Ольга Лаврова, Александр Лавров. Любой ценой

---

      Источник: О. Лаврова, А. Лавров. Полуденный вор. М., 1991.
      Подготовка текстов: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

---

      В тюремной камере, которая служит для содержания под стра­жей до суда, -- двухъярусные койки, небольшой тяжелый стол, четыре тумбочки, четыре табуретки. Высоко расположенное, забранное решеткой окно. И все. Вынужденное безделье, глухота грязноватых стен. Скучно. Нервно: судьба еще не окончательно решена. Люди, что рядом, с тобой временно, ты им никто, они тебе -- никто. Словом, скверно...
      В камере трое. Один -- молодой коренастый парень, другой, долговязый, -- постарше. Третий -- лет сорока, с мягко очерчен­ным лицом и живыми карими глазами. Это Тобольцев, подслед­ственный Знаменского.
      Компания "забивает козла". Игра идет без азарта, под харак­терный "камерный" разговор.
      -- Сейчас главный вопрос -- как она меня видела: спереди или сбоку, тревожится парень. -- Если сбоку, пожалуй, не опознает, а?
      -- Одно из двух: либо опознает, либо не опознает, -- говорит Тобольцев.
      -- Если опознает, скажу, что полтинник на том месте обронил. Поди проверь, чего я искал.
      -- Ну-ну, скажи, -- Тобольцев спокоен, почти весел.
      -- Хорошо тебе, Тобольцев. Твоя история смирная, бумажная. А ему думать надо!..
      -- Не думать, а выдумывать, -- роняет Тобольцев.
      Парень вскидывается:
      -- Да если не выдумывать, это ж верный пятерик! Тогда все, что там, -- машет он на окно, -- все только через пять лет! Через пять лет, ты понимаешь?
      -- Понимаю. Я отсюда тоже не на волю пойду.
      С лязгом открывается дверь, арестованные встают -- положе­но. Конвоир вводит новичка. Тот упитан, смазлив, с юношеским пушком на щеках; одет щеголевато, на плече сумка иностранной авиакомпании.
      -- Старший по камере! -- вызывает конвоир. Тобольцев делает шаг вперед. -- Укажите койку, объясните порядок поведения.
      -- Слушаюсь, гражданин начальник, -- говорит Тобольцев.
      Дверь запирается, щелкает глазок. Холина молча разглядыва­ют: он кажется чужаком здесь, среди заношенных пиджаков.
      -- Здравствуйте, -- с запинкой произносит Холин.
      -- Здравствуйте, -- вежливо отзывается Тобольцев.
      -- С благополучным прибытием! -- фыркает парень.
      -- Раз прибыли, давайте знакомиться.
      Холин поспешно протягивает руку.
      -- Холин, Вадим.
      -- Тобольцев.
      Холин оборачивается к парню -- тот демонстративно усажива­ется за стол, а долговязый вместо руки Холина берется за его сумку.
      -- Разрешите поухаживать... Ишь, вцепился в свой ридикюль. Там указ об амнистии, что ли?
      -- В основном белье, -- Холин пугливо выпускает сумку. -- Есть хорошие сигареты, -- Холин, торопясь, лезет в карман, пускает пачку по кругу.
      Парень с удовольствием затягивается.
      -- Каким ветром в нашу преступную среду?
      -- Даже не знаю... взяли прямо на улице, совершенно неожи­данно... Говорят, "по приметам"...
      -- Садись, -- приглашает Тобольцев. -- И, вообще, начинай учиться сидеть.
      Холин осторожно опускается на табурет.
      -- А все-таки -- за что ж такого молодого и культурного?
      -- Не говорит -- не приставай, -- урезонивает парня Тобольцев.
      -- Нет, пожалуйста... но ведь меня, собственно, ни за что... Нет, вы не смейтесь. Ну якобы я кого-то ограбил, чуть ли не убил... а я там даже и не был, честное слово!
      -- Якобы кого-то якобы ограбил. Может, при якобы свидете­лях? И дома якобы вещи нашли?
      Оба -- молодой и пожилой -- гогочут. Рады развлечься.
      Холин снова встает, озирается: нары, зарешеченное окошко, чужие руки роются в его сумке... И этот издевательский смех.
      -- Нет, я тут не смогу, -- отчаянно говорит он Тобольцеву. -- Я должен вырваться! Любой ценой!..
      -- Бывалые люди утверждают: вход руль, выход -- два, -- серьезно сообщает Тобольцев.

x x x

      Рабочий стол Знаменского завален пухлыми бухгалтерскими папками. Расчищен только уголок для диктофона. Крутятся кас­сеты, доверительно звучит негромкий, чуть картавый говорок Тобольцева. Знаменский сосредоточенно вслушивается, останав­ливает запись, думает. Стучат в дверь.
      -- Входите!
      Появляются Томин и Кибрит. Вид торжественный.
      -- Дорогой Паша! -- начинает Томин. -- Знаешь ли ты, что пятнадцать лет назад, день в день...
      -- Может, мне тоже встать? -- озадачен Знаменский.
      -- Пожалуй. Так вот, пятнадцать лет тому назад... что произош­ло?
      -- Мм... Всемирный потоп состоялся несколько раньше. Чем­пионат Европы наши выиграли позже...
      -- Безнадежно, -- смеется Кибрит. -- Пал Палыч, пятнадцать лет назад ты впервые пришел на Петровку!
      -- Да бросьте!.. Неужели целых пятнадцать?..
      -- Да, поздравляем.
      -- От благодарных сослуживцев! -- говорит Томин, водружая поверх папок новенький "дипломат", который прятал за спиной.
      -- Ну прямо с ног сбили. С вашего позволения... -- он садится на диван.
      -- А ты помнишь свой первый протокол. "Я, такой-то и такой-то..."? -- спрашивает Кибрит, пристраиваясь рядом.
      -- Еще бы!
      -- А первого подследственного помнишь?
      -- Первое дело, Зиночка, я не двинул с мертвой точки. Подслед­ственных у меня вовсе не было. Только потерпевший. Но потер­певшего вижу как сейчас. Длинный, энергичный блондин по кличке "Визе"... однорукий. Он лежал с ножевым ранением в больнице на Стромынке. Посмотрел на меня умными глазами и очень любезно объяснил, что пырнули его свои же блатные друж­ки, но он надеется выздороветь. А когда выздоровеет, то сочтется с кем надо без моей помощи. И он таки, наверное, счелся. Хвати­ло одной руки!
      -- Рассказываешь, как о первой любви, -- хмыкает Томин.
      -- Да ведь и сам помнишь первого задержанного.
      -- Увы. Ma-аленький такой спекулянтик. До того маленький, до того хлипкий и несчастный -- прямо неловко было вести в милицию. Я вел и очень, очень стеснялся... пока в темном переулке он не треснул меня промеж глаз и не попытался удрать. И так, знаете, резво...
      -- А мне поначалу доверяли такие крохи, что и вспомнить нечего, -- вздыхает Кибрит. -- Знаешь, Пал Палыч, когда-то ты казался мне удивительно многоопытным, почти непогрешимым! С тех пор въелась привычка величать по имени-отчеству.
      -- Между нами, первое время я и себе казался многоопытным. Не сразу понял, что за каждым поворотом подстерегает неожи­данность. За любым.
      -- Вообще или конкретно? -- уточняет Кибрит, почуяв в тоне горчинку.
      -- Конкретно. Есть минут пять?
      Знаменский нажимает кнопку диктофона, с легким жужжани­ем перематывается лента. Новый щелчок -- и возникают голоса:
      -- Гражданин следователь, я, конечно, для вас ноль...
      -- Ну почему так, Тобольцев?
      -- Да ведь должность моя самая простецкая и преступления соответственные. Чего со мной беседовать? Даже по делу интерес небольшой -- двадцатая спица в колесе... А если про жизнь, то какая моя судьба? Сплошная глупость. Но вы... вы сейчас очень важный для меня человек. Только и жду, что скажете да как посмотрите... Я ведь двум детям отец! На мне долг неимоверный, а я -- вот... Эх!..
      Знаменский останавливает запись.
      -- Диагноз?
      -- Очень искренно, Пал Палыч, -- говорит Кибрит.
      -- Этой записи полтора месяца. Были на полном доверии. А неделю назад Тобольцев отказался выйти из камеры на допрос.
      -- И потому ты забуксовал в бумажных дебрях? -- Томин кивает на горы папок.
      -- Да нет, "заело" чисто по-человечески.

