 квартира 7 Валя". Родители деньги по данному
адресу выслали. Заявляю, что документы я не теряла, телеграммы не посылала и
сто рублей не просила и не получила. Прошу разобраться и наказать жуликов".
Рябинину сделалось скучно. Даже в разных уголовных делах бывает
однообразие - есть же похожие лица, двойники и близнецы. Наверняка эта
Кузнецова сказала кому-то в самолете свой ереванский адрес, может быть самой
Васиной или ее знакомой, а скорее всего, знакомому. Рябинин отложил тощее
дело - там пока и дела-то не было...
Получил он сегодня выговор, сидел, удрученный и обиженный, с мыслями,
которые разбегались в разные стороны. Но зашел неприятный ему Юрков...
Забежала домовитая Базалова... Посидела сердитая Демидова... И кажется
теперь, что выговор есть, но получен давным-давно, и его уже стоит забыть.
Рябинин опять пододвинул трехлистное дело и подумал, что Петельников
ему раскрыл бы эту загадку в один день - только успевай допрашивать. И тут
же зазвонил телефон. Рябинин знал, что это Петельников: так уже бывало не
раз - он подумает об инспекторе, а тот сразу же звонит.
- Сергей Георгиевич, - голос инспектора прерывался, будто тот говорил
слова порциями.
- Да отдышись ты, - перебил Рябинин. - Наверное, только вбежал?
- Никуда я не вбегал, - быстро сглотнул Петельников. - Любовь Семеновна
Карпинская в Якутске.
- Как узнал?
- В Геологическом тресте. Я связался по ВЧ с Якутским сыском,
Карпинская сейчас там.
- Что ж она, сюда наездами?
- Гастролерша, самое удобное. Наверное, еще и алиби предъявит.
- Летишь?
- Да, в шестнадцать ноль-ноль.
- Желаю успеха, - вздохнул Рябинин и вяло добавил: - Не упусти.
Петельников, видимо, хотел его в чем-то заверить, но промолчал,
вспомнив всю историю, - с этой Карпинской зарекаться не приходилось.
- Всего хорошего, Сергей Георгиевич. Завтра позвоню из Якутска.
Рябинин хорошо сделал, что ничего не сказал инспектору и отринул все
сомнения.
Но завтра он не позвонил. Не позвонил и через день. Рябинин поймал себя
на том, что думает не о предстоящем допросе Кузнецовой, о чем положено
сейчас думать, а о Якутске, Петельникове и еще о чем-то неопределенном,
тревожном, неприятном. Но вот-вот должна прийти Кузнецова.
У следователей стало модой ругать свою работу. Рябинин и сам ее
поругивал, называя спрутом, сосущим нервную систему. Но он морщился, когда
следователи не чувствовали в ней той прелести, из-за которой все они
добровольно отдавали этому спруту свое тело и душу на растерзание. Одним из
таких чудесных моментов Рябинин считал допрос человека. Энтомолог поймает
неизвестную бабочку - и это событие. Следователь же на каждом допросе
открывает для себя нового человека, а каждый человек - это новый мир.
Кузнецова оказалась юной элегантной инженершей, только что кончившей
институт. Ее на месяц послали в командировку - первая командировка в жизни.
Плечи хрупкие; тонкие кисти рук, которые, не будь опаленными ереванским
солнцем, казались бы прозрачными; глаза не робкие, но еще студенческие,
познающие. В представлении Рябинина, может уже слегка устаревшем, взгляд
инженера должен играть разрушительством и созиданием - все сломать и сделать
заново. Да и кисти должны быть у инженера покрепче, чтобы собственными
руками трогать металл.
- Ну, рассказывайте, - предложил Рябинин.
- Села я в самолет...
- Кто-нибудь провожал? - спросил он, хотя знал, кто мог ее провожать.
- Мама.
- Какой у вас багаж?
- Небольшой чемоданчик я сдала... А в руках сумочка и сетка с
пирожками.
- Пирожки с чем? - почему-то спросил Рябинин.
