страница №1
Ольга Лаврова, Александр Лавров. Шантаж
Во вторник Знаменский пришел на работу хмурый, сердитый на себя, на
работу, на человеческую природу. Пожалуй, даже на природу вообще: конечно, в
Москве золотой осенью не больно насладишься, но все-таки неделю-полторы
деревья украшают город, каждый кустик старается из последних сил. А тут по
живому еще, по зеленому ударило морозом, листья почернели, скрючились,
глаза бы не смотрели. Пал Палыч отвернулся от окна, открывавшего вид на
краешек сада "Эрмитаж" с погубленной листвой.
Петровка, 38, пятый этаж, корпус "Б". Хорошо, на пятом только два
кабинета следователей, целиком же отдел занимает второй этаж. Поэтому
удалось пройти к себе, ни с кем почти не общаясь, не утруждая лица бодрой
улыбкой.
Он поерзал по столу пластмассовой пепельницей, календарь уровнял с
царапиной на столешнице, прикинул, под каким углом и где пересекутся прямые,
если их проложить от спинок кое-как стоящих стульев. Привычная проверка --
не побывал ли тут без него посторонний. Разные пластилиновые печати и
особые ключи были для специалиста, по убеждению Знаменского, легко
преодолимой ерундой. А вот такой простенький "беспорядок" чужак непременно
нарушит. И нарушали несколько раз. То ли забегали сменить дежурного
"жучка", то ли проверить по службе, не держит ли он у себя чего
неположенного. Миномет, может быть? Или едкий "самиздатский" манускрипт? Шут
их знает. Даже неинтересно.
Трюк, с помощью которого уберегались от досмотра наиважнейшие
документы, был давно разработан вместе с Зиночкой Кибрит, и его Знаменский
от всех скрывал. (Скроем и мы на случай, если он в употреблении у кого-то из
берегущих тайны своих сейфов).
Протекло четверть часа казенного времени. Пал Палыч сидел на диване,
мысли его блуждали далеко, дурное настроение усиливалось.
"Я не собираюсь сегодня работать, что ли?"
Вон их сколько на очереди — целая коллекция физиономий таращится под
стеклом на углу стола. И все "сидят за ним". В литературе для удобства
автора и читателя следователь ведет одно дело. В жизни — кучу.
Одновременно. Да еще групповых. Чтобы не завалить сроки, надо волчком
вертеться.
А следователь посиживает на диване.
Открыть ящик, взять блокнот с закладкой. Страничка исписана сверху
донизу. Это вторничный график. Хорошо, если треть пунктов не переползет на
среду.
Рука уже потянулась, машинально минуя белеющий в прорехе обивки
колпачок от авторучки — один из способов обуздать на редкость колкую и
упрямую пружину. Ею старый диван потчевал неосторожных посетителей, и чего
только Пал Палыч не перепробовал, сражаясь с нею. Глупый колпачок,
примотанный липкой лентой, держался чудом. Скоро соскочит.
"Если мне пофартит арестовать хорошего матрацного мастера, пусть только
справится с этим бедствием — немедленно отпущу за недоказанностью!"
Знаменский достал блокнот, пересел за стол. Перечень предстоящих дел
окатил его рутиной. А сейчас требовалось чем-то перешибить впечатление от
встречи у газетного киоска, которая и отравила утро.
"Но я ведь сделал, что мог. Больше я не могу ничего. Надо просто забыть
и работать, и как-нибудь рассосется".
Он отодвинул блокнот и воззрился на скопище фотографий. График побоку.
Кем бы заняться для отвлечения?
Самоуверенные усики, крепкая шея культуриста. Нет, не отвлечет,
жидковат нутром. Пышноволосая красавица с улыбкой кинозвезды. Наводчица
грабителей, которых Томин обещал со дня на день взять. Тогда и полюбуемся на
звезду. Разношерстная компания веселых шоферюг. Директор автобазы сколотил
из них шайку угонщиков. Грузовики "отстаивались" на базе и позже продавались
колхозам, а те регистрировали их как самостоятельно собранные из запчастей.
Ну и что мне даст сегодня горластая шоферня? К шутам их, пусть дозревают.
Вот этот... смирненький такой с виду, податливый, губки обиженные, полон
недоумения — за что сижу? Этот способен капитально отвлечь, за пять-шесть
строк в протоколе все нервы измочалит. Он, пожалуй, в самый раз.
"Нет, будем самокритичны — для тебя я сегодня не в форме".
Хоть бы позвонил кто. Сорок одна минута казенного времени, а аппарат
молчит. Небывалый случай. Старший следователь Знаменский никому не нужен.
Никому заботы нет, что у него скулит сердце, что он раздосадован, сердит и
не желает трудиться на ниве законности.
"Ладно. Хватит дурью мучиться! В конце концов..."
И тут Пал Палыч понял, кого не прочь повидать. Кудряшова. Крепенького,
пышущего здоровьем и оптимизмом Кудряшова. Потому что встреча у газетного
киоска взбаламутила воспоминания полугодовой примерно давности. Тогда
Знаменский заканчивал дело о хищениях в ресторане "Ангара". Кудряшов работал
там зав производством, а в кондитерском цеху (приносившем львиную долю
доходов) заправляла Маслова. Молодая, очень хорошенькая — тогда, --
обожавшая двух дочек и слепо боготворившая мужа. Душу Пал Палыча она тронула
тем, как с искренним стыдом и слезами рассказывала о махинациях в
ресторане. Не хватило ей характера устоять перед Кудряшовым, соблазнявшим
легкими деньгами. Так жаждалось порадовать своего ненаглядного обновкой,
купить ему машину, вкусно накормить-напоить...
И тот принимал как должное сыпавшиеся с неба дубленки и золотые
портсигары, за особым столиком (и, разумеется, бесплатно) обедал в "Ангаре",
посещал курсы, готовясь сесть за руль. Круглый год загорелый, пахнувший
импортным одеколоном и свежим бельем. Самодовольный и самовлюбленный. Он
умудрялся чувствовать себя честным, порядочным, занимался какими-то
научными изысканиями и не желал опускаться до житейской прозы, до цены на
какой-нибудь там кожаный пиджак.
А когда грянуло следствие — о, гром средь ясного неба! о, позор! --
занял "твердую гражданскую позицию", то бишь принялся обеими руками
открещиваться от жены. Чуть не довел ее до самоубийства.
Знаменский не верил его наивности, непрактичности, считал попросту
котом и, словом, терпеть не мог. Пригрозил, что поломает ему всю научную
карьеру, коли тот не примирится с женой, не даст ей надежды после срока
вернуться в семью, к нему, к детям...