x x x

      И как еще заело! Все уже в этой хозяйственной тягомотине распутано, рассортировано, еще чуток -- и с плеч долой. Поведе­ние Тобольцева ничего не изменит. Но -- весьма любопытно. Да и самолюбие задевает.
      Надо вызвать его сюда, решает Знаменский. Давненько в тюрь­ме, смена обстановки встряхнет.
      Однако если б Знаменский понаблюдал, как Тобольцев в соп­ровождении конвоира поднимается по внутренней лестнице Петровки, то понял бы, что номер не удался. Явственно постарев­ший, безучастный, Тобольцев не проявляет никакого интереса к окружающему, свойственного любому человеку, запертому в че­тырех стенах и вдруг попавшему "наружу". К Знаменскому он входит не здороваясь и мешковато садится у стола.
      -- Неделю назад я оставил вас в покое, Василий Сергеич, думал, накатило нелюдимое настроение. Но сегодня, вижу, вы тот же. Объяснять ничего не намерены?
      Тобольцев молчит.
      -- Вы слышите меня, Тобольцев?
      -- Да, гражданин следователь.
      Знаменский открывает одну из папок. Пустяки в ней, предлог, чтобы Тобольцева раскачать.
      -- Осталось уточнить пять-шесть цифр. Они пока со слов Беля­евой. Она возлагает на вас вину за приписки в нарядах с июля по сентябрь. Вот, ознакомьтесь.
      -- Вы мне зачитывали на прошлом допросе, -- не поднимает головы Тобольцев.
      -- Да. И тогда вы собирались опровергнуть ее показания. Так? Почему не слышу ответа?
      -- Все верно говорите, гражданин следователь.
      -- И что же, Василий Сергеич? Будете опровергать?
      -- Как хотите... Как проще.
      -- Я ищу не простоту, а правду, -- сердится Знаменский. -- Убедите меня, что Беляева лжет.
      -- Июль и половину августа я был на втором участке, -- безо всякого выражения сообщает Тобольцев. -- Там велись срочные работы, и был приказ по тресту. На первом и четвертом участке в то время я не бывал и нарядов не закрывал.
      Знаменский переворачивает несколько листов дела.
      -- Но вот подшит наряд, на нем подпись: "Тобольцев". Рука ваша или нет?
      Тобольцев равнодушно взглядывает.
      -- Моя, гражданин следователь. Подсунули, небось, среди бума­жек, подписал дуриком.
      Знаменский всматривается в Тобольцева, почти не слушая его.
      -- Василий Сергеич... Что стряслось?
      Обойдя стол, он становится перед Тобольцевым, чтобы попасть в поле его зрения.
      -- Что на вас навалилось?.. Вы здоровы?
      Тобольцев роняет лицо в ладони:
      -- Пал Палыч... очень прошу... свидание с детьми.

x x x

      Случается, когда Пал Палычу нужно что-то понять и об этом можно рассказать, не нарушая служебной тайны, он советуется с матерью. Подследственные -- частенько люди с изломанной психикой, а Маргарита Николаевна -- чуткая женщина, да к тому же психиатр. Вот и сегодня встревожил Пал Палыча Тобольцев, и дома покоя нет.
      -- А ты не усложняешь, Павлик? -- за разговором Маргарита Николаевна хлопочет на кухне. -- Может, просто реакция на окончание дела? Пока следствие, голова занята: как сказать, да что сказать. Человек до поры мог почти не думать о наказании. А теперь заслониться нечем, и разом навалилось то, что ждет. Вот и срыв.
      -- Это, мать, не про Тобольцева. У него другая тактика выжива­ния: чего нельзя миновать, к тому надо приспособиться. Мы с ним толковали о суде, о колонии, он был готов все это перенести.
      -- Стало быть, что-то личное... дурное известие... Достань сто­ловую ложку.
      -- Я бы знал. Мне обязаны сообщать то, что сообщают ему.
      -- Ну, не герметически же он закупорен. Плохая новость щелку найдет.
      -- Да все, что могло случиться плохого, вроде бы уже случилось. Давай нож поточу, не режет ведь... Жена от него ушла пять лет назад и уехала с новым мужем куда-то аж в Каракумы. Дети остались с ним и с тещей.
      -- Дети маленькие?
      -- Десять и семь.
      -- С ними благополучно?
      -- Попросил свидания, значит, живы-здоровы... Пахнет уже вкусно... Этот Тобольцев, как заноза в мозгах!
      -- Хорошо, хоть аппетит не пропал.
      -- Аппетит зверский!

x x x

      А дня через три утром не успел Знаменский снять плащ, как позвонили из Бутырки. Тобольцев слезно и в срочном порядке просится побеседовать. Пал Палыч покачал головой над густо исписанным листком календаря, но поехал...
      На этот раз Тобольцев здоровается и не отворачивается, но снова на себя не похож: им владеет мрачное возбуждение.
      -- Итак, явился на ваш призыв, -- говорит Знаменский. -- Слушаю.
      Тобольцев набирает воздуху, смотрит круглыми карими глазами и молчит.
      -- Вы собираетесь сообщить новые обстоятельства по делу? -- подсказывает Знаменский, хотя чувствует: вряд ли.
      Не в силах усидеть, Тобольцев вскакивает с привинченного к полу табурета.
      -- Нет, я... -- Он топчется у стола, опираясь на него нетвердой рукой. -- Пал Палыч, я убил человека!
      Знаменский реагирует, словно на шутку:
      -- Убили? Это кого же?
      -- Фамилию не знаю... то есть тогда не знал.
      -- Странные вещи с вами творятся, Василий Сергеич. Сядьте, постарайтесь успокоиться... Ребята приезжали?
      -- Да, вчера. Поглядел, простился, -- от волнения он картавит порой до непонятности.
      -- Почему "простился"?
      -- Больше вряд ли увижу.
      Спятил мужик, что ли? Помолчав, Знаменский включает дик­тофон.
      -- Ну ладно, выкладывайте.
      -- Четырнадцатого июня, примерно в семь тридцать вечера я зашел в винный магазин на Таганской улице, чтобы выпить, -- начинает Тобольцев заученно. -- Там ко мне привязался пожилой незнакомый человек, полный такой, в черном плаще. Из магазина он вышел вместе со мной и что-то все говорил, но я его не слушал. -- Он приостанавливается, обеспокоенный: -- Вы не пишете протокол?
      -- Успеется. Дальше?
      -- Гражданин, который привязался, мне надоел, и я старался от него отделаться. Тогда он стал мне грозить, вынул бумажник и совал мне под нос какие-то документы, вроде раньше он был начальник и прочее. Тогда я разозлился и ударил его. Он упал, а я ушел. Все... А он там же умер.
      -- С чего вы взяли?
      -- Потому что он умер.
      -- Место, где это произошло? -- резко спрашивает Знаменский, уже с внутренним ознобом.
      -- В Товарищеском переулке.
      Выключив диктофон, Знаменский звонит, представляется.
      -- Вечером четырнадцатого июня в Товарищеском переулке зарегистрировано нападение на мужчину?.. Да, жду.
      -- Вы мне что -- не верите?
      Знаменский не отвечает, прижимая трубку к уху. На том конце провода начинают зачитывать текст с карточки учета преступле­ний:
      "... обнаружен труп Киреева Д.Т., шестидесяти четырех лет. По заключению судмедэксперта, причиной смерти явился удар по голове, вызвавший разрыв сосудов в части мозга, пораженной недавно перенесенным Киреевым незначительным инсультом. Подозреваемый был задержан дружинниками при попытке огра­бить тело потерпевшего, однако..."
      Знаменский машинально записывает, переспрашивает:
      -- Когда?.. Его фамилия?.. И кто ведет дело?.. Ясно, спасибо.
      Потом долго смотрит на Тобольцева.
      -- Вы правы, тот человек умер.
      За время телефонного разговора Тобольцев снова ушел в себя.
      -- Не угадаешь, где она подстережет, стерва безносая, -- бормо­чет он.
      -- Слушайте, Тобольцев, откуда вся эта дичь? Пухнет, обраста­ет подробностями!
      -- Не обременяйте вы себя, Пал Палыч... Мне так и так хана.
      Знаменский снова включает диктофон и стремительно задает вопросы:
      -- Итак, он упал, а вы сразу ушли?
      -- Да.
      -- Тихо-мирно потопали себе дальше?
      -- Да. Такой вот подлец перед вами.
      -- А сегодня, одиннадцатого сентября, вдруг приспичило пока­яться?
      -- Я больше не мог. Мысль, что за мое преступление сидит невиновный...
      Знаменский перебивает:
      -- Да если вы сразу ушли, Василий Сергеич, откуда вам знать, что пристававший к вам человек умер, что кого-то арестовали!
      -- Да парень уже месяц со мной в камере.
      Знаменский поражен. Верить? Не верить? Нажимает кнопку вызова конвоира.
      -- Будьте добры, список содержащихся в тридцать первой камере.
      Дожидаясь списка, меряет шагами следственный кабинет.
      -- Бурное утро... Сюрприз за сюрпризом.
      -- Такая уж моя злая судьба, -- после долгой паузы шепчет Тобольцев.
      Возвращается конвоир. Да, задержанный по подозрению Холин сидит с Тобольцевым.
      -- Подследственного отправите отсюда в другую камеру.
      -- Переселяете меня?
      -- По одному делу вместе находиться нельзя.
      Тобольцев выпрямляется, вытягивается в струну. Вялости как не бывало.
      -- Разве Холина не выпустят? -- вскрикивает он. -- Как же это: я признался, а его не выпустят?
      Ни разу он при Пал Палыче не впадал в столь лихорадочное волнение.