- С мясом, с яблоками... Были с повидлом.
- А с капустой были?
- Нет, с капустой не было, - с сожалением ответила она, серьезно
полагая, что все это имеет значение для следствия.
Он уже знал, как она училась в школе: аккуратно и серьезно, с
выражением читала стихи, плакала от полученной тройки и с седьмого класса
знала, в какой пойдет институт. Но все это не имело отношения к допросу.
- На чемодане вашего адреса не было написано или наклеено?
- Нет.
- А в чемодане были какие-нибудь документы с вашим адресом и фамилией
родителей?
- Нет, - подумала она.
- Кто сидел с вами рядом?
- Пожилой мужчина, приличный такой...
- Вы с ним познакомились, поговорили?
- Ну что вы... Он же старый.
- Да, что с ним разговаривать, - согласился Рябинин. - Может, вы с
молодым перебросились словами?
- Ни с кем я не перебрасывалась. Лету всего четыре часа.
Он знал, как она училась в институте, - не училась, а овладевала
знаниями. Не пропустила ни одной лекции. Вовремя обедала. Делала удивительно
чистые чертежи и носила их в тубусе. И ни разу не уступила места в трамвае
женщине, не старушке, а усталой женщине с чулочной фабрики - сидела, уложив
изящный тубусик на великолепных хрустящих коленках, обтянутых кремовыми
чулками с той самой фабрики, на которой работала усталая женщина...
Но следствия это не касалось.
- Прилетели. Дальше что?
- Села в троллейбус и приехала к дяде.
- А кто у вас дядя?
- Оперный певец Колесов, - ответила Кузнецова, и теперь Рябинин увидел
в ее глазах, схваченных по краям черной краской, как опалубкой, искреннее
любопытство, - она предвкушала эффект от этого сообщения.
- Ого! - радостно воскликнул Рябинин. - И хорошо поет?
- У него баритон.
- Небось громко?
- Еще бы. На весь театр.
На кой черт придумывают тесты! Да привели бы этих проверяемых к нему на
допрос... Он уже может сообщить начальнику Кузнецовой, как она работает и
что будет с ней дальше. Ничего не будет, кроме тихой карьеры. Нет, не той,
из-за которой не спят по ночам, не едят по дням и целиком уходят в пламя
творчества, как дрова в золу. Это будет карьера спокойная, от института до
пенсии, с хлопотами о прибавке, с намеками о премии и с завистью к тем,
которые горят по ночам.
Но все это не касалось следствия.
- В троллейбусе вы тоже ни с кем не знакомились?
- Совершенно ни с кем.
- А у вас в городе знакомых нет?
- Кроме дяди, абсолютно никого.
- И вы никуда ни к кому не заходили?
- Прямо из аэропорта к дяде.
- А как узнали про телеграмму и деньги?
- Мама сначала выслала сто рублей, а потом позвонила дяде. Стала его
упрекать, почему он не дал денег.
- А если бы от вашего имени попросили двести рублей? - просто так
поинтересовался Рябинин.
- Конечно бы прислали... Разве дело в деньгах? - слегка брезгливо
спросила Кузнецова.
- А в чем? - вздохнул он.
И вспомнил, как на первом курсе, еще до перехода на заочное отделение,
устроился на полставки истопником. Таскал до пятого этажа связки дров,
огромные, как тюки с хлопком. Вспомнил, как однажды всю ночь разгружал
вагоны с картошкой, носил какие-то шпалы, а потом широченные ящики и был
похож на муравья, который поднимает груз больше своего собственного веса.
- Ну, а эта Васина Мария Владимировна вам знакома?
- Впервые узнала о такой из телеграммы.
- Как же так? Никто вас не знает, ни с кем вы не знакомились, адреса
домашнего никому не давали... Но кто-то его здесь знает...
- Я и сама не понимаю, - сказала она и пожала плечами. - Но вы-то
должны знать.
Вот оно, мелькнуло то, что Рябинин угадывал давно и все думал, почему
оно не проявляется, - барственная привычка потребителя, которому должен весь
мир.