Вот с этим-то красавцем и свело его нынче утром желание обзавестись
свежей газеткой. Почти прежний кот, только пахнул значительно дешевле.
Мужественно смотря следователю в лицо — чуть ниже глаз, — он отрапортовал
о своей поездке в колонию: первое свидание с женой после суда. О ней Пал
Палыч услыхал что-то невнятное и вскользь, зато получил полный обзор
переживаний самого Маслова, "травмирующих психику культурного человека".
"Уродливо... угнетающе... нравственная духота... я прямо потрясен... в
поезде грязь... я же человек брезгливый..."
"Ну еще бы! Ты любишь красиво и уютно. А она как небось готовилась,
прихорашивалась. Как ждала. Бедняга. И сердце неважное".
— Будя сопли разводить! — оборвал Знаменский с несвойственной
грубостью. — Вы, пардон... переспали с Ириной Сергеевной? Или проявили
культурную брезгливость?
Маслов ошарашенно заморгал, даже скулы закраснелись. После паузы стал
давиться словами:
— Нет... то есть да... в смысле, я старался не проявлять... Но я
поражен вашим...
— На здоровье, — буркнул Пал Палыч и пошел своей дорогой.
А потом, препровождая казенное время, сидел на диване и ворошил
прошлое. "На суде она была уже с седыми висками. В тридцать четыре года...
Все ли я тогда сделал? А что тут вообще поделаешь?.. Домогаюсь склеить, а
черепки друг к другу не прилегают и клей никудышный".
Почему-то некоторые судьбы сидят в печенках годами. То ли судьбы такие
горемычные, то ли печенки дурацкие.
x x x
На то, чтобы увидеться с Кудряшовым, имелась законная юридическая
зацепка. Знаменский, любитель дотошно доводить все до конца ("до тошноты"
— как шипел порой Томин), выделил часть "Ангарских" материалов в
отдельное производство, да руки не доходили заняться.
Утренняя встреча дала толчок. Пал Палыч скоренько составил надлежащую
бумажку и отправился доложиться начальнику отдела Скопину.
Тот вздохнул (работы по всем линиям невпроворот), помолчал (укоризна),
но отпустил его "смотаться" на денек туда, где пребывал ныне осужденный --
ударение на "у", это профессионализм, как, к примеру, "добыча" у шахтеров.
Скопин ценил Знаменского, примерно понимал его внутреннее устройство и не
стал ни о чем допытываться. Раз просится "в отрыв" — значит, приспичило.
...Вагон попался сносный, двое попутчиков тоже. Потолковали меж собой
о политике, женщинах и собаках (о последних — уважительно). Под конец,
правда, загомонили громче приличного: когда "душа с душою говорит", где бы
найти третью. Но, не найдя (Знаменский соблюдал следственное правило не
пить с посторонними), взгромоздили пожитки на пустую полку и полегли спать.
Под поездной перестук и поскрипывания Знаменский тоже закрыл глаза.
Почему-то всплыл плакат, стоявший в конце платформы. "Берегите свою жизнь!"
и картинка: беспечный гражданин в старомодной шляпе с легким чемоданчиком
переходил железнодорожный путь перед надвигавшимся локомотивом. Но поскольку
локомотив был изображен на почтительном расстоянии, а гражданин практически
миновал рельсы, его жизни ровным счетом ничего не грозило. Наглядная
пропаганда била впустую. Сюда бы стенд с некоторыми фотографиями из музея
криминалистики. Ох, наша наглядная пропаганда... Бесчисленные лозунги по
городу. Гигантскими буквами: "Слава советскому народу, строителю...",
"Решения Пленума — в жизнь!", "Досрочно выполним..." У матери знакомая
есть, переводчица при иностранцах, так она замучилась с этими воззваниями.
Заезжим все интересно, приходится переводить.
— Полной дурой себя чувствуешь, вы не представляете! Да еще
спрашивают: а зачем это висит?
Действительно, зачем висит? Никто ж не читает. И на гражданина в
старомодной шляпе не смотрят.
Почему я, собственно, не сплю? Проводник подымет в половине шестого,
пора отключаться... Кошка была мудрая в кафе при "Ангаре". С большим
жизненным опытом. К многолюдным компаниям вовсе не приближалась. К парочкам
редко — заняты друг другом. Выбирала одиночек. Ты, мол, один, я одна. Я
тебе помурлычу, ты мне кинешь огрызочек. И круглая была, горя не ведала.
Что за чушь в башку лезет! Пустяковое путешествие — пустяковые и
мысли. Выделенные когда-то материалы "законченного криминала" не содержали.
Проще бы всего (как большинство коллег и поступало) вынести постановление,
что за отсутствием состава преступления на материалы эти плевать. И
наплевать. Кабы не дотошность.
Но в ту пору абсолютно некогда было доискиваться, через кого Кудряшов
приобретал дорогостоящие ювелирные изделия. "По знакомству, по случаю, по
блату". Неопределенные ответы могли прикрывать контакты с крупными
поставщиками не только Кудряшова, но и иных, ему подобных. В картотеке полно
"висячек" о кражах драгоценностей. На памяти Знаменского унесли украшения
самой супруги индийского посла. Надо думать, не побрякушки.
А сколько ценного, даже бесценного растащено было, когда по залпу
"Авроры" "хижины" ворвались во "дворцы". И так и кануло в подполье — в
тайники современных миллионеров и в нелегальный оборот.
"Давненько не навещал я Ивана Тимофеевича", — упрекнул себя Пал Палыч
уже в полусне.
Одно время он подолгу сиживал в комнате старика при архиве, слушая
любопытнейшие рассказы о прошлом преступного мира, о несметных богатствах,
разметанных бурей 17-го года.
— Поставить бы грамотных сторожей — сэкономили бы стране целую
электрификацию! — восклицал Иван Тимофеевич.
ЗнаТоКи тогда расследовали дело, которое вывело их на Черного маклера,
нэповского зубра, благополучно дожившего до наших дней. И немалая доля
успеха принадлежала Ивану Тимофеевичу — человеку с феноменальной памятью,
неистощимому кладезю информации о давнем и не столь давнем уголовном
прошлом.
С мыслью об уникальном старике Пал Палыч уснул.
x x x
А мы пока позволим себе отступление. И начнем без затей — с цитаты из
повести "Черный маклер".
"В начале 70-х патруль милиции, — как принято выражаться, по
подозрению — задержал двух субъектов "без определенки". Один другому
передавал бриллиант невиданных размеров. Субъекты, явно бывшие лишь
чьими-то посыльными, не сказали ни слова правды. Дело поручили следователю
по важнейшим делам, но и он уперся в тупик... Ни один реестр, включая
перечни камней в царской короне и личной сокровищнице Романовых, подобного
алмаза не упоминал. Предположение, что он заплыл к нам после революции из
Британского королевства или Арабских Эмиратов, разумеется, отпадало. Стало
быть, относился к тем незнаемым сокровищам, что были разграблены под флагом
свободы, равенства и братства".
