Александр Ольбик. Дикие пчелы на солнечном берегу
страница №6
..., хорошо зная повадки своего отпрыска, дотягивалВадима ремнем до кондиции, жег его все лютее и лютее... На что рассерженный
дед, но и тот при виде такого "пара" попенял Карданову:
— Ну что ты, Лексеич, нахарался на мальца. Брось, можа, мыши куды
коробок затянули...
— Не-е-ет, Керен, у меня такой номер не пройдет, — красный от замахов
и злости просипел беженец. — Я же из него человека хочу сделать... Говори,
гопник, где спички? Где спички, спрашиваю? — гремел Карданов.
И когда Вадиму стало уже совсем невмоготу держать бритвенной остроты
удары, он жалобным голосом сознался: "Все, все, папочка, покажу,
перестань... Я взял спички, нечаянно взял, честное слово..."
— Ах, нечаянно взял?! — как будто даже обрадовался: Карданов. — Вот
и хорошо, сынок, наперед будешь думать...
— Да брось ты, Лука, — вмешался Александр Федорович, — изголяться
над пацаном... Бей жену без детей, а детей без людей...
— А какого же он хрена врет! — отпустил, наконец, Карданов Вадима и
оглянулся. — Чтоб сейчас же, одна нога здесь, другая там... но чтоб спички
были на месте...
Мама Оля пошла вниз за Ромкой. Из-за угла хаты выглядывал Гриха, а
Тамарка с Веркой, обливаясь слезами, жалели Вадима.
А тот, словно молодой жеребчик, только что выпряженный из оглоблей,
галопом поскакал к бане. Вскоре он уже несся назад, пошаркивая в руке
коробком со спичками... .
— Отдай, дубина, спички Александру Федоровичу и попроси у него
прощения, — учил сына Карданов. — И поклянись, что больше никогда не
будешь здесь прокудничать.
— Да не надо мне это, — запротестовал Керен. — Я же не
оперуполномоченный... Я свово Гришку да и Петьку с Колькой сроду так не
лупцевал, а никто из их дома не растаскивал...
— Извинись, говорю! — школил Карданов сына, — не позорь, подлец,
Ленинград!..
...Пулеметная очередь оставила в доме Керена длинный разбросанный след.
Пули прошли по всему потолку к стене, примыкающей к божнице, и, задев
наверху оконную раму, ушли в стены сарая...
...А от самолета осталось всего ничего: пряжка от амуниции, кусок кожи
от шлемофона да чудом уцелевшая оплавленная взрывом плитка шоколада. Она как
раз и досталась Ромке, когда ребятишки всей гурьбой, после порки Вадима,
прибежали к месту взрыва аэроплана.
Волчонок повертел в руках неизвестный предмет, принюхался к исходившему
от него аромату, сглотнул слюну и, не разобравшись, что к чему, бросил
ненужную ему находку в вырытую взрывом яму.
Вадим, забыв о своих недавних горестях, где палкой, где ногой, а где
пятерней ковырял землю в надежде найти летчицкий пистолет. Но вместо него
ему попадались стальные окатыши — запекшийся в шарики металл, и поди
разберись — где тут пистолет, где стекло,. а где схваченная жаром
человеческая плоть.
После обеда дед с Кардановым отправились к Лисьим ямам, где их уже
ожидали партизаны. Они несли в лее выстиранные, отглаженные Ольгой холстины.
Вместе с тряпьем, по распоряжению Керена, они положили несколько калев да
пучков морковки.
Вадим с Грихой увели всю ватагу на бережок озерца — играть в лапту.
Вадим взял в свою команду Тамарку — видно, за ее умение быстро бегать,
и Верку — уж больно та ловко увертывалась от мяча. Сталина играла на пару с
Грихой — они хоть и были в меньшинстве, а играли здорово: у Грихи
получались сильные, крученые удары, после которых поймать мяч было непросто.
И оттого, что городской играл плохо, Ромке то и дело приходилось бегать за
мячом в заросли осоки, в кусты, в прибрежную маслянистую трясину.
Однажды, когда мяч, срезанный неумелым беженцем, улетел в сосняк, что
топорщился на песчаном обрыве, Ромка полез наверх, руша пчелиные гнезда.
Его замотали посылки за мячом и все, что давеча он поел, тут же вышло
из него потом, размололось в движении. А Вадим, когда Ромке долго не
удавалось найти мяч — каучуковый шарик, сделанный из немецкой автопокрышки
— гонористо покрикивал на него: "Эй ты, глумной, бери левей, левей, тебе
говорят..." А Ромке, что лево, что право — он ищет мячик там, где в
последний раз засек его черный бок.
Волчонок запыхался, но у него нет и мысли отказаться от работы. Он
чувствует: то, что он делает, кому-то нужно. Вот он и ползает по ямкам,
обшаривает каждый кустик, каждый бочажок, которые, между прочим, все плотнее
и плотнее обвязывают паутинкой предвечерние тени.
Когда подачу делает Гриха, — хоть и однорукий — бьет хлестко и точно.
Свечи он пускает едва ли не выше самых высоких сосен, росших на гребне
обрыва. Мяч долго летит в зенит, зависает там и, набирая скорость,
возвращается на землю. Отталкивая друг друга, его ловят три пары рук. Если
мяч попадает к Вадиму, он с азартом целится по бегущей Сталине, стараясь во
что бы то ни стало залепить ей ниже талии. Но чаще промахивается, и тогда
Ромке снова нужно бежать и, бог весть где, искать этот упругий черный
комочек. Найдя мяч, он начинает его тискать, тереть о ладонь его шершавым
животиком, подкидывать... Ромке самому хочется поиграть в лапту, но вот беда
— никто об этом даже нe догадывается.
После очередной Вадимовой подачи мячик взлетел к вершине ольхи,
придвинувшейся к самому озерцу, пробежал по веточкам, шерохнул листочки и
юркнул куда-то вниз. Как сквозь землю провалился. Сколько Ромка ни
вглядывался в траву, сколько не ползал по грязи между кустиками бузины и
колючего шиповника — нигде мячика не было. А без него он боялся показаться
на глаза городскому. Лучше в кустах отсидеться, пока про него не забудут...
Сорвав с куста несколько ягодин коринки, он стал жевать их, наслаждаясь
покоем, который царил в уютной берложке.
Вадим и впрямь забыл и о мячике, и о Ромке — он и сам порядком в игре
уходился.
Пока Волчонок отсиживался в кустарнике, городской нашел для себя другое
занятие: он сбегал наверх обрыва, и вскоре съехал оттуда вниз и все, кто в
тот момент глядели на него, увидели в его руках ребристую овальную
штуковину. Это была настоящая граната — "лимонка", когда-то оставленная
партизанами на хуторе.