- Я-то должен. Но я не знаю.
- Как же так? - подозрительно спросила она. - У вас должны быть разные
способы.
- Способы у нас разные, это верно. А вот кто украл ваши деньги, я пока
не знаю. А вы все знаете?
- У меня высшее образование, - опять пожала она плечами. - Мои знания
на уровне современной науки.
- Скажите, - вдруг спросил Рябинин, - у вас было в жизни...
какое-нибудь горе?
Она помолчала, вспоминая его, как будто горе надо вспоминать, а не
сидит оно в памяти вечно. Кузнецова хотела ответить на этот вопрос - думала,
что следователь тонко подбирается к преступнику.
- Нет, мне же всего двадцать три.
- Жаль, - сказал Рябинин.
Видимо, она не поняла: жаль, что ей двадцать три, или жаль, что не было
горя. Поэтому промолчала. Нельзя, конечно, желать ребенку трудностей, юноше
- беды, а взрослому горя. Рябинин твердо знал, что безоблачное детство,
беспечная юность и безбедная жизнь рождают облегченных людей, будто
склеенных из картона, с затвердевшими сморщенными сердцами. Но желать горя
нельзя.
- Я разочаровалась в следователях, - вдруг сообщила она.
- Это почему же?
- Отсталые люди.
- Это почему ж? - еще раз спросил Рябинин.
- Не подумайте, я не про вас.
- Да уж чего там, - буркнул он.
- На заводе, где я в командировке, читал лекцию ваш следователь. Такая
седая, знаете?
- Демидова.
- Вот-вот, Демидова. Извините, старомодна, как патефон. Рассказывала
случаи любви и дружбы. Как любовь спасла парня от тюрьмы. И как дружба
исправила рецидивиста... Я думала, что она расскажет про детектор лжи,
криминологию или применение телепатии на допросах...
- Но ведь про любовь интереснее, - осторожно возразил Рябинин.
Кузнецова фыркнула:
- Конечно, но во французском фильме или на лекции сексолога. А у нее
голова трясется.
То, что накапливалось, накопилось.
- Скажите, вы сделали на работе хоть одну гайку? - тихо спросил
Рябинин.
- Мы делаем ЭВМ, - поморщилась она от такого глупейшего предположения.
- Ну так вы сделали хоть одну ЭВМ?
- Еще не успела.
- А пирожки вы печь умеете? С мясом? - повысил он голос на этом "мясе".
- У меня мама печет, - пожала она плечами.
- Так чего же вы... - пошел он с нарастающей яростью. - Так чего же вы,
которая ест мамины пирожки и не сделала в жизни ни одной вещи своими руками,
судите о работе и жизни других?!
- Судить имеет право каждый.
- Нет, не каждый! Чтобы судить о Демидовой, надо иметь моральное право!
Надо наделать ЭВМ, много ЭВМ... Да ЭВМ ваши пустяки, - Демидова людей делает
из ничего, из шпаны и рецидивистов. Верно, ее во французском фильме не
покажешь. Верно, Софи Лорен лекцию о любви прочла бы лучше... Голова у нее
трясется знаете от чего? Ей было двадцать два года, на год младше вас.
Бандит ударил ее в камере на допросе заточенной ложкой в шею. Она в жизни ни
разу не соврала - это знает весь город. Она в жизни видела людей больше, чем
вы увидите диодов-триодов. Она... В общем, о ней имеет право судить только
человек.
- А я, по-вашему, кто?
- А по-моему, вы еще никто. Понимаете - никто. Вы двадцать три года
только открывали рот. Мама совала пирожки, учителя - знания. А вы жевали.
Это маловато для человека. Человеком вы еще будете. Если только будете,
потому что некоторые им так и не становятся...
- Почему вы кричите? - повысила она голос. - Не имеете права!
- Извините. Не имею. Подпишите протокол.