x x x

      Слово в слово повторил Тобольцев свою историю и в присутст­вии следователя, ведшего дело Холина.
      И теперь Знаменский отправляется к коллеге с ответным визитом. Ноги несут его быстро, проезжую часть пересекают недисциплинированно, на красный свет. Вот и здание прокурату­ры. Вестибюль, лестница, коридор. Перед нужной дверью Зна­менский приостанавливается, делает официальное лицо.
      -- Здравствуйте.
      -- День добрый, Пал Палыч. Прошу.
      Холин, сидящий за приставным столиком, впивается в Пал Палыча глазами.
      -- В разговоре примет участие еще один сотрудник, -- говорит ему Панюков.
      Холин привстает и даже отвешивает Пал Палычу нечто вроде поклона.
      -- Пожалуйста... Очень приятно.
      -- За приятность не ручаюсь, -- осаживает Холина Панюков. -- Расскажите, что произошло четырнадцатого июня.
      -- Черный день в моей жизни, -- произносит Холин печально. -- Представьте: иду по улице, хороший вечер, хорошее настрое­ние, хорошая сигарета. -- Он обращается к Знаменскому, понимая, что сегодня рассказ адресован ему. -- Завернул в подворот­ню, чтобы бросить окурок, и вдруг вижу: кто-то лежит у стены...
      -- В первом варианте Холин заметил лежащего, проходя мимо по переулку. На месте проверили -- выяснилось, что заметить невозможно: темно. Теперь возникла деталь с подворотней и окурком.
      -- Да, сначала я упустил эту мелочь, -- Холин неприязненно покосился на Панюкова. -- Но о чем она говорит? Только о том, что у меня есть привычка не сорить на тротуаре. Воспитанный человек поймет. Рассказывать дальше?
      -- Да, конечно.
      -- Уже столько раз повторял, что заучил наизусть. Значит, я увидел, что лежит пожилой мужчина, а рядом валяется бумажник с документами. Я решил, что человеку плохо, подобрал бумаж­ник, чтобы не пропал, и хотел бежать за помощью. Но вдруг налетели два парня, дружинники, и схватили меня. Вот так я был задержан "на месте преступления".
      -- Гражданин Холин забыл добавить, что при появлении дру­жинников он бросил бумажник, а по дороге в милицию сбежал и два месяца скрывался, -- снова вмешивается Панюков.
      -- Неужели лучше, чтобы я удрал с бумажником? Зачем мне чужой бумажник? Я думаю, в подобной ситуации любой испугал­ся бы. Представьте, парни вообразили бог знает что, никаких объяснений не слушали, бумажник считали "железной уликой"!.. Я хотел переждать, пока утихнет шум. Я не думал, что все так серьезно! Ведь, когда я побежал, я не знал, что он мертвый! Я же не знал! Вы верите? -- взывает он к Знаменскому.
      Последние фразы прозвучали с неожиданной искренностью, и Знаменский кивает:
      -- Пожалуй, не знали.
      -- Наконец-то! Наконец нашелся человек, который способен поверить! Я догадываюсь, кто вы и почему пришли, и вы понима­ете, что я догадываюсь. Зачем притворяться, Пал Палыч? Позвольте вас так называть.
      -- Хорошо, не будем притворяться. Но я пришел не ради вас, а затем, чтобы понять поведение Тобольцева. Если вы согласитесь кое-что разъяснить.
      -- Собственно, я готов.
      -- Расскажите Пал Палычу, как развивались ваши отношения с Тобольцевым, -- говорит Панюков.
      -- Видите ли, началось случайно. Мне было очень тяжело в камере, а Тобольцев казался симпатичнее других, и я поделился с ним своей бедой. -- Холин излагает историю гладко, без запин­ки. -- Он выслушал, расспросил и вдруг замкнулся, помрачнел... И вот однажды мы остались одни, и он во всем признался. Я его умолял меня спасти. Вчера он наконец решился. Такое счастье! -- Холин потупляется, а следователи обмениваются быстрым взгля­дом.
      -- Когда Тобольцев вам признался, то как он изложил суть преступления? Постарайтесь как можно точнее. -- У Панюкова скучающий тон, но он готовит небольшой проверочный трюк.
      -- Четырнадцатого июня вечером Тобольцев зашел выпить в магазин на Таганской улице, -- уверенно чешет Холин. -- Там к нему привязался незнакомый человек, полный, в черном плаще, и позже в Товарищеском переулке у них вышла ссора...
      -- В черном плаще? -- перебивает Панюков. -- Помнится, он сказал в синем.
      -- В синем?.. -- на мгновение Холин теряется. -- Да нет же, в черном! Неужели он перепутал, подонок?! Маразматик!
      -- Не вам бранить Тобольцева, -- одергивает Панюков.
      -- По-вашему, должен благодарить? Он кого-то ухлопал, а я мучайся? Еще неизвестно, почему он тот бумажник не спер! Может, это я его спугнул!
      -- А в бумажнике были деньги?
      Холин разом остывает и вспоминает, что он порядочный и благовоспитанный.
      -- Откуда я знаю? Не имею привычки копаться в чужих вещах. Я хотел только человеку помочь, а вы...
      -- А я, -- ничего. Кстати, цвет плаща Тобольцев мог и перепу­тать. -- Следователь для виду заглядывает в папку. -- Э-э, да я сам перепутал. Действительно, черный плащ.
      -- Ох... -- облегченно выдыхает Холин.
      -- Испугались? Чего ж вам пугаться? Скажите, беседа с Тоболь­цевым состоялась утром, вечером? Давайте восстановим для Пал Палыча картину во времени и пространстве.
      -- Раз мы были вдвоем, то, очевидно, других вызвали на допрос. Значит, с утра или после обеда...
      -- Вы стояли? Сидели у стола?
      -- Вероятно, сидели...
      -- И с чего он начал?
      -- Собственно... вряд ли я вспомню.
      -- Хоть некоторые фразы должны всплыть, если вы сосредото­читесь.
      -- Н-нет. В тот момент я настолько разволновался, все смеша­лось. Очень жаль, раз вам это важно, -- он по-прежнему обраща­ется к Знаменскому, стараясь выдерживать доверительный тон.
      -- Число тоже не вспомните?
      -- Примерно с неделю назад. В камере дни так сливаются.
      -- Мы за эту неделю дважды встречались, Холин. Вы и не заикнулись о Тобольцеве!
      -- Вы не из тех, кто верит! -- огрызается Холин и снова "со всей душой" к Знаменскому: -- Я не располагал уликами, Пал Палыч! А Тобольцев колебался. Он должен был морально дозреть.
      Следователь холодно наблюдает эти заигрывания Холина.
      -- Удовлетворены, Пал Палыч?
      -- Есть маленькая неясность. -- Знаменский в свою очередь хочет прозондировать Холина.
      -- Прошу.
      -- Для безвинно арестованного, Холин, вы ведете себя на редкость спокойно. Месяц в заключении -- и ни жалоб, ни возму­щенных писем в разные инстанции. Между тем темперамента вы не лишены. Какое-то неестественное смирение...
      -- Справедливо замечено, -- поддерживает Панюков. -- Если вы действительно не виновны.
      -- То есть как, "если действительно"? -- жалобно и вместе раздраженно вскрикивает Холин. -- А признание Тобольцева? Почему "если"? Может, он не все сказал? Пал Палыч! Он сказал, что был пьяный?
      -- Да.
      -- Сказал, что ударил по голове?
      -- Да.
      -- И что Киреев как упал, так и не поднялся?
      -- Да.
      -- И после всего вы... -- оборачивается Холин к Панюкову, -- вы намекаете, будто это против меня, что я не жаловался?! Ловко повернули! Человек верит в советское правосудие, что оно спо­собно разобраться, а вы -- вон как! Теперь стану жаловаться, будьте покойны! Выгораживаете убийцу! Считаете, нашли нес­мышленыша? Я требую освобождения!
      Панюков выглядывает за дверь.
      -- Арестованный больше не нужен.
      -- Прощайте, Пал Палыч! -- драматически произносит Холин с порога.
      -- Ну-с, я видел вашего "претендента на убийство", вы -- моего. Как говорится, дистанция огромного размера. Холин -- сплош­ное самообожание, самомнение и самосохранение...
      -- Однако при нынешнем положении вещей... -- вздыхает Знаменский.
      -- Согласен, может вывернуться, -- мрачнеет и Панюков. -- Даже не уверен теперь, что добьюсь продления срока ареста. Ох уж этот Тобольцев! Фокусник...
      Панюкову вспоминается добрая и несчастная физиономия.
      А Знаменский размышляет о Вадиме Холине. Следователь обязан быть объективным. Но обязан и соображать, когда ему врут. Парень врет. Его угодливые интонации вдвойне противны потому, что фальшивы. В действительности я для него -- мили­цейский придурок, -- думает Пал Палыч. "Сплошное самообожа­ние и самомнение", как сказал Панюков. Кратко и верно. И объективно.