Вадим поднял руку с гранатой и ошалело закричал: "Разбегайся, народ,
твоя смерть идет!" Гриха, уже испивший горький опыт в таких делах, не
поддержал дружка. Он стоял на берегу озера и, пошевеливая в воде лаптой,
взбивал у ног грязь и тину.
Младший Карданов нагнал на девчонок страху, и те, обозвав его
"последним идиотом", стремглав взлетели на песчаный откос. С высоты Вадим
казался им заводной, бестолково крутящейся на одном месте игрушкой.
Ромка видел, как городской, вертясь на одной ноге, всем своим видом
показывал, что вот сейчас он как размахнется да как бросит гранату... И в
каждый момент Волчонку казалось, что граната птичкой выпорхнет из Вадимовых
рук и обязательно полетит в его сторону.
— Сейчас я ее возьму за колечко, — куражился Вадим и действительно
указательным пальцем зацепил за чеку, — и ка-а-ак дерну...
Волчонок закрыл глаза и зажал пальцами уши — ждал взрыва.
Наверху заверещали Верка с Тамаркой и в мгновение ока распластались на
земле. И только Гриха со Сталиной и вида не показали, что чего-то
испугались. Правда, лицо безрукого покрыла землистая бледность с мелкими
бисеринками пота.
Вадим в какой-то миг и сам испугался: он вдруг деревянно замер, обвел
осоловелым взглядом пространство и резко, точно раскаленную головешку,
откинул от себя "лимонку". Она бесшумно шлепнулась в сухой песок, и от
колечка ее отлетели два крохотных солнечных зайчика. И тут Тамарка заполошно
рванула: "Ро-о-мка! Ро-омик!"
Ромка, не вылезая из укрытия, лишь ногой шелохнул куст, давая Тамарке
понять, что он цел и слышит ее.
Перед тем как отправиться домой, решили искупаться. Его в воду не
пустил Гриха: "Тут бездонье... сиди и считай себе пальцы..."
Еще недавно голубое небо, омытое предвечерним светом, стало загущаться
другой, более плотной палитрой, еще резче подчеркивающей мизерность
человеческих существ и необъятное величие пространства.
И Ромка, сидящий в одиночестве на берегу, вдруг ощутил в природе
какую-то томительную, рвущую сердце изменчивость.. Ему нестерпимо захотелось
к маме Оле, на хутор, поближе к деду, к большому Карданову. И поддавшись
какой-то абсолютно необъяснимой жалости ко всему миру, он всхлипнул, шмыгнул
носом и тихонько заплакал.
В озере плескались, хохотали, плавали наперегонки, но все это для Ромки
было непостижимо далеко. Он пребывал в своем зелено-голубом мире, который то
нежил и теплил его, то жалил своей отчужденной красотой...
И когда усталые, обвяленные суматохой и сопротивлением воды ребята
навострились идти домой, Ромка от радости запрыгал на одной ноге, замычал и
на пальцах что-то стал показывать Тамарке.
Но как ни был он занят мыслями о доме, все же заметил, как Вадим,
проходя мимо гранаты, быстро схватил ее и засунул в карман брюк. Так он и
шел до самого дома — гвоздем вбитой в карман рукой, страхующей "лимонку".
И на хуторе от его глаз не укрылось, как младший Карданов, скрадывая
движения, подошел к пуньке, склонился к нижнему бревну и подтиснул под него
гранату. Ногой поправил росшие рядом со стеной кустики травы и, довольный,
пошел в дом.
Глава четырнадцатая
В избе шла перебранка: Керен отбояривался от аргументов Карданова.
Разговор у них шел о боге...
— Да кто ж кроме нашего кормильца все это мог придумать? — тряс
бороденкой Александр Федорович. — Какой такой умник навроде тебя,
волосатика, мог сыпануть на грешную землю все такое непохожее одно на
другое?
— Ну это случайность, каприз природы. У нее есть свои законы, о
которых мы пока с тобой не подозреваем.
— Во-во, правильно ты смикитил — есть такие законы, только ты мне
ответь — кто их писал и кто их создавал? По какому закону ты, здоровая
вересина, если верить твоим же словам, весь обшмурыганный пулями, остался
целехонек, тогда как женку твою без всякой примерки убило? Вот я и
спрашиваю: по какому закону тебя оберегло, а твою Дуську и твово Борьку --
нет, отправило на небо? Почему это я, допустим, сижу в своей хате и стрекочу
с тобой языком, а моя Люська в это время превращается в гнилу? А смотри,
сколько на свете букашек да таракашек, сколько самых разных травин да
кустов, а глянь за окно — эвон в чапыжнике сколько шевелится всякой птахи,
а в земле — червяков да сороконожек! А ты мне хочешь доказать, что все это
каприз природы. Да-а, Лексеич, большой ты умник... Кабы мне сделать оглоблю,
надо под рукой иметь и топор, и пилу, и рубанок... А какой же мастак,
по-твоему, мог сработать вот такого, как ты, оболтуса, без ничего — но чтоб
были руки, ноги, хлебало и кишка на кишке и кишкой погоняла?
— Ну это чистый загибон, — отбивался Карданов. — А при чем тут твой
бог? Он-то тут при чем?
— А при том, что только Единому под силу состругать все то, что мы
округ себя с тобой видим и слышим. И глаза, и уши нам дадены именно для той
цели, чтобы воочию дознаться до его несусветной власти. Через намек,
конечно, недоговорку... Можа, бог на нас и не похож, можа, он вовсе не
человеческого образа, но он есть, денно и нощно глядит на нас и
посмеивается... Все мы для него одинаковы — и сорока, и моя Тамарка, и
яблоня, и ты, Лексеич, и Ольга, и лягуха в мочиле — все это для него по
важности одинаково...
— А какого же ты тогда хрена ему лбом стучишь? — с насмешкой спросил
Карданов. — Если уж все мы для него одинаковы, тогда ни к чему ему одному
делать поблажку, а другого прижимать к ногтю...
Керен оборотился к иконам и на всякий случай перекрестился.
Ольга, стоящая у печи, скрытно улыбнулась, обменялась с беженцем
понимающим взглядом. Взяв Ромку за плечо, она повела его к лохани мыть руки.
— Так я и знал, что именно это ты и скажешь! Курочка бычка родила,
поросеночек яйцо снес — так и у тебя получается. Вот в этом-то и есть
святая тайна: все мы вроде бы для него ровня, но только по виду ровня. Но
дых от нас идет разный. Вот по этому-то дыху он нас и отличает. А зная,
какой у человека дых, он тем и играет. Вот, например, взять этого прокудника
Гитлера. Зачем, ты думаешь, всевышний дал этому супостату такую власть,
столько войска и оружия?
— Вот это да! — наигранно удивился Карданов. — А правда — зачем?