Упомянутый тут следователь по важнейшим делам — это герой
документальной повести "Брачный аферист" Михаил Петрович Дайнеко. Если вы
читали второй выпуск наших "Криминальных повестей", то, вероятно, помните,
с каким блеском умел он распутывать самые мудреные загадки.
Но на диковинном алмазе застрял. Продлевал и продлевал срок следствия и
постепенно как-то увял. Вдруг стал лечиться от переутомления, хвалил нам
сеансы электросна. А однажды под настроение признался:
— Свернул я, братцы, то дело с камнем-то...
— Ничего не удалось?!
— Удалось. Путь его я восстановил, не лыком шит. Пер, как танк, все
выше, выше, пока не уперся в... короче, прошел он в двадцатые годы через
ближайшего телохранителя... — Михаил Петрович снова запнулся: язык не
поворачивался. — Словом... ну, очень высокого вождя... — Я и заглох. Сам.
Дальше все равно не пустили бы. И так уже... — он не договорил, потер лоб
крупной рукой.
Зная Михаила Петровича с его неистовым стремлением к победе, к
справедливости, мы поняли, что он в кровь расшибся об этот проклятый камень,
хуже того — переломал себе что-то внутри. Смиряться Дайнеко не умел.
Через месяц-другой Михаил Петрович лег в госпиталь. У него хватило
самообладания и мужества очень корректно позвонить нам и попрощаться за
несколько дней до смерти...
К чему все оно здесь, пока Пал Палыч спит? Не случайно. В деле по
ресторану "Ангара" Знаменского тоже притормозили на полпути. Мягко и ловко,
даже бережно, но непреодолимо. Дальше краснел "кирпич", черта, за которой
располагались неприкосновенные. И он бесился у запретной черты, повышал
голос на Скопина, требуя от того несусветных мер, санкций, вселенского
скандала. Скопин терпел. Сочувствовал. Даже слегка отодвинул для Знаменского
"кирпич" (уж неведомо с какой натугой), и Знаменский кое-что выскреб оттуда,
да ненадолго — прямо-таки упорхнули из рук обратно в свои выси на
казенных дачах.
Наконец он четко уяснил, что вселенский скандал не состоится, что он
немыслим, невозможен, противоречит железному порядку вещей. А возможно лишь
то, что и Скопина, и его самого, и всю бригаду, работавшую по делу "Ангары",
выметут вон, в мусорные баки.
Есть ли нужда вдаваться в его переживания и скрежет зубовный по этому
поводу?
x x x
В небольшом помещении откуда-то сквозило. Пал Палыч сидел в пальто. На
бревенчатой стене опять-таки наглядная пропаганда: "Семья ждет твоего
возвращения домой". Если семья — какая нарисована на плакате, то
возвращаться к ней, право, не стоило. Сколько по стране хорошей бумаги
портят...
— Заключенный Кудряшов по вашему вызову явился.
Стоит, ватную ушанку с головы сдернул. Бывало, разваливался на стуле
без приглашения и сразу вынимал пачку "Мальборо".
— Здравствуйте, Кудряшов. Садитесь.
— Здравствуйте, гражданин майор. Вот не думал не гадал, что опять
увидимся!
Это скрытый вопрос, тревога — зачем Знаменский явился? Хоть и
следствие закончено, и суд, но мало ли что? Кудряшов не хуже Пал Палыча
знал, что хозяйственное дело никогда не исчерпывает себя.
— Я приехал допросить вас в качестве свидетеля. Речь пойдет о том
ювелире, у которого вы покупали разные штучки.
Кудряшов испытующе потянулся вперед: не врет ли Пал Палыч? Вроде бы
подвоха нет. Можно расслабиться.
— А ведь правда, покупал!.. Золото, бриллианты. Даже вспомнить
странно...
Он почесал толстый нос, подперся кулаком и загрустил. Лагпункт,
конечно, стимулирует переоценку ценностей. Знаменский закурил, угостил
Кудряшова. Тот затянулся с наслаждением.
"Советовал тебе загодя к отечественным привыкать. Нет, отмахивался,
дескать, плебейство".
"Плебейство" было излюбленным его словечком — на воле. Запахло паленым
фильтром, Кудряшов с сожалением раздавил окурок на полу, заговорил
доверительно:
— Когда с утра пораньше топаешь на работу... да по холоду...
бриллианты как-то ни к чему. Кальсоны бы теплые — это да! Такие, знаете, с
ворсом бывают, толстые, замечательная вещь!.. Верите, Пал Палыч, ни одна
лапочка добра не помнит. Сигарет — и тех не пришлют. Подумаешь, что впереди
одиннадцать лет... жить страшно!
"Да-а, лапочки народ ненадежный. А сколько он на них деньжищ просадил
— не счесть. Щедр был — не отнимешь. И с начальством, и с лапочками. И с
Масловой. Потому и оказался роковой фигурой в ее судьбе".
Кудряшов между тем стрельнул еще сигаретку, осмелел и пустился в
воспоминания, оживляя картины былого богатства и могущества.
Знаменский решил, что подобного позволять нельзя. Разрозненные остатки
старого соберутся еще, пожалуй, в кусочек прежнего неухватного Кудряшова.
— Давайте все же о ювелире.
— Неужели за тем только ехали?!
— В хорошем хозяйстве и веревочка не пропадает, — банально возразил
Пал Палыч.
"Не объяснять же, что заставили рубить концы, ведущие вверх. И ювелир
— ход вбок — своего рода реванш. Жалкий, бесспорно. Веревочка... не
Плюшкин ли подбирал веревочку, чтобы не пропала? Точно, он. Лихо я сам
себя".
— Так поговорим?
— А, теперь все едино! Пишите: работает в Столешниковом переулке,
зовут Боря Миркин. Приемщиком в ювелирке.
x x x
На обратном пути Знаменский оказался в купе один и до сумерек глядел в
окно. Просторно там было. Морозы обошли стороной здешний край. Природа
находилась в некоем недоумении: лета уже нет, зимы еще нет, осень кое-где
заявляет о себе желто-багряными перелесками, но пасует перед разливом юной
зелени озимых полей.
"В субботу поеду на рыбалку, — решил Пал Палыч и хотел постучать по
оконной раме (суббота любит подкидывать сюрпризы), но остановил машинальное
движение. — Все равно поеду! Работа — не медведь. Одним Кудряшовым
больше, одним меньше, Миркиным больше, Миркиным меньше. Вычерпываем море
ведром... Ну, прокатился, удостоверился, что Кудряшову несладко, навесил
себе на шею Столешников переулок. Охота была!"