x x x

      С подобной характеристикой вполне согласился бы отец Вади­ма, если б вдруг решил открыть душу. Но этого он не делает никогда. И никому.
      Супруги Холины разительно не похожи друг на друга. Он -- высок, худ, замкнут и молчалив. По лицу трудно понять, какие чувства он испытывает, если испытывает вообще. Она -- неболь­шого росточка, кругленькая, румяная, говорливая. Любая эмоция сразу выплескивается наружу. Жизнь Холиной -- это дом, хозяй­ство и главное -- дети: двое сыновей, которых она страстно, безмерно любит.
      Старший, двадцатипятилетний Дмитрий, сидит за столом, отдавая должное материнской стряпне. А младший, ее малень­кий, ее Вадик, -- невыносимо даже подумать -- томится за решеткой!
      Сегодня впервые за долгие-долгие недели Холина утешена. В который раз уже перечитывает она какой-то рукописный листок. Ее немного выцветшие, но ясные глаза сияют, губы дрожат, и счастливая слезинка скатывается по щеке.
      -- Он снова будет дома, с нами! Ах, Митенька! Возблагодарим судьбу!
      -- Благодарить надо меня и Киру Михайловну.
      -- Кира Михайловна получила и еще получит, мне ничего не жалко! А для тебя награда -- само освобождение Вадика. Разве нет?
      -- Еще бы! Кому охота писать в анкете: "брат судим"?
      -- Митя, ты циник, -- ласково упрекает мать.
      -- Угу. А идеалист пальцем бы не шевельнул, чтобы расхлебы­вать вашу кашу.
      Она подсаживается к сыну и гладит его по плечу.
      -- Почему ты так говоришь: "вашу кашу"?
      -- А чью же? Если бы вы с ним поменьше нянчились...
      -- Вспомни, как часто мы бывали строги! -- перебивает мать.
      -- Ну да, ты прятала ботинки, когда он собирался на очередную пьянку. Но если братец влипал в историю, его вызволяли всеми средствами.
      -- Ах, Митя, о чем мы спорим? С тобой разве не нянчились? Нанимали репетиторов, устраивали в институт. Все твои покро­вители жуют папиными зубами.
      Холин-старший в это время укладывает в потрепанный чемо­данчик зубоврачебные инструменты и протезы. Руки двигаются автоматически, быстро и экономно. Захлопнув крышку, он выхо­дит в смежную комнату.
      -- Куда ты? -- удивляется мать.
      -- Примерить мост директору магазина "Ковры".
      -- И ты уйдешь сейчас, когда у нас такая радость?
      Отец молча направляется в переднюю.
      -- Подожди ликовать, -- замечает Дмитрий. -- Письмо получе­но не для того, чтобы перечитывать его на ночь. С ним надо идти в органы.
      Холина бежит за мужем.
      -- Отец, ты слышишь?
      Тот проводит расческой по жидким волосам и одевается.
      -- Отец, надо идти в органы!
      Холин разражается длиннейшей по его меркам речью:
      -- Хватит того, что я плачу. Мите нужна квартира -- плачу, у Вадика неприятности -- плачу. Зубными мостами, которые я сделал, я вымостил детям дорогу в жизнь. А уж куда они по ней придут, это... -- Он снимает дверную цепочку и отпирает серию замков.

x x x

      У Знаменского маленькое заседание: друзья прослушивают признание Тобольцева.
      -- ...Гражданин, который привязался, мне надоел, и я старался от него отделаться. Тогда он стал мне грозить, вынул бумажник и совал мне под нос какие-то документы: вроде раньше он был начальник и прочее. Тогда я разозлился и ударил его. Он упал, а я ушел. Все... А он там же умер.
      -- С чего вы взяли?
      -- Потому что он умер.
      Знаменский прерывает запись:
      -- Ну и дальше в том же роде.
      Томин разводит руками.
      -- "Что-то с памятью моей стало, то, что было не со мной, помню...". Вообще-то, среди уголовников оно не в диковинку. Какая-нибудь шестерка вешает на себя тяжеленный жернов, чтобы прикрыть туза. Но шестерке приказано и ей обещано.
      -- Саша, Холин для Тобольцева -- не туз.
      -- А что такое Холин?
      -- Пухленький, красивенький, наглый. Не слишком умен, но хитер бесспорно. Прямо кожей чувствует опасность. При всем том -- воспитанный мальчик, студент. Боюсь, нравится девушкам.
      Томин хмыкает.
      -- Сколько лет дочери Тобольцева?
      -- Семь, Саша.
      -- Какая версия рухнула! -- комментирует Кибрит.
      -- Смейся-смейся! Интересно, что ты предложишь?
      -- Совсем просто -- подкуп.
      -- Давайте обсудим, -- соглашается Знаменский. -- Тобольцев очень любит ребят, ценит свободу. За его провинности причита­ется два-три года. Ради денег принять чужой позор и большой срок?.. Да он и не корыстолюбив.
      -- А махинации с нарядами?
      -- Втянулся по слабодушию. Малосильная бригада села к концу месяца на мель, пришли женщины, ревут. Пожалел. Дальше -- больше. Разумеется, потом он имел и незаконную прогрессивку и прочее, но дышал не этим. Причина того, что с ним сейчас творится, спрятана глубоко...
      -- Между ним и Холимым должна существовать связь. Четкая и доказуемая! Иначе остается поверить, что их судьбы удивитель­но пересеклись над телом Киреева -- раз, в камере -- два. -- Томин увлекся: загадка всегда интересна. -- Вообще-то, поверить можно и в это, -- говорит он, оседлав стул. -- Тогда представим: на Тобольцева обрушился двойной удар. По его вине один чело­век умер, другой сел. И юный узник постоянно рядом, как живой укор. Следуют душевная борьба, отказы явиться на допрос и, наконец, решение покаяться.
      -- А в результате убийство с целью ограбления чрезвычайно удобно делится на двоих: одному -- случайное убийство, другому -- неверно истолкованная попытка помочь потерпевшему, -- протестующе доканчивает Знаменский.
      -- Ладно, Паша, ищем связь.
      -- Берешься?
      -- Что делать... Когда был убит Киреев?
      -- Четырнадцатого. Тобольцев арестован шестнадцатого.
      -- Очень хорошо. Кстати, на что Холин польстился?
      -- Киреев выиграл пятьсот рублей и прямиком из сберкассы забежал отметить. Продавщица помнит -- разменяла ему сотен­ную купюру. А, по словам кассирши сберкассы, возле Киреева крутился парень, похожий на Холина. Но на опознание она засмущалась: такой, говорит, молоденький, не возьму греха на душу...
      -- Ясно. Что-то наука примолкла. Начнешь по обыкновению прибедняться; ах, да что же я могу?
      -- А что я, по-твоему, могу? Работа проделана три месяца назад. Если следователь Холина не возражает, я бы поглядела протокол осмотра, экспертизы -- но только для очистки совести.
      -- Ну, а ты сам?
      -- Я, Саша, не буду лентяйничать за твоей широкой спиной. Намечена большая охота за мелкими подробностями.
      -- Разбежались.

x x x

      Знаменский бродит по двору, где произошло убийство, разгля­дывает окружающее. Подворотня. Здесь, у стены дома, лежало тело. Фотографии и план места происшествия позволяют точно восстановить картину. Только тогда здесь было темно и безлюд­но...
      Узким проходом двор соединяется с соседним. И в этом, сосед­нем, Знаменскому бросается в глаза шеренга мусорных баков. Он останавливается и долго созерцает их: похоже, зрелище доставля­ет ему удовольствие...