— А вот зачем... Чтобы руками Гитлера прополоть род людской. Опять же,
зачем это нужно делать? А вот зачем: где-то завелся Противобог — хитрый
притворщик, взявший дых хорошего человека. И бог знает, если его сейчас не
прибрать к рукам, в будущем он, Противобог, сам приберет к рукам всех
людишек вместе с Господом. Но возникает загвоздка: где его, сатану, найти?
Это как иголка в стогу сена. Так вот, сожги стог — найдешь иголку...
— Ну и ну! — Карданова уже по-настоящему стали злить
разглагольствования Керена.
— Ты тут, умник, не нукай, а слухай, — Александр Федорович недовольно
огляделся. Продолжал: — Видно, до бога дошли сведения, что его враг
находится где-то в нашей местности, хотя наверняка он этого не знает. Вот и
пустил бог Гитлера навстречу Сталину... Расчет простой: чем больше тысяч
людей схлестнутся, чем больше переколошматят один другого, тем быстрее
придет конец Противобогу...
— И что тогда будет? — Карданов подмигнул Ольге.
Она уже умыла Ромку и сидела с ним на кровати и пришивала к его рубашке
пуговицу.
— Тада будет тишь, гладь да божья благодать. Некому будет мутить воду.
Противобогу прищемят хвост.
— Ин-тер-ре-есно ты, Керен, рассуждаешь! По-твоему выходит, что твой
Противобог может замаскироваться под кого угодно? Под моего Борьку, под
Ромку или вот, может, под меня или тебя?
— Ну во мне, предположим, его быть не должно — под крест он не
сунется... А вот в тебе он вполне может задержаться. За бородой спрячется и
не видать его...
— Лабуда все это, — махнул рукой Карданов. — Темный ты, Федорович,
как деготь. Придумал мне тоже — Противобог! Нет и быть не может ни Бога, ни
Противобога. Есть холод и жар, есть Северный полюс и Южный, есть левая рука
и есть правая. Есть жизнь и есть смерть.
— А там что? Что — за смертью?
— Не перебивай, я ж тебе дал выговориться, — беженец начал готовиться
к закуриванию. — Существуют в мире противоположности, которые, как ты их ни
складывай, всегда останутся противоположностями. И сколько людей, столько
всяких противоположностей. Вот они-то и толкают человека в спину и идет он
тогда на все. Вплоть до мокрого дела... Взять хотя бы давешний вывих моего
Вадьки, стибрившего у тебя коробок спичек. Это ж он шел в противоположность
тебе и мне. Как, например, ты шел в противоположность колхозу, а колхоз --
тебе...
— Во — вишь! Колхоз шел против меня. Цельное коллективное хозяйство
перло против одного Петухова. А силенки у нас с им оказались разные, и он
меня, ясно, перегнул...
— А где ж в это время был твой Бог?
— Ну ты эти свои замашки, Лексеич, брось! Не тебе, безбожнику, о
святом деле судить. Я тоже у тебя могу спросить — почему ты, когда пули
обстригли тебе козырек, обратился к Богу? Если бы мы с колхозом могли
справедливо тягаться в одном дышле, тогда бы еще надо было поглядеть — кто
кого. А так красной силой меня приструнили и дело оформили так, быдто я лег
поперек дороги всей советской власти. Лежу, как чурбан на ее светлом пути, а
меня не может объехать коллективизация. — Дед поскреб указательным пальцем
ладонь. — Ты лучше, Лука, ответь мне на такой вопрос: может ли брошенный
вверх камень не воротиться на землю?
— Нет, не может, — с готовностью ответил Карданов. — Тут работает
сила земного притяжения.
— Вишь, что значит быть грамотным человеком! Все знаешь... А почему
тада не можешь допустить своим разумом, что точно такое же земное притяжение
есть и у меня? Как меня ни подбрасывай, куды ни закидывай, а меня все одно к
землице родной притягивает... Вот тянет и тянет... И честно тебе скажу: в
первой молитве, которой меня выучила моя мамка, были слова о хлебе. "Хлеб
наш насущный даждь нам днесь..." Вот тебе и весь бог. Будет у человека хлеб,
будет и воля, будет воля — будет и хлеб...
— А как же тогда быть с твоим Противобогом?
— А никак! Он страшон, когда люд кругом голодный. Вот тогда он
толкается промеж людей и рогом подъелдыкивает каждого встречного. Наведет
бузу и в кусты, а людишки тем временем пересчитывают себе ребра. Просто не
могут совладать с собой — бей, жги, обирай ближнего до последнего ребеза...
Ольга, доселе молчавшая, но не пропустившая ни одного слова споривших
мужчин, и желая, видно, оказать помощь Карданову, сказала:
— Вас послушать, так выходит, что ничего от нас больше не зависит: с
одной руки у час Бог, с другой — черт. Но я знаю и другое: старики моего
Фрола были набожные люди, а немцы пришли и их первыми прибили. Но мало
прибить — еще полуживыми сожгли. Евдоким Полыхаев стрелял из нагана в
церкви, по пьянке сквернословил, а счас у Штака правая рука. Так зачем
искать справедливости у Бога, если люди сами злыдни. Каждый думает, что он
самый умный, а приглядишься — пень пнем... Да еще со ртом, куда можно лить
самогонку и отдавать приказы... Да еще рука с оттопыренным
пальцем-указкой...
— Это тада так происходит, када осадить такого обормота некому, --
сказал дед. — Вот счас я подойду к Ромке и прикажу ему сидеть не на
кровати, а под ней. Ему это, само собой, не пондравится, но я ведь сильней
его и потому заставлю сделать по-своему.
— Но у него есть заступница, — Ольга погладила Ромку по голове.
— А я и заступницу взнуздаю.
— А если за нас заступится Лука?
— Вот то-то и оно! А если б его тут не было? Значит, сила всегда может
взять верх? А верх должна брать башка и то, что в ей работает...
— Берет, но не всегда, — вставил Карданов. — При этом и сила бывает
разная — справедливая и несправедливая. Допустим, воры, жулье, спекулянты
— это сила абсолютно несправедливая, всем мешает жить. Другая сила — мы,
то есть ленинградская милиция — сила справедливая. Гитлер — сила опять же
несправедливая, потому как хотит оттяпать от нашего пирога. Сталин — это...
— Тпру, Лексеич! — проворно выскочил из-за стола Александр Федорович.
— Говоришь, Гитлер — сила несправедливая? Так тебя надо понимать?
— Именно так, а не иначе, — Карданов тоже поднялся с лавки и стал
высекать на трут искру.
— А почему мы тада Гитлера по холке гладили? Почему наша, русская,
пшаница текла до войны в его, фашистские, сусеки? Или он тада еще не был
таким несправедливым?