Это не профессиональное старение, до него далеко. Но профессиональная
усталость порой брала свое.
Однако — возраст, что ли, спасал? — приближаясь к проходной Петровки,
Пал Палыч уже подумывал о Столешниковом переулке с определенным
любопытством. Одно из наиболее злачных мест столицы. Самый знаменитый
винный магазин. Антикварные книги. Лучший магазин подарков. Народу — не
протопчешься. Полно фарцовщиков и спекулянтов. Неистребимые игроки в
"железку". И, наконец, тот самый ювелирный, возле которого вечное роение
перекупщиков драгоценностей.
Кого бы заслать в Столешников? Пал Палыч выбрал Мишу Токарева. В
Управлении БХСС служило немало способных ребят, и со многими жизнь сводила
Знаменского теснее, чем с ним, но Токарев славился въедливостью и,
главное, внешность имел очень на данный случай удачную, абсолютно
непрофессиональную. Этакий молодой пастор, готовый словом и делом прийти на
помощь заблудшей душе, идеалист, бессребреник — то есть, по переулочным
меркам, удобный дурачок. Крепкая милицейская косточка нигде не просвечивала
и не прощупывалась.
От Миркина он отбояриваться не стал, даже обрадовался. Сказал:
— Когда державе срочно понадобится миллион, пусть выдадут куба три
тесу и пуд гвоздей. Забьем Столешников с обоих концов и попросим публику
вывернуть карманы. — И добавил честно: — Старая шутка, не моя.
Двух дней не прошло, как он появился с известием, что Миркина можно
тянуть к ответу: есть должности, где либо не работай, либо нарушай Уголовный
кодекс.
Пал Палыч подхватил Токарева над диваном в сантиметре от ничем сегодня
не обезвреженной пружины и усомнился:
— Не спешишь?
Уж больно тонюсенькую папочку держала белая пасторская рука.
— На первое время довольно, а дальше размотаем.
— Вот и разматывай пока, я и так зашиваюсь. То утром шли
шоферы-угонщики, валившие вину друг на друга, а главное, на директора базы,
которого изображали демонической фигурой, чуть ли не телепатически
принуждавшей их к преступлениям.
То жаловались на трудности ремесла квартирные грабители, взятые
Томиным. То демонстрировала выдающийся бюст их наводчица — "кинозвезда" с
такими маслеными глазами, что, когда ей удавалось выжать покаянную слезу,
казалось, будто вытекают излишки смазки.
Короче, зарубив поездкой к Кудряшову вторничный график и почти все
пункты среды, Пал Палыч устроил себе дикую гонку на всю неделю.
Однако к субботе идея рыбалки воспрянула, утвердилась и одержала верх.
x x x
С собой он вез только дорожную сумку, а в сумке напеченные матерью
плюшки, коробку зефира, пряники, две бутылки постного масла, запас дрожжей,
селедку пряного посола и какие-то еще свертки и баночки, насованные
Маргаритой Николаевной и Колькой. Колька раза четыре увязывался с братом к
бабе Лизе, и ему там понравилось, но длинная дорога нагоняла тоску, ну и
соблазны городского уик-энда перетягивали.
А такая ли длинная дорога-то — четыре часа поездом, дальше к твоим
услугам автобус (если ты согласен обзавестись дюжиной синяков на рытвинах)
либо извечная, твердо натоптанная — еще, может быть, лаптями — тропка,
экономно огибающая мокрые низины и ненужную крутизну и выводящая к еле
дышащей деревеньке, некогда обширной и славившейся кузнецами и шорниками.
Шорники. Хм... Шорники изготовляли хомуты и прочую упряжь. Для лошадей.
Лошади тогда в стране проживали. На них умели ездить верхом, пахать,
возили целые обозы товаров, запрягали в почтовый тарантас или тройку. В
птицу-тройку... Снова Гоголь. Куда мчишься? Куда примчалась? Пересели твои
пассажиры на вонючий автобус — чудо цивилизации! "Завидую внукам и
правнукам нашим..."
Знаменский споткнулся, нащупал в сумке фонарик. Стемнело уже.
Провозился он со сборами. Ну, еще с километр — и лес кончится, и до
заветной избы будет всего ничего.
Там ждали: рыболовная снасть, ватник, справные сапоги, картуз с
наушниками, обрубок бревна на бережку, куда надо попасть, раненько, до
полного рассвета. Ждал бурный осенний клев, ловецкая удача (реже неудача).
Но вряд ли ждала Пал Палыча баба Лиза, знавшая, что выдраться из городской
мороки ему почти не под силу.
Сама она, несмотря на приглашения, к Знаменским не ездила. Единожды
только он силком привез ее, передал в объятия матери, та таскала гостью по
магазинам, покупала подарки, водила в кино — словом, показывала город, где
бабка не бывала уже двенадцать лет, со смерти мужней сестры, последней ее
родственницы на белом свете.
На четвертый день утром мать тихо сказала:
— Павлик, отпустим Лизавету Ивановну.
— Умаялась? Ты или она?
— Обе. Но она терпит из вежливости. Понимаешь... ей просто
неинтересно.
— Неинтересно?!
— Нет. Тлен, суета... Да так оно, собственно, и есть, — неожиданно
подытожила Маргарита Николаевна. — Ты брейся, брейся, что рот раскрыл? Пока
помню, анекдот рассказали. Американец хвалит свои дороги; больно гладкие.
"Заправлю бак, налью рюмку виски — до дому не расплещется!" "Это что! --
говорит русский. — Я с вечера врублю мотор, лягу спать, утром на месте".
"Такая прямая дорога?!" "Не-е. Такие колеи глубокие". Пал Палыч хмыкнул,
слегка порезался.
— Это ты о жизни в целом? — догадался он.
— Угу. У нас — накатанные колеи. У Лизаветы Ивановны — целый мир...
Боюсь, более осмысленный.
...Вот и дом бабы Лизы. То-то сюрприз ей будет!
А бабка уже сияла на пороге в праздничном платочке.
Чинно расцеловались.
— Припозднился, Павлуша. Я уж думала, сердце обмануло. Баня
вытоплена, ужин на столе.
— Откуда ж вы знали, баба Лиза?
— Потому последняя твоя ловля. Послезавтра застудит воду до весны.
Бюро прогнозов обещало продолжительную оттепель, но против примет бабы
Лизы не поспоришь.