x x x

      Попасть на Петровку, 38 просто так нельзя. Но если бы Знамен­ский не разрешил выдать пропуск Ирине Семеновне Холиной (когда ему позвонили, что та уже минут двадцать плачет в проход­ной), она, кажется, проскребла бы дыру в стене голыми руками.
      Холина влетает с радостным, светлым лицом.
      -- Здравствуйте, Вы Павел Павлович, да? А я -- мать Вадика. Вот таким, в точности таким я вас и представляла! Разрешите присесть...
      -- Присаживайтесь. Но вы абсолютно не по адресу. Дело Холи­на веду не я.
      -- Когда речь идет о судьбе ребенка, мать не станет считаться с формальностями. Как мне было не прийти к человеку, от которо­го сейчас все зависит!
      -- От меня ровным счетом ничего не зависит. И в противопо­ложность вам я обязан считаться с формальностями.
      -- Но, Павел Павлович! Вообразите, что я бросилась бы вам в ноги прямо на улице?! Разве вы могли бы оттолкнуть меня? Забудьте, что мы на официальной почве. Я столько слышала о вашей отзывчивости...
      -- От кого же?
      -- Ах, достаточно взглянуть, чтобы убедиться: вы порядочный человек, выросли в приличной семье, и потому к вам обращаются словно к родному, вот как я. Нет-нет, не мешайте мне сказать правду. Вы честный, вы добрый, вы не отвернетесь от материнско­го горя!
      Знаменский согласился принять Холину, поддавшись импуль­су, в котором больше всего было, пожалуй, любопытства. Теперь сам не рад. Женщина заполняет комнату потоком взволнованных фраз, и выставить ее уже не так-то просто.
      -- Не знаю, чего вы ждали от меня с моими необычайными достоинствами, но я не имею права разрешить Холину даже внеочередную передачу.
      -- Как вы его... по фамилии... больно слышать. Если б только вы ближе знали Вадика! Конечно, это моя кровь, и я немного прис­трастна, но Вадик такой... такой... -- Она не находит достаточно красноречивых слов и вдруг выпаливает. -- Вы с ним похожи! Нет, серьезно, похожи!
      -- В ваших устах это, вероятно, комплимент...
      -- Еще бы!
      -- ...но мы нисколько не приблизились к цели вашего визита.
      -- Мне бы хотелось, чтобы вы поняли жизнь Вадика до того, как с ним случилось это несчастье.
      -- Убийство человека вы называете "несчастье с Вадиком"?
      -- Боже мой, Павел Павлович!.. Да ведь уже точно известно, что Вадик не убивал!
      -- А кто же?
      -- Разумеется, Тобольцев.
      До сих пор Знаменскому все казалось ясным: беззаветная, слепая родительская любовь, готовая горы свернуть ради "своей крови". Сколько их, таких отцов и матерей, которые месяцами, а то и годами высиживают в разных приемных и исступленно доби­ваются освобождения, оправдания, помилования...
      Но упоминание о Тобольцеве разом выводит Холину из разря­да просительниц и делает наступательной стороной.
      -- Откуда же это вам известно?
      -- Из его собственноручного письма!
      Она достает и протягивает Знаменскому письмо. Тот, все боль­ше хмурясь, читает. И если дотоле он вел разговор с сухой усмеш­кой, то теперь не на шутку озабочен, и болтовня Холиной приоб­ретает для него серьезный информационный интерес: послание это от Тобольцева.
      -- Как вы его получили?
      -- Вынула из почтового ящика.
      -- Когда?
      -- Позавчера утром.
      -- Позвольте взглянуть на конверт.
      -- Конверт?.. Конверт... -- она открывает сумочку, суетясь, что-то в ней перебирает, затем решительно щелкает замком. -- Я поищу дома... но вряд ли он сохранился...
      -- Он был надписан тем же почерком? -- Знаменский спраши­вает на всякий случай, уже поняв, что тут правды от Холиной не услышишь.
      -- Да... или нет... Я спрошу мужа, письмо вынимал он... А вы недоверчивы. Но нет-нет, таким и должен быть настоящий следо­ватель -- бдительным, проницательным! Вами невольно любу­ешься, Павел Павлович.
      Самое смешное, что свои дифирамбы Знаменскому она произ­носит искренне. Лишь бы он не задавал каверзных вопросов.
      -- Скажите, у вас есть мать?
      -- Есть.
      -- Громадный привет ей! Передайте, что она воспитала замеча­тельного сына! Уж я-то знаю, чего это стоит. Мы, например, не дали Вадику всего, что могли. В детстве, например, мы его, по-моему, недопитали.
      -- Недо... что?
      -- Недопитали. В смысле калорийности, витаминов. Ведь для растущего организма -- это все! Но Вадик рос не один. Митя, старший, то кончал десятилетку, то учился в институте, потом писал диплом, защищал, решалась будущая карьера. Нет-нет да и отрежешь кусочек пожирнее. А Вадика это ранило. Мы с мужем по старинке, не учитывая требований современной молодежи... словом, ограничивали Вадика. А на поверку вышло, что это его толкало... -- она запинается.
      -- На что?
      -- Ну... вынуждало занимать на стороне. А Вадик впечатли­тельный, нервный, ну просто как струна, как струна. Потому, я думаю, он и попал в эту глупую историю.
      -- Думаете, от нервов?.. На конверте был целиком проставлен ваш адрес? Или только фамилия?
      -- На конверте?.. Я спрошу мужа. Отчего вас интересует кон­верт? Ведь главное -- содержание, бесспорная вещественная улика!
      -- Кто вы по профессии?
      -- Я зубной врач, муж -- зубной техник. Ему шестьдесят семь, но он удивительный, просто удивительный труженик.
      -- Еще не на пенсии?
      -- Ах что вы, разве можно! Мы не мыслим себя без работы. Мой муж говорит: работа держит человека, как оглобли старую ло­шадь, убери оглобли -- лошадь упадет и не поднимется. Он замечательный мастер. Замечательный. С его протезами люди живут и умирают.
      -- Ирина Семеновна, объясните же наконец, каких результатов вы ждете от нашей беседы?
      -- Но... даже странно... я жду освобождения Вадика.
      -- Тут решает следователь Панюков.
      -- Однако вы должны передать Тобольцева в ведение Панюкову, и вот тогда уже... если мы правильно поняли в юридической консультации...
      -- Пока Тобольцев остается моим подследственным.
      -- Но это значит... Значит, его признание вас не убедило?!
      -- Всякое признание нуждается в проверке. Тобольцев не по­хож на убийцу.
      У Холиной перехватывает дыхание.
      -- Этот жулик и пьяница?! Он не похож, а мой сын похож?! Как вы можете говорить такое матери? Матери!!
      -- Вашего сына я не знаю.
      -- Но вы же видели Вадика! И я столько рассказала о нем, ответила на все интересующие вас вопросы!
      -- Мои вопросы были, скорее, данью вежливости, Ирина Семе­новна. Если бы я имел право допрашивать по-настоящему, я задал бы иные. К примеру, откуда вам известно, что я видел Холина? Почему вы поверили письму от человека, о существова­нии которого не должны были и слышать? Как успели собрать о нем сведения? Где в течение двух месяцев скрывался от следствия Вадим Холин?
      Ошеломленная и испуганная, женщина поднимается.
      -- Я вижу... вероятно, мне лучше уйти.
      -- Прошу пропуск, отмечу. Письмо вы оставляете?
      -- Нет...
      Она судорожно роется в сумочке и выкладывает на стол квадра­тик фотобумаги.
      -- Фотокопия? Даже это успели... Вы знаете, что у Тобольцева двое детей?
      -- И что же? -- с дрожью произносит Холина. -- Что?.. Пожер­твовать ради них собственным сыном? Отдать на заклание Вади­ка?! -- Она трепещет от жестокости Знаменского, от негодова­ния, от сдерживаемых слез.
      -- О-о, как я в вас обманулась! Вы неспособны понять материн­ское чувство!..

x x x

      Томин, как и обещал, ищет связь. Вот сейчас беседует с тещей Тобольцева. Открытая швейная машинка, остывший утюг, сме­танное детское платьице, брошенное на спинку стула, свидетель­ствует о том, что визита Томина не ждали. А выражение лица женщины -- о том, что визит вдобавок и тревожный и неприят­ный.
      -- Ты ко мне пришел не чай пить, -- волнуясь говорит она, -- пришел по своей работе. А работа твоя серьезная. Стало быть, чего-то ты у меня ищешь.
      -- Верно.
      -- Чего же? Когда следователь вызывал, я все понимала, про что разговор. А вот твои какие-то вопросы... Дело-то на Василия, почитай, кончилось? -- уже несколько лет как перебралась она в город присматривать за внучатами, но говор выдает деревенскую жительницу.
      -- Практически, кончилось.
      -- И он ничего не таил, за чужой спиной не прятался?
      -- Нет.
      -- Ну раз честно повинился и все уж за ним записано, чего еще надобно? Чего ты пытаешь, с кем он водил компанию и прочее подобное?
      Томин обходит стол, стоящий посреди комнаты. Вокруг полуза­бытый "догарнитурный" уют... Томин вздыхает.
      -- Ваш зять, Прасковья Андреевна, последнее время начал вести себя несколько... неожиданно. Вдруг что-то его словно подкосило.
      -- Батюшки, али приболел? То-то он и с лица спал и голос будто чужой...
      -- На здоровье не жалуется. А вот не случилось ли на воле чего такого, что ему уже и жизнь не мила?
      Прасковья Андреевна внезапно улыбается.
      -- Это надо, чтобы мы с ребятами в одночасье перемерли, Василий -- мужик легкий, сроду не задумывается.
      -- На свидании он никому ничего не просил передать? Родным, друзьям?
      -- Никому ничего. Да и родни-то, почитай, нету.
      -- А Холины вам кем доводятся?
      -- Не слыхала про таких.
      -- Может, кто по службе? Или друзья вашей дочери?
      -- Сроду не слыхала. А памятью бог не обидел. Спроси, какая погода прошлым годом на Покров стояла, -- и то скажу!
      -- Замечательное качество... Прасковья Андреевна, буду отк­ровенен. После свидания ваш зять сообщил о себе новые факты, которые следствие вынуждено учитывать.
      -- Новые факты? Хуже прежних?
      -- Увы.
      -- И что же... могут срок набавить?
      -- Могут.
      -- Господи, да как же я с детьми?.. Ведь ему срок -- и мне срок! Три года я себе назначила... Три года, бог даст, вытяну... а коли больше... Батюшки мои, батюшки!
      -- Прасковья Андреевна, ваши показания могут...
      -- Нет уж! Я теперь и совру, -- недорого возьму.
      -- Врать вы не умеете.
      -- Соврала бы, коли догадаться, что ему на пользу. Только навряд догадаюсь. А значит, мое дело молчать.
      -- О чем молчать? Вы могли бы разве сказать что-то дурное?
      -- Про Васю? Даже ни словечка! И ко мне -- ровно к матери, и отец -- каких поискать! Раньше, верно, выпивал. Людмила и причину развода написала, что, мол, пьющий. Ну потом как бритвой отрезало. В субботу грамм двести -- больше ни-ни. Сер­дечную ответственность за ребят имел... Ты его, конечно, за преступника считаешь, а, по моему разумению, сел Вася за бумаж­ки. Этих бумажек расплодилось, что клопов, и в каждой подвох, ее и так и эдак повернуть можно. Вот и повернули... Засадите Васи­лия надолго -- что нам тогда?
      -- Да не хотим мы его на долгий срок засаживать, за то и бьемся!
      -- При твоей должности резону нет за Василия биться.
      -- Есть резон биться, Прасковья Андреевна, и, надеюсь, добь­емся. Но для этого нужна вся правда... Я дам вам честное слово, -- помолчав, говорит Томин. -- И вы мне поверите. И ради зятя, ради детей скажете то, чего не договорили... когда рассказывали о свидании.
      Женщина вздрагивает и в замешательстве тычется по комнате -- тут поправит, там подвинет... Наконец опускается на продав­ленный диван, обнаруживает в руке скомканное платьице, разг­лаживает на коленях. И глядит на Томина испытующе и сурово.
      -- Ну, смотри. Иначе ты -- не человек, так и знай на всю жизнь!.. На работе Васю сильно любили. Он много кому, бывало, помогал. И решили люди тоже помочь в беде. Собрали на детей вроде как складчину. Большие деньги. Четыре тысячи рублей. Я до них пока не касаюсь. И вещи Васины, которые велел продать, не трогаю. Пенсию носят, а еще с прошлого месяца хожу в семью по соседству -- подрабатываю. Обед готовлю, приберу, куплю чего. Так что ребята сыты, в милостыне не нуждаюсь. И думала я деньги вернуть.
      -- Кому?
      -- Да тем, которые собрали. Сказала Васе, а он говорит: бери, мать, это дело моей совести. Тогда я взяла.
      Томин подсаживается на диван. Все. Больше ей скрывать нече­го. Надо из этого выжимать максимум.
      -- Вы зятю сумму назвали?
      -- Само собой.
      -- Удивился?
      -- Вроде бы и нет, -- женщина озадачена.
      -- Обрадовался?
      -- Тоже вроде не очень...
      -- Но, Прасковья Андреевна, кто же передал вам деньги?
      -- Перевод пришел по почте. А раньше женщина позвонила: от сочувствующих, дескать, сослуживцев. И все.
      -- У вас сохранился корешок перевода?
      Женщина отворачивает накидку на комоде -- под накидкой разные памятные бумажки и среди них -- почтовый бланк.
      -- Бери... Навел ты на меня сомнение.
      -- Не говорите о своем сомнении никому. И обо мне тоже ни другу, ни врагу, понимаете? Это важно. -- Он вырывает листок из блокнота. -- Мой телефон. Если хоть соринка новая -- немедлен­но звоните!
      Женщина сует бумажку с номером туда же, под накидку. Томин встает и делает вид, что готов уйти, но приостанавливается.
      -- Проверю напоследок вашу память. Чем занимался Тобольцев накануне ареста?
      -- А ничем, -- печально отвечает Прасковья Андреевна. -- Три дня безвылазно дома сидел... Нет, вру, в воскресенье водил ребят в кино. Приключения этих... непобедимых... то ли неукротимых...
      -- Неуловимых?
      -- Вот-вот. В понедельник даже на работу не пошел, отгул, говорит. Со стиркой мне подсобил, рыбу чистил. Не знал, чем угодить напоследок, сердешный... А во вторник его забрали. Шестнадцатого числа.
      -- Но четырнадцатого, в субботу, он с кем-то выпивал, верно?
      -- С кем же было пить, если из дому ни ногой? С ребятами, что ли? Нет, те дни он в рот не брал.