Кузнецова чиркнула под страницами не читая. Она сидела красная, уже не
элегантная, с бегающими злыми глазами, которые стали меньше, словно брови
осели. Рябинин чувствовал, что и он побурел, как борец на ковре. Сейчас, по
всем правилам, она должна пойти с жалобой к прокурору - на добавку к
пропавшему гробу.
- Вы свободны. Деньги мы ваши найдем. А не найдем, я свои выплачу.
Кузнецова медленно поднялась, пошарила по комнате глазами, словно боясь
чего-то забыть, и пошла к двери. Но совершенно неожиданно для него
обернулась и тихим убитым голоском сказала:
- Извините меня, пожалуйста.
Рябинин не уловил: поняла она или обрадовалась, что деньги выплатят. А
может, не виновата эта девушка ни в чем, как ни в чем не виновата кукла.
Искусственного горя человек, слава богу, еще не придумал.
Но все это не имело никакого отношения к допросу.
Раскрыть загадочный случай с деньгами Рябинин намеревался на допросе
получательницы Васиной - там лежала отгадка.
Петельников не звонил Рябинину - нечего было сообщать. Он сутки ждал
вертолет, потому что Карпинская оказалась в поле, в тайге.
Потом он часа два смотрел вниз на землю, на какие-то проплешины,
щетинистые куски тайги, мелкие домики... Далеко она забралась, хотя к
стоянке партии был и другой подход, не из Якутска. Девка умная, но
элементарно ошибалась. В его практике уголовники не раз бежали в отдаленные
области с небольшим населением. Тут их находили легко, как одинокое дерево в
степи. Но попробуй отыщи человека в миллионном городе...
Восемь палаток стояли на поляне дугой. В центре лагеря был вкопан
длинный обеденный стол. Петельникова удивил окрестный лес, тайга не тайга,
но лес большой, - он-то ждал сплошную тундру. К вертолету подошли шесть
бородатых людей, обросшие гривами, как львы. Между собой они почти ничем не
разнились - только ростом, да трое были в очках.
- Начальник партии, - представился тот, у которого бородка струилась
пожиже. - Прошу в нашу кают-компанию.
Петельников, оперативник из Якутска и летчик прошли в самую большую
палатку-шатер. В середине простирался громадный квадратный стол, сооруженный
из толстых кусков фанеры на березовых чурбаках. Вместо стульев были
придвинуты зеленые вьючные ящики. По углам стояли какие-то приборы, лежали
камни разных размеров, стоял ящик с керном - и висели три гитары.
Петельников с любопытством рассматривал незнакомый быт. Когда все сели
за стол, начальник партии деликатно кашлянул. Инспектор понял, что пора
представляться.
- Комариков у вас, - сказал он и хлопнул себя по щеке.
- Да, этого сколько хочешь, - подтвердил начальник.
Бородатые парни выжидательно смотрели. Теперь их инспектор уже слегка
различал.
- Мне нужна Карпинская Любовь Семеновна, - просто сказал Петельников.
- Она вот-вот должна прийти.
Геологов не удивило, что три человека прилетели на вертолете к
Карпинской, - и это удивило инспектора.
- Вы из Института геологии Арктики? - спросил начальник партии, потому
что Петельников все-таки не представился.
- Нет.
- Из "Геологоразведки"? - спросил второй геолог, пожилой.
- Нет.
- Из Всесоюзного геологического института?
- Из Института минерального сырья?
- Из Академии наук?
- Да нет, товарищи, - засмеялся Петельников, но мозг его бешено
работал.
Из Геологического треста она уже уволилась и перешла сюда. И вот теперь
он не знал должности Карпинской, поэтому опасался разговора. В тресте она
была геологом. Но Карпинская опустилась и могла сюда устроиться и
коллектором, и поварихой, и рабочей. Хорошенькое дельце: экспедиция Академии
наук прилетела к поварихе. Но его смущало, что геологи такую возможность
допускали. Или это была ирония, которую он еще не мог раскусить.
- Все проще, - весело заявил инспектор, - я родственник Карпинской,
уезжаю в очень дальнюю командировку. Вот заскочил проведать, попрощаться...