С радостной душой Знаменский шагнул в тепло избы. Под ногами
восторженно заюлил кот Витязь, поклонник рыбьих потрохов. А на столе
высилась... гора плюшек, точь-в-точь маминых. Но вкуснее, потому что еще
теплые и не из духовки, а из печи.
x x x
Следующая неделя выдалась не легче. Так что завидя Токарева в дверях
кабинета, Пал Палыч отрицательно качал головой — не было ни малейшего шанса
выкроить время на ювелира...
Но вот наконец просвет и равносильный отдыху обыск у Миркина.
В его комнатенке Токарев пропахал носом малейшие щели и щелочки.
Обнаружили: немного (для ювелира) денег, кое-какие золотые вещи, аптечные
весы.
Считай, ничего.
Токарев, правда, обласкал вожделеющим взором захламленную невесть чем
прихожую и широкий коридор (дом был дореволюционной постройки), но соседи --
они же понятые — в один голос объяснили, что прихожая и коридор находятся
в безраздельном пользовании Праховой и никто ее добра не касается.
— Почему? Ведь место общего пользования?
— Как-то по традиции, — вздохнул Сидоров, скуластый парень,
проживавший через стену от Миркина, очень за него расстроенный и не
заботившийся этого скрывать.
Прахова, напротив, демонстрировала свою солидарность с милицией и
сурово обличала современную молодежь, игнорируя требования Токарева
заткнуться ("Убедительно прошу вас... разговоры, простите, отвлекают...
будьте добры..."). То была дородная старуха в ярком бархатном халате, вдова
трех-четырех состоятельных мужей. Старуха — если признать старостью
семьдесят лет, прожитых в здравии, довольстве и с запасом энергии еще на
полвека вперед.
Третья соседка — мрачноватая коротышка — отличалась молчаливостью и
на все взирала исподлобья. Похоже, исполняла функции домработницы Праховой.
Они ждали в передней выхода Миркина, зная, что того сейчас уведут и,
может быть, надолго.
Тот вышел тихо, устало, плечо оттягивала сумка с вещами. Понурясь,
дошагал до двери, тут обернулся и попросил Знаменского:
— Разрешите попрощаться.
— Только без лишних слов.
Сидоров дернулся было, но сробел: позволят ли обменяться рукопожатием
с арестованным? Арестованный заметил, усмехнулся тишине, подчеркивавшей
драматизм момента.
— Ну что ж, милые соседи, не поминайте лихом. Носите передачи, — и
сделал шутовской прощальный жест.
— Ах, Борис, — заволновалась Прахова, — вы легкомысленный человек.
По-моему, вы не понимаете всей серьезности положения!
— Не беспокойтесь, Антонина Валериановна. Миркин все понимает. Мои
проблемы — они мои.
Милиционер увел его, и все уставились вслед. Пора откланиваться. Но
Прахова не унималась:
— Скажите, он хоть никого не убил? Я теперь буду так бояться...
— Нет, просто спекулировал золотыми изделиями.
— Прискорбно слышать! — она аффектированно закатила глаза.
— Вот здесь в акте попрошу понятых расписаться, — вмешался Токарев.
Сидоров и Прахова расписались.
— Печати нарушать запрещается, ключи сдам под сохранную расписку в
ЖЭК.
Знаменский напоследок записал телефон, отдал Сидорову:
— Если кто будет настойчиво интересоваться Миркиным, не откажите в
любезности позвонить.
— Хорошо, — угрюмо пообещал тот.
Прахова тотчас забрала у него бумажку и сунула под аппарат в прихожей.
— Всенепременно!
По отбытии официальных лиц она воззвала к соседу:
— Спекулировал золотыми изделиями! Что вы на это скажете, Серж? Помню,
спекулировали керосином и спичками. Потом мануфактурой. Потом тюлем. Потом
холодильниками, автомобилями. А теперь уже золотом. Скажите, это и есть
прогресс?
Парень пожал плечами и направился в глубь квартиры.
— Погодите, Серж!
Но тут слово взяла Настя.
— Так что теперь, Антонина Валериановна, идти в магазин или нет?
Та мигом переключилась на будничные заботы:
— Иди, Настя, иди. Как говорится, жизнь продолжается. Запомни:
сначала к Елисееву, вызовешь Александра Иваныча, он обещал что-нибудь
отложить. Потом к Филиппову — возьмешь пять французских булочек, а если
застанешь калачи...
— Это я все знаю. Еще сыр кончается и масла надо прикупить.
— Да-да, фунт сливочного и бутылочку прованского.
— Все?
— С провизией все. Остается гомеопатическая аптека. Лучше всего
поезжай на Маросейку...
— Богдана Хмельницкого она давно, — досадливо поправила Настя,
шлепая по коридору.
— Настя, деньги и рецепты на рояле!
Если бы в следующие за тем полчаса Токарев или Знаменский возвратились
незримо в покинутую ими квартиру — то, возможно, устыдились бы нелестному
мнению о Праховой, как о пустой и эгоистичной особе. Нет, не осталась
Антонина Валериановна равнодушной к судьбе Бори Миркина. Долго и с
искренним огорчением созерцала она опечатанную дверь его комнаты, покачивала
в раздумье головой, для верности сняла себе копию с телефона Знаменского
(обязательно надо выяснить, куда послать Настю с передачей), даже проверила
пульс и давление и приняла успокоительные гомеопатические крупиночки.
x x x
Первая беседа с Борей Миркиным тоже не принесла никаких лавров.
Никчемный получился разговор.
— Если по правде, гражданин следователь, за доброту сел. Токмо и
единственно, — печалился Боря.
— Да ну?
— Скажете, нет? Вот я вам на конкретном примере: брошку вы у меня
нашли, да? Шесть лепестков, в середке жемчужинка. Ну вот, скажем, эта
брошка. Приносит ее жалостная старушка, одной ногой в могиле. А брошечка-то
ажурная, много ль она потянет? Кладу на весы, говорю цену. Старушка,
конечно, расстраивается. Я ей объясняю, что платим, дескать, по весу, как
за золотой лом. А как же, говорит, работа? А жемчужина?! На работу, говорю,
у нас прейскуранта нет. А жемчужина, говорю, больно старинная. Жемчуг,
гражданин следователь, он стареет, мутится. Слыхали?
— Слыхал.
— Ну вот. Старушка, значит, расстраивается. Я говорю: раз жалко,
бабуся, так не продавайте вовсе, какая вам нужда продавать? Нет, говорит,
хочу внуку велосипед купить. И непременно чтоб с мотором, чтоб ехал и
трещал. Разве не трогательно, гражданин следователь? Это ведь трогательно!
"Непременно чтоб трещал..."
Знаменский улыбнулся:
— Ну, трогательно.
— В чем и соль. Заплатите, говорит, мне побольше, голубчик, очень вас
прошу! А как я ей больше заплачу? От государства же я не могу. Только если
от себя. Ну и дал, чтобы на велосипед хватило.