x x x

      Знаменский и Холин появляются в проходной Бутырки почти одновременно. Пал Палыч входит с улицы, а из внутренних две­рей конвоир выпускает возбужденного Холина.
      -- Премного благодарен, товарищ сержант, дальнейшее сопро­вождение излишне. -- Тут Холин замечает Знаменского. -- О-о, товарищ следователь? Вы сюда? А я отсюда.
      -- Вижу.
      -- И не рады, да? А вы закройте на меня глаза!
      Хлопает наружная дверь, врывается Холина с букетом.
      -- Вадик! Сыночек!.. Ах, как мило -- Павел Павлович тоже тебя встречает!
      "Как мило, как мило, как мило..." -- звучит в ушах Знаменско­го, пока он идет долгими, тоскливыми тюремными коридорами. Ему навстречу с противоположной стороны ведут на допрос То­больцева...
      В следственном кабинете не разгуляешься: шагов пять в длину, четыре в ширину. Но сегодня знакомая дежурная, оценив расст­роенную физиономию Пал Палыча, дала ему кабинет особый -- таких у нее всего два-три, для "парадных", что называется, случа­ев. Здесь просторно, и можно вышагивать туда-сюда, что Знамен­ский и делает, то удаляясь от Тобольцева, то приближаясь, то оказываясь у него за спиной. И это кружение поневоле заставляет Тобольцева следить за Пал Палычем и оборачиваться на голос.
      -- Имеются две психологические загадки, -- говорит Знаменс­кий на ходу. -- Номер первый. Человек после мучительных коле­баний сознался в преступлении. Он обязательно скидывает с себя долю тяжести. А вам, я смотрю, ничуть не полегчало.
      Тобольцев молчит.
      -- Номер второй. Ни разу вы не поинтересовались, что же мне за это будет? Хотя по поводу приписок срок волновал вас чрезвы­чайно. Молчите. Собственная судьба вам безразлична... Тогда порадуйтесь за Холина.
      -- Отпустили?
      -- Отпустили. Свеженький, побритый. Мамаша встретила с цветами... Не наблюдаю восторга.
      -- Злитесь вы нынче.
      -- Злюсь. Состоялся ошеломляющий разговор, и оба собесед­ника -- и вы и Холин -- дружно забыли, как он состоялся!.. Ладно, давайте работать. -- Он мимоходом включает диктофон: -- В магазине на Таганке было много народу?
      -- Обыкновенно.
      -- Пиво было?
      -- Не знаю, при мне не спрашивали.
      -- Никто не спрашивал пива?!
      -- Откуда оно вечером, Пал Палыч?
      -- Пол-очка в вашу пользу. Вернее, в пользу Холина.
      Знаменский поворачивается к столу и быстро раскладывает веером несколько фотографий.
      -- Прошу поближе. Который из них Киреев?
      -- Не вспомню... -- мается Тобольцев.
      -- Ох, Василий Сергеич, туго вам придется на суде!
      -- Нет, Пал Палыч, мне уже будет все равно, -- произносит Тобольцев вдруг совершенно безмятежно.
      "Почему?!" -- просится у Знаменского с языка. Но он не произносит этого вслух. Если прозвучала не пустая фраза, если вырвалось что-то подспудное, Тобольцев уклонится от ответа и все.
      -- Мать Холина нанесла мне визит, -- сообщает Пал Палыч в затылок Тобольцеву.
      Тобольцев живо оглядывается.
      -- Да?
      -- Да, представьте. Ругала вас пьяницей и жуликом.
      -- А!.. -- отмахивается Тобольцев.
      -- Подарила копию трогательного письма: "Глубоко раскаива­юсь в своем ужасном поступке... не сплю ночей... обещаю загла­дить перед вами..." Слеза прошибает.
      -- Считал долгом попросить прощения.
      -- Логичней бы у семьи Киреева, не находите?
      Тобольцев растерянно моргает и морщится. Знаменский прав.
      -- Там оплакивают мужа, отца, деда троих внуков... Как вы переслали письмо, минуя администрацию?
      -- Пал Палыч, лишнего врать не хочется, а если правду, то поврежу человеку, который ни при чем... А какая она -- мать Холина?
      -- Его мать? -- Знаменский удивлен.
      -- Ну да. Любит его?
      -- До полной бессознательности. Чтобы накормить своего волчонка, не жаль чужих ягнят.
      -- Ага, это хорошо.
      -- Хорошо?!
      -- А что ж? Я ради своих тоже готов в лепешку. Ради ребят не грех...
      Знаменский останавливается против него и спрашивает в лоб:
      -- Что за история со складчиной в их пользу?
      -- Теща проболталась? -- дрогнув, картавит Тобольцев.
      -- Поскольку идет допрос, ваша функция -- отвечать.
      -- Понял, куда клоните... Кто же я есть в ваших глазах? Что я, по-вашему, продал?! У меня дети растут, им отец нужен. Какие деньги отца заменят?.. Да если б возможность вырваться... какие тут деньги... да я бы... я бы стены разнес! Но судьба заставляет... Надо.
      -- Тот же старый добрый вариант: "заела совесть"?
      -- Заела совесть.
      -- И гложет раскаяние?
      -- Гложет, -- упрямо повторяет Тобольцев.
      -- И убитый Киреев в глазах стоит?
      -- И стоит!
      Знаменский не напоминает про неопознанную фотографию. Его устраивает как раз та точка, к которой он подвел Тобольцева.

x x x

      К подворотне в Товарищеском переулке подъезжает милицей­ский микроавтобус. Из него выходят Знаменский, Панюков, Тобольцев, трое конвойных, фотограф, сотрудник с магнитофо­ном, понятые.
      -- Сейчас, Василий Сергеич, проверим, что у вас в глазах стоит, -- весело говорит Знаменский.
      Все входят в подворотню. Тут тон Знаменского делается казен­ным: началась официальная процедура, следственный экспери­мент.
      -- Будьте добры, Тобольцев, укажите место, где, по вашим словам, вы совершили убийство.
      Тобольцев осматривается, как бы сверяясь с внутренним пла­ном. Арочная подворотня выводит в небольшой дворик. Справа и слева от подворотни -- две двери, перед ними ступеньки, над ступеньками двускатные навесы, крытые железом, -- бывший "собственный дом, вход со двора".
      Между сумрачной пещерой подворотни и одной из дверей перпендикулярно к стене в две шеренги выстроены шесть мусорных баков -- те самые, которыми в соседнем дворе прошлый раз любовался Знаменский.
      -- Вон там, у подъезда, -- говорит Тобольцев.
      -- Подойдите ближе. И понятых прошу. Где упал Киреев?
      Тобольцев огибает мусорные баки, не обращая на них внима­ния.
      -- Тут вот... слева от дверей.
      -- И как лежало тело?
      Тобольцев неопределенно поводит рукой.
      -- Поточнее, пожалуйста. Куда головой? На спине, на боку?
      -- Лицом вниз.
      -- Параллельно стене или под углом?
      -- Нетрезвый я был... Кажется, вот так.
      Он очерчивает над землей силуэт. Знаменский и следователь Панюков переглядываются.
      -- А место происшествия имеет прежний вид? -- продолжает Знаменский. -- Чего-нибудь не хватает? Что-то лишнее?
      Тобольцев растерянно переступает с ноги на ногу.
      -- Я правильно показал, где лежал-то он?
      -- Не совсем. Кроме того, тут кое-что нарочно изменено, чего не заметить нельзя.
      Тобольцев вскидывает на Знаменского печальные карие глаза:
      -- Эх, Пал Палыч, напрасно вы...