- Понятно, - сказал молодой парень с желтой плотной бородкой
прямоугольничком, - вы генерал в штатском, а это ваш адъютант.
Все засмеялись, кроме его "адъютанта" - оперативника, крепкого и
молчаливого, как двухпудовка. Геологи приняли версию инспектора. Документов
они не спрашивали: видимо, вертолет был надежной гарантией. Конечно, проще
все рассказать и расспросить. Но с незнакомыми людьми Петельников рисковать
не хотел. Среди них вполне мог находиться ее сообщник. Инспектор даже
усмехнулся: вдруг вся эта геологическая партия обросших людей со зверскими
лицами - шайка с атаманшей Карпинской...
- А родственников принято угощать, - сказал начальник партии и
поднялся. - Влад! Организуй чайку.
На столе появился здоровый ромб сала, вспоротые банки тушенки,
громадные черные буханки местного хлеба и холодные доли какой-то рыбы.
Начальник партии открыл вьючный ящик и достал бидон, который оказался
запаянным, словно был найден на дне океана. Обращались с ним осторожно, как
с магнитометром.
Когда сели за стол, начальник налил в кружки прозрачной жидкости.
- Чай-то у вас незаваренный, - улыбнулся Петельников.
- Потом мы и заваренного сообразим, - пообещал начальник. - За гостей!
Инспектор не знал, что делать. Оперативник из Якутска посматривал сбоку
- ждал команды. Не хотелось обижать этих ребят, которые, несмотря на их
зверские морды, ему нравились.
Он чуть кивнул оперативнику и взял кружку со спиртом:
- За хозяев!
И сразу рассосался холодок официальности - есть такое качество у
спирта. Ребята заговорили о своей работе, весело ее поругивая: комары, гнус,
болота, завхоз Рачин, какой-то эманометр и какие-то диабазы, которые лежали
не там, где им было положено. Петельников знал эту ругань, в которой любви
больше, чем злости.
Пожилой геолог взял гитару, и вроде бы стало меньше комарья.
Петельников слушал старые геологические песни, чувствуя, как тепло
растекается по телу спирт. Только летчик скучал, молча поедая сало, ибо
спирту ему было не положено.
Окончив курс, по городам, селеньям
Разлетится вольная семья.
Ты уедешь к северным оленям -
В знойный Казахстан уеду я.
Начальник партии сунулся в один из ящиков и достал длинный пакет. Он
развернул кальку торжественно, как новорожденного.
- Примите подарок от геологов.
Это был чудесный громадно-продолговатый кристалл кварца, четкий и
ясный, словно вырезанный из органического стекла. Только чище и прохладнее,
как мгновенно застывшая родниковая вода. Петельников принял подарок,
мучаясь, чем бы отдарить ребят.
Закури, дорогой, закури.
Завтра утром с восходом зари
Ты пойдешь по горам опять
Заплутавшее счастье искать.
Если бы не существовал на свете уголовный розыск, Петельников остался
бы с ними. Все люди в душе бродяги и, не будь отдельных квартир, разбрелись
бы по земле.
Я смотрю на костер догорающий.
Гаснет розовый отблеск огня.
После трудного дня спят товарищи,
Почему среди них нет тебя?
Начальник партии опять достал бидон и забулькал над кружками. Вторую
порцию инспектор решил твердо не пить.
- Предлагаю тост за Карпинскую Любовь Семеновну, - вдруг сказал
начальник.
Петельников поспешно схватил кружку, - этот тост он пропустить не мог.
- Ну как тут она... Люба-то? - быстренько ввернул инспектор, пока еще
не выпили.
- Она на высоте, - заверил пожилой геолог, который оказался геофизиком.
- Способная девушка, - пояснил начальник, - кандидатскую заканчивает.
Петельников поперхнулся спиртом. Геологи решили, что у него не пошло.
Но он представил удивленно-вздернутые очки Рябинина и вспомнил, что
Капличникову в ресторане она представилась научным работником.
Жил на свете золотоискатель,
Много лет он золото искал.