— Нет, почему же, — Карданов замешкался, но ненадолго: тут же всплыла
в памяти лекция, которую читали им на службе. — Фашизм остается фашизмом,
независимо ни от чего... Но его звериная сущность обнажилась особенно
отчетливо в тот момент, когда он вероломно напал на первое в мире
социалистическое государство...
— Вот те на — напал на первое в мире... А если б не напал? А если б
не напал, значит, и звериной сущности у него не было бы, а? Подожди и не
перебивай... Допустим, какой-то шкодник обокрал тебя... ну вытащил, к
примеру, кошелек из кармана, а у меня он ничего не взял. Надо ли мне этого
шкодника считать вором, али не надо? Можа, он только для тебя вор, а с моей
колокольни, поскольку я от него не пострадал, никакой он не вор?
— Эх, папа, куды ты клонишь, — не удержалась Ольга. — Сравнил
кошелек с войной...
— А я никуды не клоню, хочу у гражданина милиционера выведать — что
есть единая правда? И к тому же добавить: кулак Петухов Александр Федорович,
поскольку он не участвовал в колхозе, а потому не мог помогать Гитлеру
хлебом, является для советской власти самым святым человеком. Ни одно зерно
с моей делянки не попало в живот ни одному фашисту. Вот в чем есть единая
правда... Так за что же было меня в тюрьму сажать? Можа, не меня надо было
— а других, умников...
— Чистой, единой правды для всех не бывает, — сказал Карданов. --
Правда лишь в том, что зимой идет снег, а вода всегда мокрая... Да, у нас
был с Адольфом договор о ненападении, но это же была разумная оттяжка.
Мудрая стратегия вождя. Момент диктовал условия. Наша мирная промышленность
не была еще готова к войне.
— А счас — готова?
— Произошла, Федорович, полная мобилизация всех ресурсов. Фронт
остановлен и даже катится назад.
— Значит, все дело в ресурсах? — задумчиво переспросил Керен. Глаза
его сузились, словно он вглядывался в дальнюю даль и где, как ни силился, не
мог рассмотреть желаемого.
— Да, — подтвердил Карданов, — все дело в ресурсах.
...В избу с шумом ввалилась ребятня. Впереди всех была Верка, она
ревела и рукой поглаживала шишку, сизым наростом горевшую у нее на лбу.
— Папа, папочка! — обратилась она к отцу и еще пуще прежнего пустила
слезу. — Меня Вадька ударил палкой...
Где-то у порога, из-за спин Сталины и Гришки выглядывала рожица Вадима.
Он изо всех сил старался быть серьезным, но не мог — рот сам, точно на
пружинах, открывался в смехе.
— В чем дело, Вадюша? — притаенно спросил Карданов. — За что ты
Веруню, сынок, звезданул?
Вадим, обманутый тоном отца, выгребся из-за спин ребят и с умным видом
доложил:
— Она меня фашистом обозвала.
— Вера, так это было?! — Лицо Карданова как будто стало в гневе
расширяться. Он еще не отошел от спора с дедом, а потому и завелся с
полоборота. — Отвечай, дочь, так это было или не так?
Верка не могла от плача наладить речь, и ей на помощь пришла Тамарка.
— А Вадька нас стрекавой жег...
— Не жег я вас, врешь, придурошная, — защищался Вадим.
— Еще как, Вадюша, жег, все старался по лицу угодить, — спокойно
засвидетельствовала Сталина.
— От, я тебе сейчас ожгу задницу, — шагнул к двери Карданов,
распоясывая на ходу ремень.
Но Вадим, сбив с ног Гришку, дал такого деру, что половицы в сенях не
успели скрипнуть.
— Погоди, шпана, воротишься жрать, — погрозил в окно ремнем Карданов.
Понизив голос, обернулся к Верке:
— Как же так, дочурка, родного брата фашистом обзывать?..
— А чего он издевается, — мямлила Верка.
— Все равно нельзя так. Ему ж тоже обидно, какой же он фашист? Фашисты
там, — Карданов, не выпуская из руки ремня, указал ею куда-то в сторону
Дубравы. — Здесь мы все свои, родненькие, укуси вас муха... Как ты думаешь,
Александр Федорович, — свои мы тут все поголовно или так, шатия-братия,
войной скинутая в одно место?
Раскипятился Карданов, полыхал в нем вулкан, искал выхода, но не
находил.
— Вот такие гришь ресурсы, — подъелдыкнул беженца Александр
Федорович. И как бы продолжая недавний разговор, без особого желания быть
услышанным, сказал:
— А вот, чтоб человек не елозил между правдой и кривдой, ему и нужен
Бог. Кто-то самый-самый Единый, неподменяемый, от макушек до пят праведный.
И тада, Лексеич, не надо тебе оглядываться на мою, а мне на твою правду. И
доказывать тада не надо, чья правда правдее. За нас с тобой все уже сказано
и сделано давным-давно... Хошь достану с божницы библию, сам почитаешь. Есть
для всех людей и на все времена десять истин... Ни Гитлер, ни Сталин их не
поборют...
— Да суеверие, дедушка, все это, — пискнула Верка. — Нам еще в школе
говорили, что библия — это надувательство народа...
— Молчать, Веруня! — Карданов грозно хлестнул ремнем по лавке. --
Марш во двор, пока старшие разговаривают.
Верка с Тамаркой, шаркнув пятками по затоптанному полу, вылетели из
избы.
— Хоть сопля моя Верка, а я с ней полностью согласен — суеверие твоя
библия, — беженец оборотился лицом к иконам. — Твоей религии уже скоро две
тысячи лет, а резня промеж людей как шла, так и идет. Ты хоть что-нибудь
слыхал про Варфоломеевскую ночь или про крестовый поход? То-то и оно, что ни
хрена ты не слыхал.
— Как не слыхал — слыхал! Было времечко, по всей губернии кресты с
церквей сдирали. Вместо того чтобы землю пахать, тракторы использовали для
бузотерства... Чепляли тросом крест на храме и об землю его... Тоже мне
крестовый поход!
— Да, было и такое, потому что вера не оправдала себя... У нас другая
вера...
— Интересуюсь — какая же?
— А вот война кончится, тогда и разберемся, какая у нас вера.
— Нет у тебя, Лексеич, никакой веры. Плывешь ты по течению точно
бревно какое, и куда б оно тебя ни заворотило, все одно пойдешь с ним. И
Вадим твой пойдет, и Верка... Про Сталину, правда, не скажу — у нее в
глазах другое.
— А хоть бы и так! Что тут плохого, Керен? — Карданов ковырнул деда
колюще-насмешливым взглядом и еще раз ожег лавку ремнем.
Ольга, почувствовав горячий момент в споре, обратилась к Карданову:
— Сходил бы, Лука, за водой...
— Сейчас, доскажу только... — И уже к Александру Федоровичу: — А ты
знаешь, по какому течению я плыву? Знаешь, где оно начинается?
— Где? — простодушно спросил дед.
— В Питере, от Зимнего Дворца... Слыхал, может, про такой? Течение
это, укуси тебя, старого, муха, начинается от ре-во-лю-ци-ии...
Про-ле-тарс-кой ре-во-лю-ди-ии...
Карданов от своих слов возвеличился, принял горделивую осанку, ибо
считал свой довод неотразимым.
--А тут главное — не откуда плывешь, а куда приплыть думаешь... Вот,
Лексеич, в чем тут дело. А пока плывете, гражданин энкэвэдэшник, по трясине,
не зная ни броду, ни берега...
Карданов тяжело и невыговоренно махнул рукой и стал опоясываться
ремнем.
— Нет, Керен, нам с тобой лучше на эту тему не говорить. Ты же как с
луны свалился, точно Робинзон Крузо — просидел всю свою жизнь на своем
хуторе, прокопался в навозе и ни хрена дальше своего носа не видишь...
— Так за меня другие смотрют, и говорят мне, что они там высмотрели...
А мне хочется самому заглянуть туды, понимаешь, Лексеич, самому... Но не
через тюремную решетку...
Звякнули ведра, и Карданов, делая умопомрачительные затяжки, в облаке
дыма отправился за водой.
Глава пятнадцатая
Ромка помаленьку забылся во сне и пошел шастать по своим причудливым
видениям. Ему сначала снилось звездное небо, а на нем — дальние
быстродвижущиеся просверки. Сначала редкие, радиально сходящиеся к центру
неба, где они превращались в зловещие крестатые самолеты. Но больше обычных
в сто раз. Вот-вот начнется страшная пикировка с пересекающимися
трассирующими очередями.
Затем Ромка увидел самого себя в старой избе в Дубраве, сидящего у
замерзшего окна с ощущением позади себя полусумеречного одиночества. Кого-то
он ждет, а кого — не может вспомнить.
Он дует на стекло и в копеечную отдушину пытается разглядеть нестерпимо
яркую от солнца зимнюю дорогу. Пропал и этот сон. Явился другой: они с
Вадимом готовятся топить котят, которых только что народила дедова Мурка.
Котята похожи на мокрые перезрелые сливы — их пять штук, и Вадим по одному
их кладет в большой цветастый кисет. Когда уложил туда всех котят, крепко
затянул тесемку и завязал ее мертвым узлом.
Рядом, на полу, в деревянной кадке колышется вода и Волчонок время от
времени высматривает в ней свое ломаное отражение. Ему ничуть не жаль котят,
но только до той поры, пока кисет не погружается в воду. И хотя Вадим рукой
придавливает кисет, в нем вдруг неистово, злобно завозилось живое,
взбурлилась вода и стала на глазах превращаться в вишнево-бордовый сиропчик.
По сердцу, по вискам Ромки дирябнула жалость, остроигольчатое чувство
невозвратности. И ощущение это усугублялось по мере того, как Вадькина рука
все реже и реже вздрагивала. Вода успокаивалась, освобождалась от красноты и
вскоре вновь стала ключевой прозрачности.
Не вернуть, никакими силами не вернуть того, что уже мертвенно
угомонилось. Жизнь, уйдя по ту сторону, не возвращается. И Волчонок, как
тогда в комендатуре, вдруг оскалил свой щербатый рот и ринулся к руке
Вадима, впился в нее зубами. Он силился перекусить жилы, чтобы успеть
освободить от них убывающую жизнь...
...Ромкина голова заметалась по подушке, рот издал какой-то жестяной
звук, отчего сердце у мамы Оли тревожно забилось, и она побежала к ведру с
водой, чтобы обрызгать холодком Ромкино лицо и вернуть его к себе из
страшных видений...
Глава шестнадцатая
На какое-то время весь мир забыл о существовании хутора Горюшино.
Иногда по ночам доходили до него отсветы далеких пожаров — горели деревни:
одни из них сжигали немцы, чтобы лишить приюта партизан, другие пропадали в
огне от рук партизан, делавших налеты на вражеские гарнизоны.
В такие заревые ночи почти все обитатели хутора выходили на завор и с
надеждой во взорах — что и на этот раз их обойдет беда — часами наблюдали
за далекими зловещими кострами.
Ночи становились прохладнее, и потому Ромка все реже и реже выходил
вместе со всеми на улицу. Да и что интересного было наблюдать за одной и той
же картиной — сначала яркой и тревожной, а затем угасающей, незаметно
тонущей в ночи...
Наступил момент, когда во время тревожных сполохов на улицу выходил
один Александр Федорович. Он подолгу стоял на заворе, до слез вглядываясь в
далекие, в конце концов, умирающие огоньки. Когда горели его родные Селищи,
он подошел к углу хаты и в великой горести, наверное, для того чтобы сбить с
сердца душившую его смуту, шибанул по бревну кулаком. Уткнувшись в стену
лицом, как малый ребенок, беззвучно плакал. Он гладил бревна, терся бородой
о старые морщины хаты и шептал в них молитвы о спасении от огня...
Избушка в Лисьих ямах почти была готова — подлечившиеся партизаны
давно уже подались в Лоховню. О судьбе Лешки Проворова Александру Федоровичу
ничего не было известно.
Последние дни августа ушли на производство кирпича, благо в округе
пластались настоящие залежи красной глины. Когда-то давным-давно отсюда ее
вывозили в Германию и Польшу, где в гончарных мастерских делали из
горюшинской глины великолепную черепицу...
Карданов месил ногами раствор. Керен с помощью самодельной формы "пек"
кирпичи. Мужикам помогала Ольга. Когда кирпичи подсыхали, Вадим с Гришкой
укладывал их на старую двуколку, чтобы вечером, всем скопом, отвезти их в
лес.
Понемногу туда же стали оправлять и кое-какие пожитки.
Ушла в партизанский отряд Сталина. Целую неделю до этого она была
просто неузнаваема — и куда только подевались ее замкнутость и вечная
печаль во взгляде. Она буквально не отходила от отца, стараясь побольше
времени проводить с Веркой и Вадимом.
В одну из ночей Сталина разбудила Карданова: "Пап, а пап, мне приснился
жуткий сон... Будто вас с мамой везут на расстрел в лес... А мама все
просила меня отомстить за вас". И тут Сталина ошарашила отца своим решением
— уходит, мол, в партизаны.
Вечером, когда вся детвора сгрудилась на печке, она стала наставлять
сестренку с Вадимом: "Вера, и ты, Вадя, вы уже взрослые и вполне можете
обойтись без меня... Берегите, умоляю вас, папу, он у нас на всю-жизнь один.
Будьте молодцами, не скучайте".