x x x

      Пользуясь записной книжкой, ластиком и карандашом, Зна­менский изображает для Кибрит картину места происшествия.
      -- Подворотня. Стена дома. Дверь. Мусорные баки мы постави­ли вот так. Их приходится огибать по дороге к подъезду.
      -- Очень хорошо!
      -- Хорошо, да не совсем. Сегодня получаю от Тобольцева письменное заявление...
      Входит Томин.
      -- Привет, Саша, как раз вовремя. Тобольцев сумел связаться с Холиным. Теперь он припомнил, что баков раньше не было!
      -- Связь у меня в кармане! -- Томин усмехается, довольный произведенным эффектом. -- Но прежде вынужден огорчить -- при всех твоих симпатиях к Тобольцеву он вульгарно куплен! Складчина -- выдумка, опросил сослуживцев и ручаюсь.
      -- Между прочим, вариант с подкупом выдвинула я! -- вворачи­вает Кибрит. -- Только Пал Палыч отверг.
      -- И продолжаю отвергать. Давай связь!
      -- Паша, ты непрошибаем. -- Сдвинув в сторону построение Знаменского из ластика и карандашей, Томин разворачивает свои заметки. -- Круг знакомых Тобольцева. Круг друзей-прияте­лей Холиных. Одну фамилию обнаруживаем в обоих списках.
      -- Грибеник Кира Михайловна, -- читает Знаменский.
      -- Да, гражданка Грибеник. Отбывает срок, работая в медчасти Бутырки. В прошлом -- комбинации с бюллетенями. А ее муж -- сослуживец Дмитрия Холина, старшего брата.
      -- Шурик, умница...
      -- Погоди, Зинаида, сольный номер инспектора Томина не кончен. -- Он достает новый листок. -- Это график посещений Тобольцевым врача, а это даты, когда Грибеник имела свидание с мужем. Что-нибудь просвечивает?
      Знаменский подсчитывает в уме.
      -- Ярким светом! Саша, ты своротил гору!
      -- Еще бы! Но предстоит еще покрутиться в медчасти. Поедем вместе?
      -- Поехали. Возьму Тобольцева в оборот.
      Повеселевший Знаменский открывает сейф, чтобы убрать папки, но спохватывается:
      -- Да, Зина, ведь ты с чем-то пришла!
      -- Это по поводу следов крови. Я выписала из протокола осмотра. Видишь -- форма капель, высота падения, дорожка брызг... а тут снова... По пути прочтешь и разберешься.

x x x

      На сей раз кабинет обычный, следователь с допрашиваемым сидят друг против друга как пришитые.
      -- И не надоело со мной возиться, Пал Палыч? -- безучастно спрашивает Тобольцев.
      -- Надоело. Сегодня решил твердо: я не я, но докажу, что ваша история -- чистейший самооговор!
      -- Я буду стоять на своем.
      -- Не устоите, Василий Сергеич. Начнем с картины преступле­ния. Вы ударили. Он упал. Вы ушли. Так?
      -- Так.
      -- А вот и не так! У меня в руках копия документа, которого Холин, по счастью, не видел. Беднягу Киреева сначала, оказыва­ется, били в подворотне. Он, вероятно, упал на колени -- кровь капала с небольшой высоты. Затем тянется редкая цепочка ка­пель к подъезду -- человек вскочил и пытался убежать. Его настигли и добили. И все это сделали вы? С досады, что привязал­ся безобидный старик?
      От сознания, что все рушится, Тобольцев вскипает:
      -- А если я хотел его убить?.. Да вот, хотел!.. Понимал, что сегодня-завтра арестуют, все вокруг ненавидел!
      -- Полно, Василий Сергеич, Вы же дома сидели. Возились с ребятами, помогали теще стирать. Не выпивали. Никуда не выхо­дили. Это называется алиби. Прошу -- показания Прасковьи Андреевны.
      Тобольцев берет протокол, читает, закусив губу, шепчет:
      -- Она меня выгораживает.
      -- Да откуда ей знать, что нам важно ваше поведение четырнад­цатого июня?
      -- Могла напутать... -- Он хватается за последнюю надежду. -- И я мог напутать. Ошибся же про мусорные баки! Вспомнил -- поправился!
      -- Потому что держали связь с Холиным. Через Киру Михай­ловну. -- Знаменский невольно улыбается, видя глубокую расте­рянность Тобольцева. -- После выезда в Товарищеский переулок немедленно побежали в медчасть -- зуб заболел. Ну и, естествен­но, "вспомнили" и поправились... Все, Василий Сергеевич. Вам остается только объяснить, ради чего вы рвались в убийцы. Ни один суд не признает вас виновным!
      -- Суд? -- горько хмыкает Тобольцев. -- До суда, Пал Палыч, дожить надо...
      -- Что за настроение?
      Тобольцев роняет голову на руки. Больше у него нет сил таить­ся. Он рассказывает, что с ним случилось -- рассказывает взахлеб, с подробностями, крепко впечатавшимися в память.
      А случилось вот что. Недели две назад вызвали его в медсан­часть на осмотр: можно ли разрешить прогулки (добаливал анги­ной).
      В коридоре ожидали еще несколько арестованных. Кира Ми­хайловна, сестра, сидя за столиком возле стеллажа с историями болезни, распределяла кого к какому врачу. С зеками держалась участливо, душевно. Сама в аккуратном халатике, приятная такая женщина. Тобольцев, грешным делом, засмотрелся и не против был, что сестра очереди не соблюдала -- всех вперед него выклик­нула.
      Оставшись с Тобольцевым наедине, она медлила и вроде бы смущалась. Потом вдруг ласково спрашивает:
      -- Что у вас... с горлом?
      -- Застудил немножко. Курил в форточку.
      -- Такой молодой! -- "нечаянно" вырывается у Грибеник.
      Тобольцев понимает ее внимание по-своему:
      -- Не старый, конечно. Хотя -- двое ребят.
      -- И дети есть!.. -- ахает женщина.
      -- А что?
      -- Нет-нет, ничего... Извините... Вот порошки, принимайте по одному на ночь. Когда боли резко усилятся, придется увеличить дозу.
      -- У меня что-нибудь нашли?.. Доктор что-то сказал не по-русски...
      -- Дайте я сама прощупаю. Сглотните. Да-а... Под мышку не отдает?
      -- С какой стати -- под мышку?
      -- В подобных случаях бывает... Я ведь врач-онколог, это по опухолям. Хороший специалист.
      -- И что же со мной?
      Грибеник "спохватывается" и говорит наигранно-бодрым то­ном:
      -- Поболит -- пройдет.
      -- Вы скрываете...
      -- Ах, дернуло же меня!..
      -- Что-то серьезное?
      -- Я не имею права, Тобольцев!
      -- Опухоль, да?.. Неужели рак?!
      Грибеник горестно молчит.
      -- Операция?
      -- Вы толкаете меня на служебное преступление. Но я не в силах обманывать... Эту форму пока лечить не умеют.
      Тобольцев отшатывается и что-то беззвучно шепчет. Он прик­ладывает ладонь к горлу, сглатывает, прислушивается к ощуще­нию.
      -- Но... я нормально себя чувствую...
      -- Вот и чудесно! И забудьте все, что я сказала! -- снова подчеркнуто бодро советует Грибеник.
      -- Никакой надежды?.. -- Тобольцева начинает бить дрожь. -- И сколько же я?..
      -- Не могу... не поворачивается язык.
      -- Очень вас прошу!.. Надо хоть как-то подготовиться...
      -- Месяц-два -- предел. Такая форма, что под конец будет, как взрыв... бедный вы, бедный... Если надо что-то передать близким, я для вас рискну -- и погладила по плечу...
      -- Вот так в пять минут жизнь рухнула! -- убивается теперь Тобольцев в следственном кабинете.
      Сведя брови, Знаменский пишет несколько фраз, вызывает конвоира и передает ему записку со словами: "Майору Томину".
      -- Ну вот, я силком вырвал правду у нее. Вы -- силком у меня. Что толку?..
      -- Очень болит, Василий Сергеич?
      Тобольцев осторожно поводит шеей.
      -- Пока терпимо.
      -- Она могла ошибиться.
      -- Она же не от себя только -- прочла в истории болезни. Это все пройдено: перестрадал, смирился... Холин, конечно, погань, но если рассудить, что я ему продал? Два месяца за решеткой, никому не нужных. Восемь тысяч посулили. Четыре вперед, четы­ре после. Семье без отца ой как пригодятся! А моих забот -- запомнить, где и кого стукнул. Да перед вами стыд стерпеть.
      -- До суда дотянуть не надеялись?
      -- Ни в коем случае -- детям такое пятно!.. Хотели вы добра, Пал Палыч, а последнее утешение отняли. Далась вам эта правда!
      Входит Томин, держа историю болезни, здоровается с Тобольцевым, тот не отвечает.
      Знаменский раскрывает тонкую медицинскую папочку. В ней две-три записи на одной странице. Прочтя их, Пал Палыч обме­нивается с Томиным понимающим, облегченным взглядом.
      -- Введите, -- говорит Томин в коридор.
      Конвоир впускает Грибеник.
      -- С этой женщиной вы беседовали в медчасти?
      -- Она не виновата. Она меня пожалела и помогла...
      -- Погодите с рыцарскими порывами. Вам известен человек, который вам благодарен, гражданка Грибеник?
      -- Похоже, один из наших арестантов.
      -- Ваша медицинская специальность?
      Грибеник молчит.
      -- Забывчивы женщины, беда! -- вмешивается Томин. -- Не по опухолям она. Окулист у нас Кира Михайловна. По глазным болезням.
      -- Горло не меньше болит, Василий Сергеич? -- спрашивает Знаменский.
      Тобольцев машинально щупает горло и сплевывает, неотрывно глядя на Грибеник.
      -- Зачем вы сказали Тобольцеву, что у него злокачественная опухоль?
      -- Может быть, мне показалось... там написано по-латыни... в истории болезни.
      -- Будьте добры, пальчиком: где тут по-латыни или по-англий­ски, по-испански, по-марсиански написано "рак"?
      Грибеник отворачивается от папки.
      -- Вы поняли, Василий Сергеич?
      -- Нет, я не... Невозможно же... Да как же так?!
      -- Грибеник -- добрая знакомая Холиных.
      Тобольцев вскакивает как подброшенный, беспорядочно ме­чутся руки, душат бессвязные слова:
      -- Ты!.. Заживо похоронила... Гадина ты подлая... подлая. Тебе бы, как мне...
      Захлебываясь слезами, он странно топчется и шатается, словно пьяный в гололед.
      -- Неужели жить буду?.. Буду жить...
      -- Гражданка Грибеник, вы когда-нибудь слышали слово "со­весть"?
      -- Это понятие не юридическое, -- она смотрит на Знаменско­го вызывающе.
      -- Давайте о юридических понятиях. Вам оставалось по старому делу...
      -- Пять месяцев, -- подсказывает Томин.
      -- А нового не будет. Нет статьи. Я ведь тут не врач, а так, на побегушках. Мало ли что сболтнешь в коридоре?
      -- Номер не пройдет. Вы участвовали в организации двух прес­туплений: укрывательство убийцы и самооговор невинного чело­века!
      -- Ничего я не организовывала... Не докажете!
      Слово берет Томин.
      -- Кира Михайловна, вы самонадеянны. О вашем знакомстве с семьей Холиных людям известно. Обман Тобольцева очевиден. Если добавить оригинальную деталь, что последнее время на свидания с вами приходит не муж, а Дмитрий Холин, то, пожалуй, для начала довольно. А дальше еще поработаем.
      Грибеник начинает всхлипывать.
      Томин подходит к Знаменскому, который отвернулся к зареше­ченному окну, тихонько спрашивает:
      -- Паша, ты что? Тобольцев плачет с радости, Грибеник со страху, а ты-то что невесел?
      -- Да знаешь, ненавижу, когда приходится ненавидеть!..