— Вопреки законам коммерции? Если бы вы не были уверены, что продадите
брошку дороже, думаю, рубля бы не дали!
— Хотите — верьте, хотите — нет, а я человек сентиментальный.
Шут его разберет, может, подчас и сентиментальный. По внешности Боре
Миркину лет 29-30, по паспорту — 24. Повадка непринужденная, словоохотлив.
Но вид болезненный. И в худощавом лице некая "достоевщинка". Порочное, что
называется, лицо — и одновременно привлекательное.
Грехи за ним, конечно, водились. Точнее, грешки. Что-то приобретал без
официального оформления. В неплохом бриллианте убавил каратность. Кому-то
рекомендовал "своих" покупателей.
Знаменский пока посматривал на Борю Миркина добродушно. Но не исключал
перспективы зацепить через него что-нибудь серьезное. И перешел на деловой
тон:
— Кассир участвовал в ваших операциях?
— Ни боже мой! Деньги из рук в руки — весь сказ.
— Кому сбывали приобретенные вещи?
— Да вы ж знаете.
— То есть подтверждаете показания Кудряшова и Масловой?
— Подтверждаю, куда деваться, — вздохнул Боря.
— Еще покупатели, надеюсь, были?
— В общем-то... нет.
— А в частности?
— Изредка кто-то, сейчас уже не упомню.
Врунишка. А у Пал Палыча козырей нет. Только наработанные практикой
приемы допроса.
— Между нами, Миркин, — полушепотом, по секрету, — когда у
обвиняемого слабая память, это производит отвратительное впечатление.
Боря улыбнулся виновато и обаятельно:
— Не хочется впутывать людей. Они свои кровные платили, а вы, чего
доброго, заберете у них всякие колечки как вещест...
Знаменский не дослушал:
— С кем вы должны встретиться сегодня через тридцать пять минут?
Миркин вздрогнул, физиономия вытянулась, как в кривом зеркале.
Любопытное лицо. Хозяин не справляется с его выразительностью.
— Встретиться?.. Ни с кем.
— Неправда.
Знаменский достал из ящика перекидной календарь, прихваченный на
обыске.
— На вашем календаре помечено: "11 октября, пятница. Пятнадцать
десять, под часами". И жирный восклицательный знак. Так с кем? Напрягите
память.
— А-а... действительно. С одной особой женского пола.
— Можете ее назвать?
— Наташа.
— По фамилии.
— Понятия не имею. Познакомились в метро, назначили, а вы вот мне
сорвали свидание.
— Кто-нибудь из наших товарищей может подъехать предупредить Наташу.
Скажите куда.
Но Боря Миркин уже преодолел смятение.
— Хотите познакомиться с хорошенькой девушкой? Раз она мне не
досталась, пусть и вам не достанется.
Теоретически допустима и девушка. Но на 99% — клиент. Естественно,
Боря отпирается, лишние эпизоды отягчают вину. И отопрется. Прозвучавший
переброс фразами заведомо пустой.
Однако что-то в нем Знаменскому почудилось неладное. Между прочим,
глаза у Миркина отродясь были серые, а сейчас резко потемнели. С какой
стати?
— Слушайте, Миркин, серьезно — с кем намечалась встреча?
Боря поусмехался тонкими губами, пригладил волосы.
— У меня, видимо, дикция плохая, никак не могу объяснить. Намечалась
встреча с Наташей, красивой брюнеткой, страдающей от безденежья.
— Еще раз — посерьезней, Миркин.
— Гражданин следователь, шутка украшает жизнь. Вы не читали сборник
"Музыканты шутят"? Однажды к композитору Верди...
Пал Палыч ничего не имел бы против Верди, если бы в тоне Бори не
прорезалось вдруг нахальство. А нахальство на допросе требует пресечения.
— Оглянитесь, Миркин! Вы видите, где находитесь?
Тот невольно оглянулся: непрошибаемые голые стены, решетчатое окошечко
под потолком.
— Думаете, вас посадили сюда, чтобы анекдоты мне рассказывать?
Миркин сник, но попытался все же удержаться в шутливых рамках:
— Я как-то читал в газетах "Положение о предварительном заключении".
Насколько помню, юмор не запрещался.
"Ну-ну... А пальцы свои худые сцепил так, что костяшки побелели.
Что-то ты мне не нравишься".
И Знаменский сказал с нажимом, доверясь интуиции:
— Чем пуще вы изображаете веселье, тем сильнее я подозреваю, что есть
что-то, о чем вам не хочется... а то и боязно говорить.
Миркин отозвался нервной ухмылкой.
— Гражданин следователь, давайте не будем трепать друг другу нервы:
всякие неопределенные угрозы и прочее... Застукали вы меня случайно --
тряхнули этого дурака из "Ангары", он и накапал. А больше у вас ничего
особенного нет, и за мной ничего нет, не о чем и толковать. Если желаете,
пожалуйста, о погоде, о жизни, об искусстве.
— Хотите "потолковать за жизнь"? Тоже неудобная для вас тема. Три года
вы торговали возле Столешникова в газетном киоске. И вдруг стали приемщиком
в пункте скупки золота у населения. Как это вдруг переквалифицировались?
Нетрудно было?
"И во сколько тебе обошлось это место? Чем ты за него заплатил или
платишь?"
Ответ последовал с заминкой.
— Рассуждая логически — раз я здесь, стало быть, оказалось трудно. Не
справился. Не оправдал доверия.
Всплеск настороженности Пал Палыч облек внешне в форму
досадливо-равнодушную:
— Чьего доверия?
— Полагаю, вы знакомы с основами философии, — меланхолически протянул
Миркин. — Я тоже в свое время любил брошюрки читать. Так вот ученые пишут,
что любая истина относительна. Другими словами, ничего до конца узнать
нельзя, всегда что-нибудь останется темным.
Знаменский положенными словами занес ответ в протокол, захлопнул папку
и, обогнув стол, встал напротив Миркина. Тот тоже поднялся, но чувствовал,
что разговор еще не завершен.
— Намерен дать вам совет.
— Дружеский, разумеется, — хмыкнул Миркин, снова сероглазый.
— Полезный. Когда мне намекают, что не шибко умен или кишка тонка, я,
знаете, не обижаюсь. Но — беру на заметку. Намекать позволяют себе люди: а)
просто глупые; б) без меры самонадеянные; в) надеющиеся на сильных
покровителей. Запомнили квалификацию? И каждый из них при этом упускает из
виду, что задевает в моем лице организацию, которая — если взъярится --
всякую тьму высветит и всякую истину добудет, наплевав на ваши основы
философии!
Тирада не содержала лукавства. Она в общем-то соответствовала
действительности — при условии, если организация взъярится. Яриться же
против Миркина смешно.
Пал Палыч отпустил его с миром, досадуя, скорее, на Мишу Токарева,
который не вооружил следователя увесистыми фактами.
"Где же хваленая въедливость? Или я его переоценил? Или он меня --
вообразив, что я на голом месте способен провести гениальный допрос".
В проходной тюрьмы Знаменский отметил время: четверть пятого. Уже пять
минут ждет Миркина под часами "Наташа, страдающая от безденежья".
Мифическая Наташа была мужского пола, средних лет, среднего роста и
среднего же умственного уровня. Между приятелей известная под кличкой
Чистодел.
Он топтался под часами, пока не лопнуло терпенье. Борис обычно не
опаздывал. Может, приболел? Чистодел двинул к телефонной будке.
— Миркина, пожалуйста. — Не расслышав ответа, повторил: — Товарища
Миркина я прошу...
Он слушал, белесые бровки панически прыгали вверх-вниз.
— Как — арестовали, за что?!
Прахова рассказала. Дельно, обстоятельно. Помянула просьбу следователя
позвонить и осведомилась, надо ли его ставить в известность, что Борисом
интересовался... кстати, как вас по имени-отчеству?
Тут Чистодел торопливо заверил, что позвонит сам, трясущейся рукой
записал продиктованный номер и, к разочарованию Праховой, повесил трубку.
А назавтра, когда над городом разливался великолепный закат, он маялся
у окна в холле респектабельной гостиницы, ожидая Приезжего — так нейтрально
велел себя именовать рискованный, опасный человек, периодически
появлявшийся в серенькой жизни Чистодела. И короткие эти встречи нагоняли на
Чистодела одновременно страх и восторг и поднимали в собственных глазах на
геройскую почти высоту.
Но сегодня... Ох, как не с руки ему встречаться с Приезжим!
Однако тот уже надвигается кошачьей своей походкой, уже рядом.
Чистодел поздоровался и опустился мешковатым задом на заграничный,
неестественной длины диван — неровен час ноги откажут.
Приезжий сел рядом, оттенив неказистость собеседника.
— Ну?
— Лажа... — шепнул Чистодел.
— Точнее.
— В общем... не могу я товар взять.
Приезжий мимолетно улыбнулся струившейся мимо девице.
— Ты меня из Магадана вызвал шутки шутить?
— Да чтоб я сдох... Какие шутки! Человек, на которого я работал,
сгорел.
— Приятно слышать. Ты тоже дымишься? — Приезжий поправил галстук,
маскируя цепкий и стремительный огляд вокруг. Нет, в холле было "не
мусорно".
— Я дымлюсь?! Да ни в жизнь! До меня им не добраться! — он сплюнул
через левое плечо, но в тоне была убежденность.
— Тогда другого купца найди! — приказал Приезжий.
— Где его враз сыщешь... не семечки же... Недели бы хоть три...
— У меня командировка на четыре дня.
— За четыре дня — безнадега.
Чистоделу капельку полегчало. Показалось — труднейший рубеж позади.
На секундочку показалось.
Приезжий заслонился от холла пестрым журналом с ближайшего столика и
ударил в уши Чистодела свистящим угрожающим шепотом:
— Ты понимаешь, шкура, что ты наделал?! Ты меня вызвал — я прилетел.
Я же не пустой! Во мне два кило. Что я теперь должен, как беременная сука, с
товаром в брюхе мотаться, да? Нет уж, не выйдет! Бери, рассчитывайся, а
дальше забота не моя!
Заячье сердце Чистодела застучало с перебоями.
— Да клянусь, если б я мог... Я на свои никогда не работал... У меня
таких башлей в помине нет!
— Добудь!
Ай, до чего унизительно совсем терять себя и говорить, что добыть-то
не у кого, — разве что на опохмелку. Но с Приезжим не похитришь, и Чистодел
покаянно признался:
— Негде мне взять...
Лицо Приезжего отразило безграничное презрение.
— Я, ей-богу, не виноват, — заерзал Чистодел. — Он сделал заказ, я
вам передал... и вдруг такая лажа... Были бы свои башли...
Приезжий кинул журнал.
— Ты что все — "башли", "лажа". Музыкант, что ли? Лабух?
— Да так... Немножко себе на барабане стучу.
— Где?
— Ну, ребята знакомые есть, зовут иногда на похороны подхалтурить.
"Лабать жмурика" называется.
— Столичный коммерсант! Торгую золотом и немного стучу.
Чистодел, не расслышав издевательской интонации, наивно пояснил:
— Так то — бизнес, а это — на бутылку.
— А твой купец на чем доигрался? На кларнете и трубе?
— Не...-- засмеялся Чистодел и опять ошибся, посчитав, что атмосфера
разрядилась.
— Ах, тебе еще смешно, падла?! — осатанел Приезжий. — Мне люди
товар доверили. Им твои лажи — пустой звук. Я должен вернуться — и деньги
на бочку, иначе лучше самому либо под трактор, либо в прорубь! Понял, какие
у меня тылы?!
Нет, не понял. Напугался — да. А понять где ему, выросшему в арбатских
переулках и совершавшему экскурсии не далее Кунцевского и Востряковского
кладбища? Да и как понять?
С нормальной точки зрения, приисковый быт — нечто чудовищное. В
подобных хибарках и сараюшках (в печати звучно называемых "бидонвилями")
жить нельзя. А уж лютыми сибирскими зимами — спаси и сохрани! Медведям в
берлогах стократ теплей и уютней.
И сколько бы ни шло отсюда опечатанного и охраняемого автоматчиками
"золотого запаса", сами добытчики остаются несчастной рванью. Главное
утешение, главная забота — бутылка. А подчас в ней вопрос жизни и смерти,
тут уж мороз судья.
К кражам добываемого золота отношение у всех простое. Однажды, к
примеру, приземлился самолет без опознавательных знаков, главный инженер
прииска загрузил в него пуды "желтого металла" и улетел в неизвестном
направлении. Для приличия объявили всесоюзный розыск, хотя в Союзе его
никто никогда найти не чаял.
Чего же ждать от маленького труженика? Платят ему за каторжную работу
копейки, а кругом перекупщики, у них спиртное и мосты "на материк". И без
колебания всаживал он в трубы, по которым гонится порода, самодельные
ловушки для золота. Вот тут уж жестоко правила честность. Залезешь в чужую
ловушку — поплатишься головой. Споры решались проще, чем на самом "диком
Западе".
Возможно, жесткая упрощенность нравов передалась еще со времен, когда
на золоте вкалывали за пайку зэки. Многие, освободившись, там и остались со
своими традициями и задавали тон. А кто позже приезжал в надежде
подзаработать, либо сразу заворачивал оглобли, либо научался подчиняться
общим порядкам.