Над своею жизнью прожитой
Золотоискатель зарыдал.
Инспектора уже захлестывали вопросы: как ей удалось слетать в город во
время полевого сезона, зачем ей столько денег и почему она...
Но тут его молчаливый помощник, выпив вторую порцию, встал, скинул
пиджак и повесил его на гвоздик. Геологи сразу затихли, будто у гитары
оборвались струны, - на боку гостя, ближе к подмышке, висел в кобуре
пистолет.
Петельников не заметил, сколько длилась тишина. Инспектор придумал бы
выход - их в своей жизни он придумывал сотни. Но не успел...
- Здравствуйте, братцы, - раздался женский голос, но геологи не
ответили.
Петельников резко обернулся к выходу...
На фоне белого палаточного брезента стояла высоченная тонкая девушка
ростом с инспектора, с полевой сумкой, молотком в руке и лупой на груди,
которая висела, как медальон. Это пришла из маршрута Любовь Семеновна
Карпинская.
Но это была не та, кого искал Петельников.
Принято считать, что каждый свидетель сообщает что-нибудь важное, и вот
так, от вызванного к вызванному, следователь докапывается до истины. В
конечном счете следователь докапывался, но копал он, главным образом, пустую
породу. Чаще всего свидетели ничего не знали или что-то где-то слышали краем
уха. Был и другой сорт редких свидетелей. От них часто зависела судьба
уголовного дела.
Мысль о Петельникове держалась в Рябинине постоянно, как дыхание. Но
рядом появилась другая забота - о новом деле. Поэтому он с интересом ждал
второго свидетеля.
Мария Владимировна Васина, которая упоминалась в телеграмме, оказалась
шестидесятипятилетней старушкой.
- Вот она и я, - представилась свидетельница. - Зачем вызывал-то?
- А вы что - не знаете? - удивился Рябинин.
- Откуда мне знать, сынок? - тоже удивилась старушка, и он поверил: не
знает.
Рябинин переписал из паспорта в протокол анкетные данные, дошел до
графы "судимость" и на всякий случай спросил:
- Не судимы?
- Судима, - обидчиво сказала она.
- Наверное, давно? - предположил он.
- Вчера, сынок.
- За что? - опешил Рябинин.
- Пол в свой жереб не мою, а квартира обчая. За это и позвал к ответу?
- Не за это, - улыбнулся он и понял, что речь идет о товарищеском суде.
- Я впервой в вашем заведении. У меня сестра знаешь отчего померла?
- Нет, - признался Рябинин.
- Милиционера увидела и померла. От страху, значит.
- Ну уж, - усомнился он.
Начинать допрос прямо с главного Рябинин не любил, но с этой старушкой
рассуждать не стоило - завязнешь и не вылезешь. Поэтому он спросил прямо:
- Бабушка, у вас в Ереване знакомые есть?
- Откуда, милый, я ж новгородская.
- А Кузнецовых в Ереване знаете?
- Господь с тобой, каких Кузнецовых... И где он, Ириван-то?
- Ереван. Столица республики, город такой.
- А-а, грузинцы живут. Нет, сынок, век там не бывала и уж теперь не
бывать. А Кузнецовых слыхом не слыхивала.
Разговор испарился. Оставался один вопрос, главный, но если она и его
слыхом не слыхивала, то на этом все обрывалось.
- Как же, Мария Владимировна, не знаете Кузнецовых? А вот сто рублей от
них получили, - строго сказал Рябинин и положил перед ней телеграмму,
которую он уже затребовал из Еревана.
Васина достала из хозяйственной сумки очки с мутно-царапанными
стеклами, долго надевала их, пытаясь зацепить дужки за седые волосы, и, как
курица на странного червяка, нацелилась на телеграмму. Рябинин ждал.
- Ага, - довольно сказала она, - я отстукала.
- Подробнее, пожалуйста.
- А чего тут... Плачет девка, вижу, все нутро у нее переживает.
- Подождите-подождите, - перебил Рябинин, - какая девка?
- Сижу у своего дома в садочке, - терпеливо начала Васина, - а она
подходит, плачет, все нутро у нее переживает...
- Да кто она?
- Обыкновенная, неизвестная. Из того, из Иривана. Откуда я знаю. Плачет
всем нутром. Говорит, бабушка, выручи, а то под трамвай залягу. Мазурики у
нее украли документы, деньжата, всю такую помаду, какой они свои чертовские
глаза мажут. Дам, говорит, телеграмму родителям на твой адрес, чтобы сто
рублей прислали. А мне что? Вызволять-то надо девку. Дала ей свой адресок. А
на второй день пришли эти самые сто рублей. Ну, тут я с ней дошла до почты,
сама получила деньги и все до копейки отдала. Вот и все, родный.
Рябинин молчал, осознавая красивый и оригинальный способ мошенничества.
Теперь он не сомневался, что это мог сделать только человек, знавший
Кузнецову, ее адрес и время командировки.
- Какая она, эта девушка? - спросил он.
- Какая... Обыкновенная.
- Ну что значит - обыкновенная... Все люди разные, бабушка.
- Люди разные, сынок. А девки все на одно лицо.
Рябинин улыбнулся - прямо афоризм. Но ему сейчас требовался не афоризм,
а словесный портрет.
- Мария Владимировна, скажите, например, какого она роста?
- Росту? Ты погромче, сынок, я уж теперь не та. Какого росту?.. С
Филимониху будет.
- С какую Филимониху?
- Дворничиха наша.
- Бабушка, я же не знаю вашу Филимониху! - крикнул Рябинин. - Скажите
просто: маленькая, средняя, высокая?
- Откуда я знаю, сынок. Не мерила же.
Васина очки не сняла, и на Рябинина смотрели увеличенные стеклами
огромные глаза. На молодую он давно бы разозлился, но старушки - народ
особый.
- Ну, ладно, - сказал он. - Какие у нее волосы?
- Вот вроде твоих, такие же несуразные висят.
Рябинин погладил свою макушку. Он уже чувствовал, что никакого
словесного портрета ему не видать, как он сейчас не видел своих несуразных
волос.
- Какие у нее глаза? - спросил он громко, словно теперь все ответы
зависели только от зычности вопроса.
- Были у нее глаза, родный, были. Как же без глаз.
- Какие?! - крикнул Рябинин неожиданно тонким голосом, как болонка
тявкнула: крик сорвался непроизвольно, но где-то на лету перехватился
мыслью, что перед ним все-таки очень пожилой человек.
- Обыкновенные, щелочками.
- Какого цвета хоть?
- Да сейчас у них у всех одного цвета, сынок, - жуткого.
Придется обойтись без словесного портрета. Но тогда что остается, кроме
голого факта, кроме состава преступления?..
- Узнаете ее? - на всякий случай спросил Рябинин.
- Что ты, милый... Себя-то не каждый день узнаю.
- Зачем же вы, Мария Владимировна, совершенно незнакомому человеку
даете свой адрес и помогаете получить деньги?
Старушка нацелилась на него мудрыми глазами змеи и спросила:
- А ты б не помог?
- Помог бы, - вздохнул он и с тоской подумал, что у него зависает
второй "глухарь" - два "глухаря" подряд. Это уже много.
Рябинину показалось, что Петельников подрос - ноги наверняка стали
длиннее. Лицо как-то осело, будто подтаяло, и черные глаза, которые и раньше
были слегка навыкате, теперь совсем оказались впереди. В одежде исчезла та
легкая эстрадность, которой так славился инспектор. Он вяло курил, рассеянно
сбрасывая пепел в корзинку.
- Ты мне не нравишься, - поморщился Рябинин.
- Я себе тоже, - усмехнулся Петельников.
- Как говорят японцы, ты потерял свое лицо.
Инспектор не ответил, упорно рассматривая улицу через голову
следователя. Рябинин знал, что Петельников человек беспокойный, но это уже
походило на болезнь.
- Ничего я не потерял...