В словах Сталины сквозили траурные нотки, и Верка, еще не разобравшись,
куда клонит сестра, тут же шмыгнула носом и заревела в Тамаркино плечо.
Вадим, смекнув, в чем дело, захлопал в ладоши: "Сталюшка, милая моя
сестренка, я знал, что уйдешь к партизанам. Я тоже пойду с тобой..." --
"Нет, — степенно-ответила Сталина, — меня посылают на особо важное
задание, а ты еще мал для них, таких шкетов туда не берут..." — "Как это не
берут, если я сам видел вот такого партизана", — Вадим щелкнул Ромку по
носу.
— Когда ты, Сталя, уйдешь? — тихо спросила Верка.
— Это, сестренка, большая военная тайна. Скоро узнаешь сама, но об
этом пока ни слова. Слышишь, ни-ко-му! А ты, Вадим, трепло поганое, если
проговоришься...
— Да я... Клянусь Лениным-Сталиным — никому ни вот столько. — Вадим
отмерил на указательном пальце крохотную его частичку. — Честное
пионерское, умру, но слова от меня никто не дождется.
Ромка понимал, о чем идет речь, и тоже непрочь был как-то выразить свою
готовность никому не рассказывать о тайне. Он робко дотронулся рукой до щеки
Сталины, прося и ему уделить внимания. Он тыкал себя в грудь кулачишком и,
широко раскрыв рот, что-то пытался ей объяснить. Сталина обняла Ромку и
чмокнула его в висок.
— Если Вадька будет тебя обижать, скажи мне, а я приду из отряда и
разберусь с ним. Ох, и задам я этому разбойнику!
Ромка от заступнических слов даже растрогался и тоже выдавил из себя
слезу. Ему было и хорошо, и тревожно, и одиноко. Он чувствовал: что-то
существенное меняется в горюшенской жизни. Чувствовал, да не мог преодолеть
в себе немоту.
Сталина ушла в лес сентябрьским утром, скрылась в клочьях тумана --
словно и не было ее никогда в Горюшине. Шаги ее скрадывала пожухлая трава с
палыми листьями, всосанными насквозь провлажненной глиной. Земля надолго
приняла в себя следы человека — и через неделю, когда глина подсохла, Ромка
толкался возле них, с надеждой поглядывая в сторону леса.
Погода на время повеселела, между яблоней и сливой закачались паутинки,
высушенные солнцем следы Сталины застыли оплывшими кратерками. Но после того
как прошли другие дожди, от следов ничего не осталось: их затянуло
красноватой водицей, поверху которой колыхались подрумяненные осенью перышки
рябины.
И однажды, когда Ромка вышел на тропу, ведущую в сторону леса, он как
ни вглядывался в землю, но кратерков-следов так и не обнаружил.
Земля как будто думала о своем: стирая одни следы, она расчищала путь
для других, которые в одну из сентябрьских ночей проложатся к хутору...
Глава семнадцатая
В хате горели лучины, и свет от них топазовыми зайчиками блуждал по
углам комнаты и закоулкам человеческих лиц.
Около печи, на низкой скамейке, сидел Александр Федорович и щепал гонт.
К гари, висевшей в помещении, примешались ядреные смолистые запахи,
приятно щекочущие деду ноздри.
Карданов сидел на лавке и, держа Ромку за руки, качал его на своих
огромных ногах. Тот взлетал как на качелях, заливисто, почти истерически,
смеялся, ощущая в животе жутковатый трепет.
— Ра-аз, два, pa-аз, два, — в такт движению повторял беженец.
Ольга с ребятишками играла в самодельные карты. Гришка хлестко
отбивался, и они с Веркой постоянно выигрывали. Вадим, в паре с мамой Олей,
как мог исхитрялся, шельмовал, прятал карты себе за шиворот, а во время
сдачи все время приговаривал: "Себе не вам, плохо не дам".
Тамарка была зрительницей и, как могла, помогала Верке. Она
высматривала карты у Вадима и собранные "шпионские сведения" тут же
передавала в ухо своей подружке. Но Тамарка путала пики с червями, и поэтому
от ее помощи проку Верке никакого не было.
Керен с Кардановым целый день в Лисьих ямах складывали печь, оба были
усталые и пресыщенные обществом друг друга.
У Александра Федоровича сильно болела кила, Карданов, качая Волчонка,
тоже все время ощущал в пояснице болевые тычки.
Назавтра они задумали завершить работу — осталось всего-ничего:
сложить оковалок трубы да опробовать тягу. Вернее, тягу они уже проверили --
не утерпели, а теперь нужно было натопить печь для полного нагрева,
провести, как выразился беженец, генеральную репетицию...
Многому за последние дни выучился Карданов — считай, закончил академию
по выкладке русской печи. И Керен в этом деле был лучшим из академиков --
Карданов не мог надивиться, откуда этот тюхтя-растюхтя знает печное ремесло
до таких ювелирных тонкостей. А сколько нервов ушло на кладку, сколько
насмешек да окриков получил он от Александра Федоровича!
Где-то грохотала кровопролитнейшая в человеческой истории война, а в
Лисьих ямах, не помеченных ни в одной, самой даже дотошной армейской
"верстовке", была возведена чудо-печь, готовая отдать все свое нутряное
тепло человеческим бокам, щекам, ладоням, остуженным осенними дождями и
ветрами. Готовилась печка к приему людей, не зная и не ведая, что тот
пробный, первый дымок, щекотнувший ее могучие легкие, будет в ее жизни
последним, неповторимым. Печка еще будет стоять много-много лет, когда и
тропы уже зарастут к Лисьим ямам, но ни одна кирпичина, ни одна крошка глины
не выщербятся из ее могучей, неподвластной времени плоти.
В подпечке найдет себе место старый барсук, наплодит большое семейство,
а на трубе, так и не увенчанной оковалком, вороны совьют раздольное гнездо и
переживут многие события, в которых участвовали люди, так и не понявшие и не
вынесшие урока из того, что однажды прокатилось железной бороной по
человеческому племени...
...Первой что-то почувствовала Тамарка: отвлекшись, от карт и вытянув
по-куриному шею, она стала прислушиваться к одной ей открывшимся звукам.
Что-то почудилось и Ольге, она даже задержала руку перед веером карт и тоже
стала во что-то вслушиваться. А когда за окнами раздалось отчетливое,
заливистое ржание, все в доме замерло. Одни только лучины продолжали жить
пьяным колыханием теней.
— Что бы это могло быть, а, Федорович? — опуская, на пол Ромку,
спросил Карданов.
— Туши лучины, — приказал дед. — Давненько гостей у нас не было.
Ромка, отцепившись от рук бородача, по-вдоль лавки поскребся в сторону
мамы Оли. Теперь все обитатели хутора ясно различали за стенами хаты
множественные звуки, и страх, смешанный с нетерпеливым любопытством, стал
расселяться в душах горюшинцев.
Карданов успел погасить лишь две лучины, когда в сенях властно стукнули
шаги, открылась с широким распахом дверь и на пороге появился затянутый в
кожу человек. Он несколько задержался у дверей, всмотрелся внутрь избы, и
когда, видимо, убедился, что опасности для него нет, шагнул в переднюю.
На кубанке сверкнула лучом звездочка.
— Наши! — сорвался из-за стола Вадим.
В самый последний момент его схватила за рубаху Ольга и с силой осадила
назад. Но то, что сказал Вадим, готово было сорваться с языка и Карданова, и
Тамарки, и самой мамы Оли, и Верки. Даже Ромка, узрев искорку звезды,
засуетился и без страха стал влезать на лавку. И только Керен, ближе всех
находящийся к гостю, заранее пресек в себе все попытки лезть с расспросами и
давать необдуманные ответы. Он сидел на скамеечке и продолжал щепать
растопку.
— Товарищи! — сказал громко вошедший, — Мы действительно наши и
выходим с отрядом из окружения. — Он снял висевший поперек груди автомат и
прислонил его диском к лохани. Однако руку от ремня пришелец не отнял.
Из-под кубанки выпукло блестел лоб, а под ним — некрупными вишенками
темнели настороженные глаза.
— Мы тут, браток, давно уже отвыкли от наших и ваших, — не глядя на
гостя, заговорил Александр Федорович. Война научила его не доверять форме и
знакам различия. — У нас тут давненько никого не было... Отвыкли от
незваных...
У Карданова на этот счет были другие думы: "Какого хрена ты, Керен,
лепишь человеку тухту? Наши это! Кому же еще тут быть по всей форме да с
родной речью". Однако сказал беженец другое:
— Мы люди темные: не знаем в чем грех, в чем спасение...
— Все ясно, — сказал человек в коже и, сняв кубанку, порывисто
стряхнул с нее влагу. Коротко подстриженные волосы были примяты и спутаны.
— Разрешите хоть присесть... Двое суток не слазили с седел...
В сенях снова продробили кованные каблуки. Звякнули шпоры, и в избу
ввалился худой, длинный малый, на котором, козырьком вбок, красовалась
фуражка со звездой. Тонкий лакированный ремешок, спущенный с тульи под
подбородок, оттенял на щеках рыжеватую щетину.
Глаза острые, словно на каждом предмете оставляющие зарубку. Когда этот
взгляд, прочертив по лицам горюшинцев, задел Ромку, тот мгновенно сполз с
лавки и спрятался в тени стола.
— Товарищ комвзвода, — обратился вошедший к человеку в кожанке, --
что прикажете делать с лошадьми? Может, у хозяев есть какой корм...
— Это мой заместитель, Федоров, — представил рыжего командир взвода.
— Хозяин, — обратился он к деду, словно угадал в нем главу семейства, --
прошу выделить для моих лошадей сенца... Красная Армия за все
рассчитается...
— Незачем рассчитываться, — возразил дед, — травы кругом на целый
фронт хватит...
— Согласен, отец, только тогда вам придется показать хлопцам свои
угодья. Мы ж тут у вас, как слепые кутята. — Комвзвода прошел к скамье и
устроился на ней — неподалеку от Карданова. — Курево найдется? --
обратился он к беженцу.
Тот взял с подоконника кисет и бросил его на стол. Дед вместе с
Федоровым пошли во двор.
— Держись, парень, правей, — предупредил Керен. — Какие-никакие
гряды... Вы приехали-уехали, а нам с их жить целую зиму.
Кругом ощущалось присутствие чужой жизни: из-за пуньки ветерок доносил
табачные запахи, фырканье и переступку лошадей, приглушенные редкие голоса.
На поляне, между избой и баней, они остановились.
— Вот тут и пасите коней, — Керен наклонился и провел рукой по
мокрым, начавшим умирать, лепесткам клевера.
Возвратились к пуне. Федоров негромко окликнул:
— Востриков! Ты где, Востриков?
— Здесь я, товарищ младший лейтенант, — с земли поднялся человек с
едва различимым овалом лица.
— Возьми кого-нибудь из взвода и вот с этим стариком отведите коней на
кормежку. Седла не снимать...
Дед хотел возразить — дескать, не дело идти ему пасти на ночь глядя
скотину. Но события развивались сами собой, вроде бы и без тырчков, однако
как-то механически заведено. Некогда было вставить слово.
— Где, батя, тут у вас можно расквартироваться? Буквально на пару
часов.
— Заползайте в пуню... Токо предупреждаю: куревом там не баловаться.
Сено, как порох...
И по мере того, как Керен соприкасался, хоть и мимолетно, с речью,
запахами людей и животных, едва уловимыми шорохами, перезвоном уздечек и
перестуком копыт, едва слышимыми (да и слышимыми ли?) шепотками и паузами
между ними, словом, по мере того, как внимал навязанной ему незнакомой
атмосфере, в нем зарождалось глубинное беспокойство.
Теперь Востриков шел впереди Керена: поворотив за угол сарая, они
наткнулись на еще одну группу людей, нещадно чадящих табачными дымами.
Плотным, не растекающимся в стороны голосом Востриков кому-то приказал:
"Отправьте лошадей на выпас... Хозяин хутора покажет место..."
Разговор сошел до сбивчивого шепотка. До Керена долетали лишь обрывки
фраз: "...ни в коем случае... часовых плотнее, кольцом... не сдобровать..."
Человек, которого назвали старшиной Востриковым, был небольшого роста,
и единственное, что еще успел отметить про себя дед — это смешанный
водочно-табачный аромат, исходящий от старшины. Однако пахло не махорочным
духом, а каким-то сладковато-приторным "городским", какой обычно исходит от
дорогих с длинным мундштуком папирос.
В темноте задвигались кони, глухо тукались в бока стремена и,
пофыркивая, лошади потянулись в поводу за людьми. Кто-то неразличимый
удивительно писклявым голоском послал в темноту матюгальник, после чего
раздался хлесткий, с перетягом, удар плеткой. Ближняя лошадь дернулась, и
Александр Федорович, ощутив на плече давящую массу, с трудом успел
отстраниться. Рука, рефлекторно вытянутая вперед, коснулась мокрого,
обрызганного грязью лошадиного бока, и снова дед поймал себя на ощущении
тревоги.
Несколько лошадей прошли по грядам, на которых еще доходили кочаны
капусты — они звучно, хрустко рвались под копытами и ошметками разлетались
по сторонам.
Керен слышал эти звуки, понимал их причину, но, занятый внутренними
ощущениями, предпочел не замечать порухи огорода-кормильца.
Когда Александр Федорович вернулся в хату, комвзвода спросил:
— Ну как, отец, — все в порядке?
— Да какой тут, к лешему, порядок, ваши кони гряды вытоптали.
— Это мелочи, издержки войны... Рассчитаемся с тобой, старик, --
комвзвода поднялся с лавки и с неразлучным автоматом пошел на выход. --
Схожу проверю посты... — И в обороте к Ольге: — хорошо бы, хозяюшка,
кипяточку попить...
— Не сиди, Ольга, трутнем, — подхватил дед слова гостя, — задувай
самовар... А то и взабыль душа томиться — подлетить надо...
Когда горюшинцы остались одни, Ольга накинулась на Вадима.
— Ну что ты все время языком волокаешь — "наши пришли", "наши
пришли", — передразнила его Ольга. — Все прикусите языки и чтоб вашего
духа тут не было.
— Так наши и есть, — упорствовал Вадим. — Звезды на шапках, кожаные
тужурки. Автомат наш. Правда, пап?
— Да вроде бы и впрямь наши, — раздумчиво проговорил Карданов. --
Оружие действительно советского образца, да и по замашкам, разговору как
будто свои хлопцы...
— Токо кони у них дюже сытые, — как бы между прочим сказал Керен. --
Из окружения на таких хряках не выходят...
— Ну и что из этого? Армейские кони всегда сытые, вон я в гражданку в
кавалерии служил... Сам умри, а коня накорми.
— Так-то оно так, — в голосе деда встопорщились нотки несогласия. --
Кони в гравии, значит, шли по большаку. А вот откуда шли?
В избу вернулись комвзвода с Федоровым, в руках у которого был
увесистый вещмешок.
На стол легли две банки свиной тушенки, буханка формовочного хлеба,
кусок сала и пачка галет. При виде этого добра горюшинцы притихли. Из-под
стола высунулся Ромка, и, увидев снедь, больше с лавки не слазил.
Ольга принялась раздувать самовар. Федоров по-хозяйски, словно он тут
обитал всю свою жизнь, командовал столом. Открыв ножом обе консервные банки,
стал гоношить маленькие бутерброды с салом.
Комвзвода, выудив из вещмешка флягу, обтянутую зеленым сукном, словно
поигрывая, медленно принялся отвинчивать пробку.
— Подсаживайтесь ближе, — пригласил он горюшинцев. — Подкрепимся и
пойдем искать наших.
Глаза-вишенки бархатисто прокатились по лицам Карданова, деда, мамы
Оли.
— Нет ли какой посудины? — обратился к Ольге Федоров. — Как, отец,
не возражаешь? — он вопросительно глянул на Александра Федоровича.
Дед чувствовал себя словно на привязи — самое для него противное
состояние.
Но Керен хитрый, обтесанный жизнью до неуловимой округлости, знает,
когда и в какой момент что говорить и что делать.
— На ночь крепкого не пью, а посидеть и поцмокать кипяточку можно, --
ответил Керен.
— А я, если угощают, не откажусь. Целую вечность не брал в рот
настоящей водки, — Карданов залез в глубь лавки, почти под самую божницу.
Ромка тут же вскарабкался к нему на колени.
Вадим не спускал глаз с открытых банок тушенки. Он чувствовал во рту
предательское полоскание слюны и полную неспособность сопротивляться
искушению накинуться на еду.
— Это не водка — двойной очистки спирт, — взбалтывая флягу, пояснил
комвзвода. — Паек рейдовиков...
Федоров, приготовив стол, поднял голову и оглядел присутствующих. И
снова его неулыбчивый взгляд больно прочертил по лицам горюшинцев.
Ромка не стал ждать, когда на него обратят внимание, и предупредительно
потупился.
— Берите, — кивнул на стол комвзвода, — берите, не стесняйтесь...
— А мы и не стесняемся, — давясь слюной, высунулся Вадим, и первым
протянул к еде руку. — Правда, Гриха, что мы не стеснительные здесь?
Керен не дотронулся до угощения, ждал, когда закипит самовар.
Карданов взял кусочек хлеба с салом и пододвинул его к Ромке.
— Поешь, Ромашка, ты такой вкуснятины еще не едал.
Волчонок выдержал паузу, затем схватил хлеб и прыснул с ним под стол.
Пока не передумали да не отобрали.
Сначала он стал есть хлеб — продукт как-никак знакомый, а вот сало --
чем-то похоже на жирную ножку аира, он оставил на потом.
Сало было с прожилками и сразу зубам не поддавалось. Он долго его
мусолил, пока, не утратив терпения, не проглотил нежеванным.
От нечего делать Волчонок стал разглядывать чужие ноги, обутые в
сапоги, — черные хромовые и желтые яловичные — от которых исходил не то
что опасный, а какой-то таинственный, а потому настораживающий ноздри запах.
Наверху продолжался застольный шумок. Он услышал чорханье кресала --
это, наверное, беженец пытался запалить трут, затем услышал другой, правда,
уже знакомый звук и вспомнил: так чорхает колесико бензинки — вот только он
не знал, кто этот звук издает — черные или желтые сапоги.
— Вы тут, погляжу, живете, как в первобытном обществе — лучины,
кресало, — глуховато-ударяющий голос принадлежал черным сапогам. — Неужели
партизаны не могли вам хотя бы керосином помочь? Кстати, отцы родные, как
хотите, а сегодня вы должны нас связать с отрядом. Без его помощи нам к
своим не пробиться...
Ромка, конечно, не мог видеть, как взгляды деда и беженца при этих
словах встрепенулись, встретились и без остановки разбежались. Но сказали
они друг другу многое. "Главное, поменьше трепись", — говорил взгляд
Керена. Взгляд же Карданова был вопрошающ: "А если они и в самом деле не те,
за кого себя выдают?"
— Пап, а пап! — заикнулся вдруг Вадим. Видно, тушенка и съеденная
галета развязали в нем общительность. Но Вадимины поползновения в корне
пресекла Ольга: "А ну брысь все на печку! Быстро, быстро!"
Мама Оля почему-то волновалась, и Ромка увидел, как одна ее нога вдруг
оторвалась от пола и пнула по Вадькиной щиколотке. "Спать, всем спать!" --
погнала из-за стола ребят мама Оля.
— Что ж ты, хозяюшка, не даешь ребятишкам полакомиться? — спросил
Федоров. На его сплюснутых висках поблескивали капельки пота.
— На ночь вредно много жрать, — недружелюбно ответила Ольга. — А где
Ромка? Томка, шугани его, в ногах где-то гаденыш путается...
Тамарка схватила Ромку за вихор и потянула наверх. Он заупрямился и
стал цепляться за ножку стола. Но его все же вытащили на свет божий, и он
вместе со своей придурковатой теткой отправился во двор.
Тамарка тут же сиганула за угол по своим делам, Ромка же остался у
порог...