И в описываемые годы и позже струйки золота всегда текли к неким точкам
притяжения и осаждались у богатых и предусмотрительных. Кто знает, не они ли
или их дети вынырнули сейчас из подполья, оккупировали здесь и там разные
консорциумы и в полном консенсусе с чиновничьей верхушкой принялись
отмывать многолетние знаки? (О тех, кто уже без всяких фокусов растащил
золотой запас целой страны, мы помолчим — немеет язык).
Итак, струйки всегда сочились, сливались в ручейки, но во времена
Приезжего посредничать между приисками и "большой землей" было занятием
аховым, и брались за него несколько десятков смельчаков. Приезжий не сгущал
краски, изображая свои скорые на расправу тылы...
Надо было срочно что-то делать. Даже злиться на "столичного
коммерсанта" было уже некогда.
— Сядь нормально.
Чистодел, до того виновато сгорбленный, выпрямился и робко поднял
собачьи глаза.
— Рассказывай, кто погорел, на чем погорел.
— Вроде мужик был крепкий, верный, а вот... вчера взяли... За
спекуляцию золотыми вещами.
— Как узнал?
— Жду его на месте — нету. Отъехал в сторону, звоню из автомата на
квартиру. Соседка и рассказывает...
— Она тебя знает? — подгонял Приезжий.
— Да ни в жизнь! Просто делать старухе нечего, вот и треплется.
— А почему за спекуляцию?
— Он в золотоскупке оценщиком работал. Там, видно, и влетел.
— Что взяли на обыске, неизвестно?
— Соседка понятая была, видела. Говорит: брошки-колечки, деньги — не
знаю сколько — и весы.
Тут Приезжему изменила выдержка.
— Весы?! Час от часу не легче!
— А чего весы?
— А то, что продаст тебя твой крепкий мужик, вот чего!
— Да почему?
— Деревня ты, барабанщик. Сделают анализ — и сразу видно, что вешали:
вещи или песок. Дошло?
— Это вы точно — про анализ? — изумился Чистодел.
— Досконально. Был у нас показательный суд, один вахлак из старателей
вот так же с весами влетел. Притиснут твоего купца, припугнут статьей — и
все, не станет он за тебя голову на плаху класть.
Чистодел нахмурился, но возразил довольно храбро:
— А чего он может сделать? Он про меня ничего не знает!
— Ну что-нибудь всегда...
— Да чтоб я сдох! Я про него много знаю, а он про меня — во! — и
показал неопрятный кукиш.
Приезжий поймал кукиш в ладонь, даванул коротко, но Чистоделу и того
хватило, чтобы сбить самонадеянность.
— Говори, как связь держали.
— Виделись только при деле, — Чистодел бережно разлеплял сплющенные
пальцы. — Он мне нужен — я ему звоню домой, назначаю время. Встречались на
улице в трех уговоренных местах по очереди. Я ему нужен — он пишет на
Главный почтамт до востребования.
— Значит, фамилию знал!!
— А я Сергеев Петр Иваныч. Нас таких в Москве, может, две тысячи, а
может, пять. Пойди, сыщи! И внешность у меня обыкновенная.
— Общие знакомые есть?
— Ни единого человека!
— Но кто-то же вас свел?
— Кто свел, тот, слава Богу, помер.
— Дома у купца хоть раз был?
— Не.
— На работе?
— Дурак я, что ли?
— Уж такой ты хитрый.
— А чего? — Чистодел уже снова воспрянул.
— Ну, если такой хитрый, вот тебе задачка — я, примерно, в Магадане,
ты в Москве. Как ты меня найдешь, барабанщик?
Чистодел не понял:
— Отобью телеграмму до востребования... как обыкновенно: Ковалеву для
Димы.
— Нельзя телеграмму. Как тогда?
— M-м... Тогда, пожалуй что, прости-прощай.
— А тебе надо очень. Ты соображай, раз хитрый. Ну-ка?
— А приехать можно?
— Милости просим. Хоть на два месяца.
Чистодел начал увлекаться игрой:
— Ага... Тогда в адресный стол, найду Ковалева В. И.
— Допустим, в Магадане их пять.
— Тогда буду нюхать, от которого Ковалева чем пахнет... Дальше
соседей тихонько поспрашаю — у кого, мол, есть такой приятель — иногда
навещает, обрисую ваши годы, внешний вид, часто, мол, в столицу летает... На
аэродроме девочек прощупаю... Надежда есть — за два-то месяца!
Приезжий помолчал, сжав крупный, прямо прорезанный рот. Барабанщику и
не снилось, насколько опасна проявленная им сообразительность.
— Так... Стало быть, хитрый. А этот твой купец... как его?
— Миркин.
— Он глупорожденный?
— Зачем? Он вполне.
— Так почему уверен, что он тебя не найдет? Если обэхээс поможет?
Считаешь, ты хитрей всех?
Нет, этого Чистодел не считал. Он чувствовал, что Миркин, например, и
умней, и изворотливей.
— Думаете, могут меня найти?..
— Могут найти.
Приезжий прикидывал: Миркина взяли по плевой статье. А вот участие в
хищениях с приисков — другой коленкор. Потому выдавать Чистодела Миркину --
нож острый. Но проклятые весы! Если крепко нажмут... пес его знает, этого
Миркина, может, такой же барабанщик.
— Страховка нужна, — сказал он. — Не усек? Надо, чтоб твой купец
пошел за одну спекуляцию. Тогда ему расчета нет никого закладывать. А пока
мы этими весами все, как веревкой, повязаны.
Вообразив, что решения проблемы ожидают от него, Чистодел начал
напряженно размышлять — то бишь морщить лоб, чесать в затылке, закусывать
губу. Да, нужна страховка. Он даже ощутил ответственность за Борю Миркина
— надо спасать парня! Тем более парень-то не вредный, добрый парень-то.
В процессе "размышлений" возникло и еще одно непривычное чувство: хоть
маленького, частичного превосходства над Приезжим. Все-таки провинциал,
Москва для него — лес темный. Все-таки держится за меня. Да-а... Так,
значит, страховка. Нужна страховка...
Приезжий тоже размышлял. В трудные минуты он соображал быстро и
находил, как правило, нестандартные решения. Перебрав несколько вариантов,
выбрал, по его мнению, лучший. Не самый благоразумный. Даже авантюрный.
Вариант наглый, стремительный, рожденный приисковой выучкой и природным
коварством.
— Значит, говоришь, взяли вчера днем, барабанщик? Авось успеем. Пошли.
x x x
В течение последующих ча...