x x x

      В квартире Холиных семья за ужином.
      -- Кушай, Вадик, кушай, ты так осунулся, -- приговаривает счастливая мать.
      -- По-моему, мы больше осунулись, пока он сидел... -- замечает старший брат. -- Иди же, папа!
      -- Сейчас, -- тот в соседней комнате возится с протезами.
      -- А можно не стучать челюстями, когда люди едят? -- обора­чивается к нему Вадим.
      -- Он у себя в камере привык к тишине! -- качает головой отец.
      -- Вадик, нехорошо, -- на мягких тонах журит мать. -- Папа для вас всю жизнь, не разгибая спины...
      -- Оставь его, он глуп, -- бормочет отец, садясь за стол.
      Некоторое время все едят в молчании. Но вот Вадим отодвига­ет тарелку и поднимается.
      -- Куда? -- настораживается отец.
      -- Прогуляться-проветриться.
      -- Твои прогулки слишком дорого обходятся семье.
      -- Мама, он спятил! Он хочет снова запереть меня в четырех стенах!
      -- Сядь, говорю тебе! И затихни до суда. Еще неизвестно, чем все кончится, -- поддерживает отца Дмитрий.
      -- Митя, но Вадик столько перестрадал, -- робко вступается мать. -- Иногда ему все-таки нужно развлечься?
      -- Он не умеет развлекаться прилично, мама.
      -- Ах, Вадим, Митя по-своему прав. Он опытней, прислушивай­ся к мнению брата. Митя все имеет, добился хорошей должности и пожинает плоды...
      -- Доби-ился! Без вас он заведовал бы в бане мочалками!
      -- А где бы ты был без родителей?
      -- Между прочим, в институт я прекрасно поступил сам!
      -- Мальчики, мальчики, перестаньте ссориться! -- страдает мать. -- Вадик, ведь разговор только о том, чтобы ты немножко потерпел.
      -- А я не могу терпеть. Организм не позволяет. Я не желаю пожинать плоды, когда на макушке засветит плешь!
      -- Он глуп, -- повторяет отец, который один еще продолжает жевать.
      -- Зачем ты так, Вадик? Ведь ты всех нас любишь! -- Мать пытается обнять его. Вадим увертывается.
      -- Люблю? Да чем вечно клянчить у вас то трояк, то сотнягу, лучше пойти и трахнуть кого-нибудь по башке!
      -- Вадик, мы никогда ничего для тебя не жалели! -- скорбно восклицает мать.
      -- Да, кое-что я получал. Периодически. Но когда мне нужно было позарез, вы в воспитательных целях показывали мне кукиш.
      -- Заткнись! -- обрывает Дмитрий. -- Не хватает обвинять мать с отцом! Ты хоть представляешь, во сколько обошлось тебя выта­щить? А еще во сколько обойдется!
      -- Отдайте половину этого мне, и я внесу гениальное рацпред­ложение.
      -- Какое?
      -- С Тобольцева довольно. Купите против него свидетеля. Очевидца и дешевле и надежней.
      -- Откуда же очевидец? -- изумляется мать. -- Митя?
      Митя задумывается.
      -- Вообще-то... найти, пожалуй, можно.
      -- Отец, ты слышишь?
      -- Оставьте меня.
      -- Но как умный человек...
      -- Я не умный человек. Я не имею на это времени -- я делаю зубы. Кому вставить? Пожалуйста, хоть в три ряда, как у акулы. Дальше меня не касается.
      -- Не сердись, семье нужен твой совет.
      -- Сколько с меня причитается за право спокойно жить в своем доме?! -- Он встает, уходит в свою комнату, и слышно, как запирает дверь.
      Пока Холина провожает его взглядом, Вадим быстро выпивает рюмку коньяку и выскакивает в переднюю, закусывая пирожком. Дмитрий направляется следом. Вадим уже кинул на руку пальто, брат преграждает ему дорогу. Кажется, они готовы подраться. И тут раздается звонок в дверь. На площадке стоят Томин и два милиционера.
      -- Добрый вечер, -- говорит Томин.
      -- Здрасьте, -- автоматически откликается Дмитрий и пятится.
      Вадим застывает с недоеденным пирожком.
      -- Вадим Холин?
      -- Д-да...
      -- Старший инспектор уголовного розыска Томин.
      Пятясь, Дмитрий кричит:
      -- Мама, к вам пришли!
      Кругленькой, растревоженной наседкой выбегает мать.
      -- Вадик, что такое? Кто вы? В чем дело?! -- налетает она на Томина.
      Вадим на мгновение приободряется:
      -- Да, собственно, в чем дело?
      -- О вас, Вадим, тюрьма плачет, -- доверительно сообщает Томин. -- В три ручья.
      -- Опять?! -- Глаза Холиной мечут голубые молнии. -- Это провокация! Вам здесь нечего делать! Мы будем немедленно жаловаться прокурору!
      -- Именно он подписал постановление на арест. Я только выполняю его поручение.
      -- Вадик, не бойся!.. Не волнуйся... Мы все сделаем! Я послед­нюю рубашку!.. Митя!.. Отец!..
      Но Митя скрылся в комнате, и отец не отзывается.
      -- Вадик, мальчик мой! Мы спасем тебя! Любой ценой. Любой ценой!

x x x

      Холина потом часами толклась в районной прокуратуре, в городской, в судах всех инстанций, в приемных мыслимого и немыслимого начальства. Она нанимала адвокатов, писала бесконечные кассации, жалобы и прошения; из года в год слала посыл­ки по далекому северному адресу; она поседела и сморщилась. Она перенесет все и останется любящей матерью.
      Осуждать? Крутить пальцем у виска? Или снять шляпу перед такой верностью чувства?


      2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского