Николай Иванов. Спецназ, который не вернется
страница №6
...Заремба приказалводителю:
— Трогаем.
Глава 11. "Шерше ля фам"
В новый кабинет своего бывшего шефа Вениамин Витальевич входил не без
любопытства, перемежающегося, однако, с робостью. Хотелось, конечно, никоим
образом больше не касаться подобных друзей-начальников, но старые дела и
новые деньги связывали, оказывается, покрепче дружеских или служебных уз.
— С вашего позволения.
— Входи, входи.
Шеф сидел за элегантным полукруглым столом уверенно и привычно, будто
проработал в этом кресле и с компьютерами всю предыдущую жизнь. На новеньких
папках, лежавших на краю стола, золотом вытиснены его имя и название новой
должности, гора бумаг на подпись. Как всегда, идеально чистая пепельница. На
этот раз, правда, из малахита. Конечно же, неизменный кофейный уголок на
фоне фотообоев с березовой рощей. Шторы-жалюзи. Ничего дубового и
массивного, а поди ж ты, все равно впечатляет.
Кремль из окна не виден, но ведь кукловоды дергают свои ниточки только
из темноты или из-за ширмы.
— Ты знаешь, можно жить и здесь. Не говоря о том, что чувствуешь себя
гораздо спокойнее,-- первым делом поделился открытием шеф.
Неужели это он еще вчера был похож на треснувший, с обвалившейся
краской, деформированный памятник? За ночь кто-то искусный вылепил точную
копию первого монумента — из свежего материала, без единой зазубрины,
окалины, скола. На новом месте ему сиделось намного уютнее, он больше
гармонировал с интерьером, а искусная рука мастера сумела нанести и новые
оттенки на выражение лица. А точнее, убрала старые — настороженность,
подозрительность, усталость. Да и что говорить, если с порога он завел речь
не о работе и чеченских делах, а о себе! Это ли не показатель благополучия?
"Я тоже так хочу",-- неожиданно признался себе Вениамин Витальевич, хотя
предложи хозяин перейти к нему на работу сейчас, наверняка бы задергался:
еще труднее, чем от денег, оторваться от власти. А Вениамин Витальевич
находился с ней рядом... Да и не предложат ему ничего. Шефу важнее держать
заполненной своим человеком клеточку около администрации Президента.
— Итак, ты мне принес новые известия. И, судя по настроению,
неплохие,-- перешел все же к делу хозяин.
— Да. По крайней мере хоть какая-то определенность по "Кобре". Из
группы осталось два человека — сам Заремба и пограничник капитан Туманов.
Хозяин встрепенулся, попытался даже вытянуть шею — настолько важным
оказалось сообщение:
— Откуда сведения?
— Они вышли на блокпост. Начальник принял радиограмму об их задержании
позже, когда они сами захватили у него заложников.
— Заложников? Они применили оружие?
— Да, шел бой.
— Прекрасно. Чудесно! Совершенно очаровательно. Теперь у нас есть и
все юридические основания для поиска,-- лукавил, конечно, хозяин: никаких
юридических прав тайная засылка группы не давала, но тем не менее
переступленная Зарембой черта принесла радость в кабинет.-- Так-так, и что
дальше?
— После боя Заремба и Туманов ушли в лесополосу.
— Район оцеплен?
— Так точно,-- перешел на военный язык Вениамин Витальевич.-- Скорее
всего, они движутся на Назрань или Моздок.
— Предупредите МВД Северной Осетии, Ингушетии и Кабардино-Балкарии...
Хотя нет, никакого шума, а то ведь могут и в самом деле еще поймать. Усилить
поиск в самой Чечне, так еще можно стрелять без разбора. А в Моздок, Нальчик
и Назрань приготовьте группы по два-три человека с самыми широкими
полномочиями по аресту Зарембы и Туманова.
Прекрасен командир, уверенно отдающий приказы! Который сам берет на
себя ответственность. Нет, с ним можно поработать, можно...
— Слушай, а неплохую группу, черт побери, ты сколотил, а?! Молодец,--
неожиданно похвалил и оценил сделанное неделю назад хозяин.-- Свершись чуть
попозже мое снятие — и все прошло бы спокойным образом. Жалко... Эти ребята
могли бы нам потом пригодиться. И не раз.
— Могли бы,-- согласился польщенный Вениамин Витальевич. И еще раз
напомнил о себе: — Группа собралась очень толковая.
— Снявши голову, по волосам не плачут. Все внимание отныне нацелить на
поиск связей Зарембы и Туманова в России и, может быть, СНГ.
— Они, собственно, одиноки. Как и приказывали...
— Полностью одиноких не бывает. Значит, ищите женщину. Шерше ля фам.
Надеюсь, у них нормальная половая ориентация?
— Офицеры. А у них с этим делом вроде нормально.
— Что с журналистом?
— Закрыт. Сегодня утром улетел на Курилы. Репортажи с крайних точек
России. Через неделю там лягут туманы, так что вырвется не раньше, чем через
месяц. А сегодня,-- Вениамин Витальевич раскрыл зубчатую пасть крокодиловой
папки.-- Вот, в журнальчике перед отлетом успел тиснуть.
— "Женский пляж",-- прочел название рассказа на указанной странице
хозяин.-- О ком и о чем?
— Надо думать, о Зарембе. Подходит он.-- Хозяин кабинета склонился над
публикацией, забыв предложить гостю стул. Тот так и стоял, переминаясь с
ноги на ногу, пока рассказ хоть и бегло, но не был прочитан до конца.
— Забавно. Если эта тетя Нина вспомнилась ему перед отлетом, а после
этих воспоминаний других женщин у него не было...
— Они сидели безвылазно на полигоне, не было,-- успокоил Вениамин
Витальевич.
— Значит, она и сейчас у него может сидеть в мозгах. Разыщите на
всякий случай санаторий, подружек тети Нины и ее саму. Взять под особый
контроль. Как и прежнее место службы. Всех разведенок, вдовушек и тому
подобное.
— Уже кое-что сделано,-- с улыбкой фокусника произнес Вениамин
Витальевич.-- Санаторий министерства обороны найден. Найдена и сама тетя
Нина! — Дождавшись восхищенного удивления начальника, закончил: — Она
вернулась от мужа, работает на старом месте.
— Превосходно! — Шеф произносил в новом кабинете только возвышенные
слова. И наконец-то соизволил пригласить гостя в "березовую рощу".-- Не так
все плохо в этой жизни, а, Вениамин Витальевич! И чеченские поезда — фу,
какая малость! Это все равно что мелочь по карманам тырить. Неужель не
найдем более прибыльного занятия в той же Чечне?
Сказал так, что Вениамин Витальевич понял:оно уже найдено. Напрягся.
— Да если позволить ей победить,-- шепотом закончил шеф,-- там такие
финансовые перспективы открываются...-- И громко, весело: — По пять грамм
коньячку?
— Мне на работу.
— Успокойся! Уж что-что, а кремлевские кабинеты запаха перегара не
боятся.-- Сам наполнил рюмки.-- За все хорошее. Быть удаче.
— Быть,-- сдался Вениамин Витальевич. И, странное дело, впервые
вспотел не до, а после выпивки.
— Быть добру,-- почти в это же время подняли свой тост и Заремба с
Тумановым.
Пили спирт, оставленный санинструктором Костей. Туманов — из-за
таблеток — нацедил себе один грамм, подполковник почти полную мензурку.
— А теперь спи.
Капитан уже не сопротивлялся, послушно прикрыл тяжелые даже на вид
веки, и, похоже, сразу забылся в полудреме.
— Спи,-- повторил Заремба, собираясь с мыслями. Убежище себе они
устроили под обвалившейся плитой, с обратной стороны которой карандашом,
извлеченным из неистощимой рукоятки волшебного ножа, было начертано слово
"Мины". А развалины на окраине поселка он приметил, когда проскочили его на
бронетранспортере. Для конспирации проехали еще с километр. Затем Заремба
приказал остановиться около лесополосы, уходящей от дороги в степь.
Вытащил на броню солдатские автоматы, быстро разобрал их и бросил части
внутрь машины.
— Все, возвращайтесь на пост.
— И без шуток,-- предупредил и Туманов, хотя говорил скорее ради того,
чтобы поддержать самого себя хоть в каком-то транспортабельном состоянии.
— Пошел,-- одновременно хлопнули по броне, словно по крупу лошади.
БТР потоптался, разворачиваясь, и затем с места взял в карьер.
Спецназовцы побежали к лесополосе, но как только бронетранспортер исчез из
виду, пригнулись и свернули к овражку, воровато пробиравшемуся к развалинам
поселка. Не менее воровато крались к домам и спецназов-цы. Собственно,
крался Заремба, а Туманов, совсем никакой, машинально повторял его движения
— полз, откидывался, замирал, пробовал делать перебежки. А когда спросил,
далеко ли еще, подполковник понял: он ничего и не видит.
— Крепись, Василий. Нам еще держать границу. Неизвестно где и какую,
но держать,-- убежденно шептал подполковник, не боясь пафоса и подтягивал
под себя земное покрывало.-- Не может страна без границ перед врагом и
всякой тварью.
— Да,-- слабо соглашался пограничник. И спрашивал неизменное
спасительное для себя: — Скоро?
— Рядышком. Мы уже на нейтральной полосе. Заляжем под бочком теперь у
чеченцев, пока доблестные федеральные войска не прочешут все лесополосы.
Отоспимся зато. Как насчет поспать?
— Хоть сейчас.
— Сейчас нельзя. Кто ж нам позволит-то такую наглость — белым днем в
чистом поле животы греть. Не пляж.
Последняя фраза неожиданно напомнила про Нину. Почему-то захотелось
заговорить о ней, и зашел издали:
— Как, ты говоришь, однажды назвал свою судью? Какая-то светлость...
— Ваша светлость.
— Красиво. Вернемся, возьмем твою "Вашу светлость" и махнем на один из
черноморских пляжей. А то лето пройдет — и кроме как в грязь, никуда не
окунемся.
— Заметано,-- опять слабо согласился капитан.
А Заремба, себе удивляясь, говорил и говорил, лишь бы Туманов продолжал
идти и бороться за себя. И даже когда заползли под развороченные авиабомбой
плиты разрушенного дома, не сразу уложил больного, а разлил остатки спирта:
— За ребят. И быть добру.
Хотя добро впереди и не просматривалось. Вениамина Витальевича он,
конечно, попытается разыскать. И не ради того, чтобы посмотреть ему в глаза
— от сентиментальности тому ни холодно, ни жарко. Он заставит, во-первых,
его раскошелиться, и не теми копейками, что нарисовал в Чкаловском --
памятники на могилы нынче не дешевы, а ребятам он их поставит в полный рост.
А во-вторых, и главных,-- узнает, кто и почему дал команду войскам
бомбить группу.
Никуда Вениамин Витальевич не денется, скажет, хотя бы в обмен на сумку
с документами. А нет — можно попробовать самому разобраться в магнитофонных
записях и накладных-обязательствах. И потом оценить и решить, кого заставить
плясать уже под свою дудку. Танец не кончился, господа. Он только
начинается. И вы пока не знаете, что музыкантов перекупили и мелодия
польется не та, что заказывали вы...
Туманов постанывал, беспокойно ворочался, и подполковник подсунул ему
под бока рюкзаки. Сам принялся внимательно осматривать место, где
планировалось пробыть минимум суток трое. Вынужденно пропел:
— Ничего, ничего, ничего хорошего. Поселок пострадал от авианалета
где-то год назад, потому что развалины уже покорно зарастали бурьяном. Вещи
из-под обломков давно выбрали: одежду на тряпки, мебель на растопку.
Ближайший жилой дом стоял метрах в ста, на счастье разведчиков огороженный
высоким бетонным забором. Невдалеке шуршала под колесами машин дорога, но
руины могли привлечь водителей лишь возможностью использовать их как туалет.
В поселке, надо полагать, ни мира ни войны. И никто никогда не признается,
за кого он — за дудаевцев или за федералов. Потому как ни те, ни другие не
могут обеспечить защиту и безопасность. На гражданских войнах люди выживают,
если стоят сами за себя.
— Только бы никого нелегкая не принесла,-- продолжал размышлять
Заремба. В то же время успокаивая себя: — А что здесь ловить, что искать?
Глянул на рюкзак под спиной у пограничника. Потянулся к нему,
намереваясь достать пару гранат и приготовить их под растяжки для прикрытия.
Но поразмыслил и отказался: бродячая собака побежит или кошка, заденет лапой
— и греметь взрывам. А зачем лишнее внимание? Чай, не женщины...
Пристроился рядом с капитаном, положил голову на один из рюкзаков.
Солнышко дотягивалось до ног, припекало. Захотелось снять ботинки, чтобы
лучи коснулись натруженных и потных ног, но лень оказалась сильнее. Сильнее
желания двигаться, шевелиться, даже думать. Как много значило прикосновение
головы к подушке! Слабость расплылась мгновенно, пугая темпом
распространения и жесткой хваткой.
— Нет,-- отринул дрему подполковник. Сел, огляделся еще раз. Вокруг в
природе полуденная дрема, ничего тревожного и подозрительного. Может, и в
самом деле минуту прикорнуть сейчас, а ночью посторожить?
Еще не разрешил себе подобного, но мысль сама по себе оказалась сильнее
приказа. Снова устроил голову на рюкзаке и прикрыл глаза. Под спину попал
камешек, но сил хватило только на то, чтобы на ощупь проверить около себя
автомат. Мысленно представил циферблат часов, вгляделся в самый низ, в цифру
"б" — проснуться в это время.
И сразу уснул.
...Проснулся чуть раньше, и скорее оттого, что камешек доконал спину и
она устала с ним бороться. Раскрывая веки, сразу же схватился за оружие --
на месте. После секундного страха пришло чувство недовольства собой: все же
поддался слабости, уснул. Неужель чувства принялись командовать, а не разум?
После сна, давшего силы, он мог задать, наверное, и такой вопрос. Но
попытался оправдаться и перед самим собой, хотя никто не требовал ответа:
да, прикорнул. А что могло случиться? Вернее, случиться могло все что
угодно, но почему именно сейчас и здесь? Не надо думать, что мы центр
Вселенной или пуп Земли. Лежали развалины никому не нужными год и еще
столько же пролежат, пока полностью не зарастут бурьяном. Единственное
успокоение и благо, что Василий продолжал спать. Подполковник поправил на
нем куртку Вахи и "Крону", а когда пограничник попытался пробиться сквозь
пелену и проснуться, успокоительно положил руку на грудь:
— Спи. Все в порядке, спи.
Прислушался к дороге — движение почти смолкло. Конечно, кто на ночь
глядя осмелится выехать в пасть волку? Зато шумом постепенно наполнялся сам
поселок. Звенели ведра: видать, неподалеку находился родник или
водопроводная колонка. Урчали трактора, блеяли овцы, мычали коровы. Много
детских голосов — ребятня то ли в футбол сражалась, то ли боролась.
Нормальная мирная жизнь, если не глядеть на развалины. Руины чьей-то некогда
возможно счастливой поры.
— Что? — проснулся-таки Туманов.
— Вроде тихо. Как самочувствие? — первым делом дотронулся до лба
капитана.
Тот, видимо, сам хотел услышать о температуре, так как успел утратить,
забыл критерий, по которому определяется нормальный уровень здоровья.
— Есть еще,-- сообщил подполковник.
— Поламывает. Точнее, грызет бедра внутри. И грудь давит,-- добавил
штрихи к нарисованной картине пограничник.
— Семь дней,-- напомнил Заремба срок, который Туманов сам и определил
для болезни.
Попил бы,-- облизал губы пограничник. Заремба взвесил фляжки. Одна
пустая, во второй меньше половины. Правда, ведра гремят совсем недалеко,
можно попробовать и добраться до воды.
Два глотка. Под таблетку,-- разрешил капитану. Тот припал к
металлическому горлышку, но оторваться все же смог сам, хотя Заремба
сдержался и не стал отбирать фляжку.
— Извини.
— Я все же порыскаю, может, тряпье какое найду. Отдыхай.
Грустное это занятие — копаться в остатках и ошметках чьего-то былого
уюта и счастья. Мало-мальски пригодное для жизни оказалось давно растащенным
или истлевшим, поэтому вернулся подполковник почти ни с чем, если не считать
нескольких кусочков фанеры: все не на бетоне лежать. Вот и денег вроде
полно, а не купишь на них ни свободы, ни тепла, ни здоровья. Угораздило.
Туманов лежал, прикрыв глаза. По шагам определив, кто идет, не стал
тратить силы, чтобы удостовериться в догадке.
— Сейчас сотворим спальные апартаменты,-- пообещал Заремба.-- Мы еще
здесь так заживем, что и уходить не захочется.-- Вдруг заметил, что говорит
с пограничником как с маленьким: больные, оказывается, невольно заставляют
менять тональность разговора с ними. Ну и шут с ним, с детсадовским тоном,
лишь бы шло на пользу. А делать и поступать нужно так, как подсказывает
душа. Солнце садилось медленно — летние вечера столь же длинны, как и день.
Поэтому Заремба успел еще немного поползать среди камней и приволочь обрывки
проволоки, погнутую алюминиевую кружку, полуистлевший, тронутый с одной
стороны огнем клок ваты и стекло. Применение им еще не виделось, но хороший
хозяин несет в дом, а не из дома.
— Пей, ночью сползаю к колонке,-- протянул остатки воды капитану.
Тот с готовностью отпил несколько глотков.
— Сам хлебни,-- протянул остатки командиру. Заремба больше сделал вид,
что пьет, но губы и горло тем не менее смочил. Принять решение — это лишь
полдела. До воды нужно еще добраться.
И не ошибся в своих опасениях.
Когда стемнело, и подполковник в последний раз мысленно прокладывал при
угасающем свете дорожку к трассе и затем к колонке-роднику, как раз там, на
другом краю увидел тени. Крались, оглядываясь по сторонам и
глуповато-счастливо похихикивая, парень и девушка. За первыми развалинами
они присели, принялись исступленно целоваться. Насытившись первыми глотками
любви, привычно, наверное бывали здесь не раз, заскользили дальше, глубже в
развалины — еще дальше от людей, поселка. Но ближе к затаившимся
спецназовцам.
Туманов, впервые за день приподнявшийся, тронул автомат. Им с Зарембой
прятаться места не оставалось. Наоборот, самое укромное прибежище могло быть
притягательным и для влюбленных. Целуясь, ласкаясь, они и приближались к их
устрашающей, но не для не видящих надписи "Мины".
Не увидели предупреждения. Ничего не замечали, кроме друг друга. Уже не
таясь, не оглядываясь воровато, как раз напротив разведчиков сцепили
объятия, зашептали горячие слова. Но уединение требовалось совсем не для
этого. Торопливо и нетерпеливо, не отрываясь губами от губ, принялись
расстегивать друг на друге одежды.
Бледно заблестели оголившиеся плечи, и парень припал к небольшим
остреньким грудкам подруги. Девушка в истоме отбросила голову назад и,
скорее всего, прикрыла глаза, потому что не увидеть стоявших напротив,
прижатых неожиданностью случившегося спецназовцев мог и в самом деле только
слепой. Или, как теперь стало ясно, и влюбленный.
"Шариат шариатом, а чувства чувствами,-- подумал Заремба. И усмехнулся
над мужчинами-чеченцами: — Даже если наденете на своих женщин паранджу, все
равно ведь потом снимать ее придется. Зачем тогда лицемерить?"
Отвернуться бы, а еще лучше — уйти, оставить влюбленных наедине, но
любой шорох спугнет голубков, а вслед за ними поднимется стая воронья,
закаркает, накличет беду. Поэтому приходилось держать парочку на контроле,
смотреть любовные игры молодых вплотную к дрожавшим девичьим плечам.
Девушка сама направила губы парня вниз, к животу, и тот послушно и
желаемо принялся стаскивать юбку, открывая разведчикам дрожавшую в
нетерпении и страсти фигурку. Развалины не только похоронили чье-то счастье.
Они рождали в своих пределах и новое...
И тут, оставшись голенькой, ожидая, когда и парень сорвет с себя
остатки одежд, девушка открыла глаза и вскрикнула от страха, увидев наконец
глядящих на нее русских офицеров. Свернулась калачиком, закрываясь, и парень
тоже глянул снизу вверх, переведя взгляд от только что сброшенных на землю
брюк и юбки на офицеров. Будь он одетым, попытался бы, наверное, отскочить в
сторону, но голый человек беззащитнее ребенка.
— Тихо, не кричать,-- направив на них оружие, властно приказал
Заремба.
— Не... не надо,-- прошептала пересохшими губами девушка.
— Потихоньку, спокойно одевайся,-- разрешил ей подполковник.
Та одной рукой стала дотягиваться до вещей и кое-как набрасывать их на
себя. Парень продолжал сидеть под стволом автомата. Первый испуг у него
прошел, он сумел понять, что русские здесь не случайно, что они прячутся. В
то же время это предполагало самое худшее, так как именно человек прячущийся
не желает иметь свидетелей.
Туманов тоже требовательно посмотрел на командира. Влюбленные поняли
его взгляд, обреченно замерли, забыв про одежды.
— Не надо,-- вновь попросила девушка, но теперь она уже просила не о
том, чтобы ее не насиловали, а чтобы не убивали.
— И что с вами делать? — откровенно признался в своем бессилии
Заремба, стараясь не встречаться взглядом с Тумановым.
— Отпустите,-- попросил парень.
— Небось, из банды,-- усмехнулся капитан, заранее зная обратный ответ.
— Нет, я не воюю. Мы скоро поженимся.
— Он не воюет, нет,-- заступилась за друга и девушка. И подтвердила:
--У нас скоро свадьба.
— Кого поддерживает село?
— Н...никого, — честно признался парень. — Сами по себе. Со всеми
мирно.
— А чего же не воюешь вместе с остальными?-- продолжал дотошно
допытываться пограничник, пытаясь поймать того на неточности и избавиться от
угрызений совести перед предстоящим убийством.
— Не пошел. Не хочу. Мясом откупаюсь, барашками.
— Ага, значит, помогаешь боевикам,-- нашел-таки оправдание капитан и
снова посмотрел на Зарембу.
А тот смотрел на девушку. Та смущенно прятала за спину лифчик и
одергивала блузку: одеваться под взглядом незнакомца оказалось труднее, чем
раздеваться. Выглядела она лет на семнадцать-восемнадцать, по- горянски была
смугла, глазаста. Неужели и девушки хотят, чтобы взбесившиеся от собственной
независимости и значимости мужики загнали их в семнадцатый век, в паранджу и
бесправие?
— Одевайся,-- разрешил двигаться и парню.-- Пойдете пока с нами.
— Да-да,-- согласился тот. Зато девушка, более бесхитростная или более
смелая, поинтересовалась:
— А куда?
— До Моздока, конечно, мы вас не потянем, но пару километров пройдете.
На всякий случай, чтобы шума не поднимали.
— Мы не...-- начал парень, но Туманов одним движением автомата
заставил его замолчать.
— Возьмитесь за руки и следуйте за мной. Гена,-- опять перешел Заремба
на никому не нужную конспирацию.-- При малейшей попытке бежать стреляй на
поражение.
— Есть,-- с удовольствием согласился с приказом капитан. Не думали,
что придется столь скоро покидать приютившие их развалины. А тут не только
от воюющих сторон покоя нет, но и от влюбленных. Где теперь прятаться? Где
тот уголок в районе, куда не заглянет ни одна собака? И воды не набрали...
Шли медленно, все по тому же оврагу выбираясь к лесополосе. Но сколько раз
она может выручать? Да и не выручит. Хотя бы потому, что сама продувается
насквозь ветрами, просматривается насквозь взглядом, простреливается навылет
любым выстрелом. В лесополосе спасения нет...
— Все,-- остановился Заремба. Как ни плавно передергивал Туманов
затвор, а металл клацнул, заставив чеченцев вздрогнуть и сжаться.
Передернутый затвор под слово "Все" — это в самом деле все.
Однако решимости и решительности в действиях командира капитан
по-прежнему не увидел. Неужели пример с Вахой недостаточен: ехали бы сами за
рулем, уже пересекли бы границу с Ингушетией. А отпустить чеченцев — это
пустить по своему следу гончих псов. Непротивление злу насилием? Снова
толстовщина...
Заремба, наоборот, думал о Туманове. Вдруг отыскал, высветил в чехарде
всякой всячины тот основной штрих, из-за которого он с самого первого раза
все же не очень возжелал иметь рядом пограничника — тот показался ему
чересчур агрессивным. Если лично он настрелялся в своей жизни вволю, то
Туманов лишь начинает это делать. Ему укажи на врага и дай в руки оружие --
и он станет мстить. Беспощадно и в какой-то степени справедливо. За свою
передвинутую заставу, за прошедшую, оказавшуюся глупой, жизнь. За поруганную
— в первую очередь высшими чиновниками и государственными мужами — Родину.
Собственные семейные неурядицы. Тем более нет нужды жалеть чеченцев, которые
копят злобу к его товарищам по оружию и всегда готовы пустить в ход свое.
...Но разница между начинающим войну и ее заканчивающим — как раз в
десятках загубленных жизней. Подчас невинных...
— Бегите домой, чтобы пятки сверкали,-- отпустил влюбленных
подполковник.
Те недоверчиво, не спуская глаз с автоматов, попятились. А когда
капитан сделал неосторожное движение, сердечки у них оборвались и они
окаменели.
--Я сказал, бегите,-- повторил Заремба. Третьего раза не потребовалось.
Схватившись за руки, парень и девушка бросились к редким огонькам поселка. К
продолжению жизни и любви.
— А ты не скажешь, зачем нам вообще автоматы? Просто таскать и пугать
кошек? — поинтересовался Туманов.-- Ты веришь в их благородство и
надеешься, что они никому ничего не скажут?
— Нет, не надеюсь. И надо уносить ноги, если хотим, чтобы они нас еще
носили по грешной земле. — Благородно, конечно, но глупо. И когда они тебе
или мне станут вспарывать живот или отрубать голову, не забудем вспомнить
этот миг.
— Надо уходить.
— Куда? "Спереди застава, сзади западня",-- , песенку такую слыхал?
— Слыхал. И сто раз проходил ее на практике.. А уходить... Пересекаем
трассу и в обход села — снова к блокпосту.
— Ты что-то забыл сказать Приходько?
--Думаю, да.
--Что?
— Помнишь солдата, что лежал около сгоревших машин? Надо похоронить.
Сказал, конечно, о первом вспомнившемся, но в то же время именно с этим
и согласился: раз не i забывается, если сидит в подсознании, то все;
едино отыскалось бы. И мучило бы потом всю,жизнь. Очень хорошо, что
вспомнился непохороненный солдат...
— Знаешь, это не ты не хотел меня брать с собой,-- вдруг снова
вспомнил Балашиху капитан.-- Это я не хотел с тобой идти. Что-то чувствовал
в тебе надломленное. Извини, но это так.
Зарембе, который сам несколько минут назад думал что-то подобное о
Туманове, оказалось неприятным это признание вслух. Не желая усугублять
конфликт, первым тронулся с места:
— Надо спешить. Трогаемся.
— Пошли,-- не стал спорить и Туманов. Свое слово он сказал, прекрасно
в то же время понимая, что им суждено ради спасения держаться только вместе.
Это потом, в России, можно разойтись в разные стороны и больше никогда не
касаться друг друга. Но в Россию надо выйти.,.
Едва успели перебежать трассу и начать обход поселка, как около
развалин послышался собачий лай, голоса людей, замелькали фонарики. Туманов
скосил глаза на командира: а я о чем говорил? Заремба, кажется, в глубине
души надеялся, что ничего подобного не произойдет, и правота пограничника
откровенно удручила его. Впрочем, почему должны доверять ему люди, которые
боятся теперь и собственных развалин? Все закономерно.
— А Приходько наверняка сразу всадит нам по паре магазинов,--
продолжал прогноз Туманов.-- Лично я на его месте всыпал бы,-- боясь
все-таки ошибиться, поправился пограничник.
Но Заремба окончательно вознамерился идти к старшему лейтенанту. Или
убедит его помочь, или... или все годы службы и работы с людьми пошли
насмарку и он не разбирается в жизни.
— Ты постоишь в сторонке,-- ограждая капитана от неожиданностей в виде
той же пары магазинов, распорядился подполковник.
— Пойдем вместе,-- не согласился с командиром пограничник.-- Только
вдвоем.
— Извини, но вот это — точно глупость. Прикроешь меня.
Капитан усмехнулся:
— Своих стрелять у меня рука не поднимется. Даже ради тебя, командир.
— Тогда держи,-- Заремба снял с пояса сумку.-- Здесь, надо полагать,
несметные суммы. В долларах. Пока ты будешь с ними, ты, с одной стороны,
останешься подвержен невероятному риску, но с другой — прикрыт на будущее.
Если не вернусь — распоряжайся по своему усмотрению.
— Неладно что-то у нас с тобой, Алексей,-- не трогая сумки, проговорил
капитан.-- Нам бы выползать вместе, а мы на радость своим и чужим полируем
грани.
--- Значит, не роботы. Значит, думаем и не желаем превращаться в тупых
и слепых исполнителей, которым наплевать на собственное мнение о себе. Все
нормально, Василий. К тому же я убежден, что вернусь.
— Возвращайся,-- пожелал и Туманов, хотя про себя добавил: — На
влюбленную парочку тоже надеялся...
Вместе с сумкой оставив и автомат, Заремба вышел на трассу к пошел по
пустынной дороге в сторону поста. Оттуда долго его не замечали, потом
раздались команды и в воздух ушли трассеры. Подполковник остановился,
успокаивая солдат и давая время Приходько выйти из землянки. Тот попусту
стрелять не станет. В самом деле — вверх ушла зеленая осветительная ракета.
Заремба поднял руки, но не сдаваясь, а показывая, что без оружия, и медленно
пошел на блокпост. Его напряженно ждали. Старший лейтенант в красивое кино
играть не желал и выходить навстречу тоже безоружным не намеревался.
Встретил Зарембу у первых изгибов "змейки" при оружии, показывая, кто здесь
распоряжается.
Узнав подполковника, долго молча смотрел на него, стараясь предугадать,
что привело командира "похоронной команды" к нему повторно и чем это грозит
его людям и его собственной офицерской карьере. Честно признался:
— Не ждал.
— Мне бы с тобой поговорить, старший лейтенант. Тет-а-тет.
— Мы уже говорили.
— И все-таки.
— Ну что ж, давай присядем. Товарищ-то держит сейчас нас на мушке?
— Нет. Своих не стреляем. Чужих без дела тоже.
Кто вы на самом деле?
Вот об этом и хочу рассказать. Давай все-таки присядем. Где посчитаешь
нужным.
— Пойдем к землянке. Костя,-- позвал племянника. Когда тот оказался
рядом, кивнул: — Обыщи.
Санинструктор со смешанным чувством — неприязни за предыдущий захват и
в то же время не забыв, что ничего плохого им так и не сделали, подступился
к подполковнику. Заремба сам отдал ему "Короля джунглей", попросив:
— Только потом вернешь.
— Посмотрим,-- неопределенно отозвался старший лейтенант и пропустил
подполковника впереди себя.
Глава 12. Война своих не отпускает
— Хорошо. Допустим, я вам поверил. И что дальше?
Приходько скурил за время рассказа несколько сигарет, но перед решающим
вопросом вытащил еще одну.
— Нужно дать время отлежаться Василию, а потом каким-то образом помочь
нам добраться до границы.
— И подвести себя под трибунал.
Зажигалка не давала огня, и старший лейтенант потряс ее как монету в
ладони. Орел или решка выпадет? Зажглась.
— При определенном стечении обстоятельств может случиться и такое,--
согласился Заремба.-- Хотя, как мне кажется, шума вокруг нас поднимать не
станут. Трибунал — это в любом случае разбирательство, а в правительстве, я
уверен, есть и такие люди, которые за представленную информацию выдадут
ордена. Я думал о тебе, не бойся.
— А я не боюсь. Кстати, за сообщение о вас и стрельбу удостоился
устной благодарности замкомандарма. Сдам вас, точно орден получу.
— У меня их четыре. Тешат иногда самолюбие, но не греют. Поверь. А тем
более не служат защитой перед властью.
— Ладно, на дворе ночь и пора вроде ложиться досыпать. Давай глянем
бумаги и послушаем пленки. На это дело у нас в кустах магнитофон имеется и
студент с незаконченным высшим экономическим.
— Документы у Туманова. Одного отпустишь сходить за ним или под
охраной?
— Зачем охрана? Сам ведь пришел, смысл-то какой не возвращаться?
Насколько позволяла темнота, Заремба внимательно посмотрел на старшего
лейтенанта. Словно давая возможность увидеть себя получше, Приходько
затянулся сигаретой, раскаленным пеплом подкраснив лицо. Каменное. Нет, не
угадаешь, что у него на уме. Можно только поверить собственной интуиции.
— Через пять минут вернемся,-- поднялся Заремба.
...Туманов окликнул его из нового места — переместился на всякий
случай. Молодец. Перепрыгнув к нему через придорожную канаву, Заремба присел
на корточки.
— Ну что, ждут нас в гости. Без хлеба-соли и плясок, правда, но они и
не подразумевались с самого начала.
— Хоть какие-то гарантии получил?
— Видишь, вернулся. Можем уйти. Искать, я думаю, не станут.
— Что ж, давай рискнем,-- окончательно согласился с планом командира
пограничник. И, что понравилось Зарембе, не отгородив себя от
ответственности за непредсказуемость событий.
Вышли на трассу. Встречать их высыпала, наверное, вся команда
блокпоста. Петлять по нему, по крайней мере Заремба, посчитал все же
недостойным своего звания и погон, и перепрыгнул препятствия. Туманову
подобное оказалось не под силу, и он вынужденно повторил все изгибы. Вслед
за командиром протянул старшему лейтенанту автомат, пистолеты.
И только после этого Приходько в точности повторил дневную фразу:
— Костя, больного в землянку. И чай на всех. Говорят, дважды нельзя
ступить в одну воду, а санинструктор капитана обхватил так же, как накануне.
Сходство заметили все, кто-то хихикнул.
— Всем отдыхать,-- разогнал солдат Приходько.-- И охранять. Боевые
расчеты потянулись к огневым точкам, отдыхающая смена — спать. Сам командир
еще раз перекурил, проверил часовых и только после этого вместе с Зарембой
спустился вниз.
В землянке, в ворохе накладных из заветной сумки с удовольствием
профессионала копался тот самый сержант, что остановил машину Вахи в первый
раз.
— Кажется, двойная бухгалтерия,-- вынес он первый вердикт бумагам, как
только командир спустился под землю.
— Бухгалтерия чего? — попросил более доступных объяснений старший
лейтенант.
— Документы разрозненные, надо с чем-то сопоставлять. Но некоторые
копии есть. И когда послушаешь записи,-- сержант кивнул на заляпанный
наклейками от жвачек магнитофон,-- то кое-что проясняется.
Он нажал вялую, безжизненную клавишу запуска. Та попыталась выскочить
обратно, но сержант-студент-экономист не зря отдал лучшие свои годы
студенчеству и армии: прижал черную квадратную головку спичкой.
Алло, Москва? Махмуд говорит...
Говорил Махмуд с Москвой несколько раз, и после каждого общения картина
становилась все яснее . Даже по намекам, иносказаниям вырисовывалось, что
кто-то в Москве пробивает деньги из бюджета на восстановление разрушенного
Грозного. Дальше шел спор, через какие банки предварительно прокручивать их,
чтобы набежали проценты.
— Так сейчас все делают,-- успокоил сержант. Дальше магнитофон
сообщил, что после прибытия денег в Чечню их обналичивали в военно-полевом
банке. Якобы на зарплату, закупку стройматериалов и тому подобное. Затем
городские власти подписывали бумаги о приеме в эксплуатацию больниц, школ,
детских садов и магазинов, а через день-два, якобы "в результате
террористических актов" или "налета авиации". здания вновь разрушались и
финансирование начиналось сначала. Так, не положив ни кирпича, не протянув
ни метра труб, списывали миллиарды рублей. Москва, правда, просила делать
подольше разрывы между "сдачей" объекта и его новым "уничтожением", или, что
еще лучше, подгадывать под боевые действия, которые легко можно ради этого
дела провоцировать и управлять ими.
Про подобные махинации Заремба не слышал. Знал про горящий нефтяной
факел на окраине Грозного. Кем-то подожженный в самом начале войны, он
коптил небо и никто не собирался его тушить.
— Через этот факел столько списывается,-- махнул рукой знакомый
вертолетчик, когда однажды Заремба поинтересовался, почему не могут погасить
огонь.-- Сгорает на тонну, списывают на десятки и сотни. Нельзя гасить.
Теперь вот строительство! Где же взять России столько жил, чтобы тащить
всех мафиози?!
После пленки Приходько посмотрел на спецназовцев с окончательным
доверием. Туманов, укутанный одеялами, лежал на своем прежнем месте. Вернее,
на месте санинструктора, потому что тот, совершенно равнодушный к
магнитофонным откровениям, пристраивался в уголке рядом с нарами.
— В накладных — какие-то железнодорожные поставки,-- продолжал в роли
криминалиста изучать бумаги сержант. Спичку вытащил, дав передохнуть
магнитофону.-- И главное — ксерокопии гарантийных писем от имени
правительства России на получение ссуд и кредитов на все то же
восстановление Чечни. Даты, подписи.
Старший лейтенант с недоверием и долей испуга от приобщения к
государственным интригам посмотрел на Зарембу: неужели все правда?
Подполковник пожал плечами: экономист твой работает, ты сам все слышал. Так
что, чем могу. Знал бы больше, может, и всю армейскую группировку в Чечне
бросили бы против "Кобры", а не вшивый десант с вертолетами.
— Спасибо, Юра,-- поблагодарил довольного самим собой сержанта
Приходько.-- Отдыхай. Курите? — забыв, что уже спрашивал, поинтересовался у
спецназовца.
— Нет. Из тех, кто курил, один Туманов остался,-- прорвалось с болью.
— А я выйду покурить.
Заремба чертовски хотел спать, но нашел в себе силы подняться и выйти
на улицу вместе со старшим лейтенантом.
— Что ж они вот так, за нашей спиной и на нашей крови...-- в сердцах
проговорил тот. Нервно покурил и пообещал:
— Я перекину вас. К самой границе. Не беспокойтесь. Идите отдыхать,
товарищ подполковник,-- впервые на этот раз обратился по званию.-- А я посты
проверю.
— Спокойной ночи.
Зарембе постелили рядом с Тумановым, на месте сержанта, потому что тот
пристраивался на полу рядом с санинструктором. Студент хотел о чем-то
спросить, и ответь Заремба на его взгляд, наверняка завязался бы разговор.
Но спецназовец сделал вид, что ничего не увидел и не понял.
Спали разведчики почти целые сутки. Вставали, наспех перекусывали и
снова тянулись к нарам. В землянке, правда, постоянно находилось два
человека — для помощи ли, а может на всякий случай и для охраны. Однако
своим сном спецназовцы так убаюкали их самих, что когда под вечер Заремба
открыл глаза, головы охранников лежали на дощатом столе рядом с сипящим
магнитофоном, самостоятельно вытолкнувшим из себя спичку.
Заремба наладился тихонько выйти наружу, потом подумал о последствиях
для солдат: Приходько в любом случае взгреет их за сон на посту и специально
заворочался, шумно встал. Даже подал голос:
— Что на улице?
Охранники испуганно вскинули головы.
— Командир на улице? — переспросил подполковник.
— Да. Позвать?
— Я сам выйду.
— Я провожу,-- то ли из вежливости, то ли согласно инструкции старшего
лейтенанта предложил свои услуги один из охранников. Вверху начинался вечер,
но все равно Заремба зажмурился от света, наплывшего ему в глаза после
полутьмы землянки.
— С добрым вечером,-- подтвердил время суток и Приходько. Он восседал
на бронетранспортере. Под рукой стояла радиостанция, наушники старший
лейтенант надел на колено — или ждал переговоров, или уже пообщался с
руководством. Увидев, что в первую очередь внимание гостя привлекла рация,
отвлеченно успокоил:
— Про вас забыли, в эфире ни слова. Дела поважнее и погорячее
разворачиваются.
Заремба ловко вспрыгнул на бронетранспортер, присел рядом. Не стал
расспрашивать о новостях конкретно, просто кивнул на рацию:
— Что там?
— Большое скопление "духов" около Грозного. Ожидается попытка штурма.
Как всегда, одновременно станут атаковать все блокпосты на наиболее важных
магистралях. Готовимся.
Только теперь подполковник заметил, что солдаты на блоке ходят не
бесцельно, а готовятся к обороне. Без суеты, но скрупулезно выверяли секторы
обстрела, из землянок выносили и укладывали рядом с пулеметными гнездами
патронные пинки с грубо вспоротыми животами, внутри которых обнажились серые
бумажные коробочки с патронами. Танковую пушку довернули, и она теперь
смотрела вдоль дороги, на которой не было никакого транспорта — и это
убедительнее всего говорило о предстоящем бое. Оглянулся Заремба и на
близкий лес. Пост был прикрыт от него всего одним пулеметом.
Перехватив взгляд, старший лейтенант успокоил и подтвердил давнюю
догадку разведчика:
— Там все в минах.
Помолчал, потом поделился тем, о чем думал, вероятно, до прихода
Зарембы:
— После того, что узнал от вас, не удивлюсь, если боевики войдут в
Грозный победным маршем, без единого выстрела.
— А какие команды поступили?
— Как всегда: быть готовым к отражению атаки. Помощь подойдет.
— Оружие-то свое мы возьмем,-- как бы и предупредил, и попросил
подполковник.
— Лишний автомат не помешает. Только, товарищ подполковник...
командовать здесь буду я.
— Это ли проблема,-- отмахнулся Заремба.-- Раньше нападения на пост
случались? Как солдаты, психологически готовы?
— Обстрелы случались, так что свист пуль над головой слышали все.
— Взглянуть на схему обороны можно? Старший лейтенант вытащил из
нагрудного кармана измятый, протертый на сгибах листок. Подполковник
вгляделся в условные обозначения, одновременно сверяясь с местностью. Явного
брака не увидел, да и не отличался он особым военным мастерством в области
охраны и обороны. Его задача всю жизнь заключалась в том, чтобы налететь,
взорвать, украсть, разворошить — одним словом, крупно наследить и
смотаться. Спсцназ! Вернул схему, похвалив старшего лейтенанта:
— Вроде все предусмотрено.
— Если ночь пройдет спокойно, завтра днем переброшу вас, как и обещал.
"Вряд ли получится ночь спокойной, а потому не перебросишь ты нас
никуда",-- про себя подумал подполковник.
Уж чего-чего, а опыта в тактике боевиков он поднабрался за полтора года
войны достаточно. Если они вышли на боевые, долго в одном месте большим
скоплением находиться не отважатся:
авиация на стороне федералов, одного налета хватит, чтобы от отрядов
полетели ошметки. Банды неуязвимы именно своей малостью, маневренностью. Так
что если вышли в районы сосредоточения, команда на штурм отдана. Требуется
дождаться лишь время "Ч". Поэтому выскользнуть с блокпоста никто не успеет.
Получается, что война не хочет выпускать его из цепких лап. Она
всасывает в свою воронку, со стороны наблюдая, выберется ли он в очередной
раз на поверхность. Самой войне неинтересны закулисные интриги, ей
наплевать, из-за чего ее развязали. Ей в радость и удовольствие сам процесс
— стрельба, атаки, маневры, схемы обороны на листочках из школьных
тетрадей, смерти, поражения и победы. Чем больше война, тем крепче ее
"здоровье, тем больше людей вовлечено в ее пляску, тем шире орбита. И уже не
только люди, но и экономика, производственные мощности служат ей подпиткой.
Шире замахнешься, быстрее раскрутишься — попробуй потом остановить мчащийся
поезд!
— Что Туманов? Спит? — поинтересовался старший лейтенант.
— Спит. Ему полезно.
Ошиблись.
Пошатываясь, щурясь от света, на пороге землянки показался капитан.
Мгновение он привыкал к своему вертикальному положению, свету и свежему
воздуху, потом увидел командиров и направился к ним. Хотел взобраться на
броню, но оставил попытку и только прислонился к ней.
— Получше? — одновременно спросили у него офицеры.
— Получше, чем вчера, но наверняка похуже, чем будет завтра. Вроде
выкарабкиваюсь, спасибо. Что в мире? — тоже посмотрел на рацию.
Для человека военного мир подразделяется на расстояние радиоволны до
командования, и на все остальное, что происходит в мирной жизни.
Заремба и Приходько переглянулись, и подполковник решил не беспокоить
капитана раньше времени.
На нашем направлении — бои местного значения.
Прикурить можно? — сразу и сигарету, и зажигалку стрельнул у старлея
пограничник.
— Сколько мотало по стране, где бы ни был, а тихие вечера — это
лучшее, что могла сотворить! природа,-- романтично продолжал Туманов,
оглядываясь вокруг. Подполковник думал, что он заметит приготовления к бою,
но пограничник вслушивался и вглядывался только в летний вечер.
...Он оказался невольно прав: прошедший вечер стал последним мирным. На
рассвете, с первыми лучами солнца на блокпост обрушилось такое количество
огня, что стало ясно: отныне жизнь разделилась на две части — до боя и
после него.
— Не стрелять,-- сдерживал своих подчиненных Приходько.-- Спокойствие
и выдержка. Бить по моей команде и только по реальным целям.
Рассвет только-только притронулся к земле. И хотя птицы, как опытные
солдаты, замолчали при первых выстрелах, и воздух пока нес больше прохлады,
чем тепла, очередной летний день наступал как неотвратимая данность.
А вот боевики почему-то не наступали, не попытались использовать
элемент неожиданности. Огонь вели хотя и сильный, но из-за укрытий.
— Значит, попытаются держать в блокаде,-- поделился Заремба
соображением со старшим лейтенантом.
. Тот сквозь узенькую щель-амбразуру между мешками всматривался в свой
сектор обстрела" пока не готовый ни подтвердить, ни опровергнуть слова
подполковника. Но в конце концов согласился:
— Что-то медлят. Лупят со всех стволов, а нос не показывают. Может,
подвох какой?
Для командира, конечно, самое лучшее — откровенная атака. Отбил ее --
молодец. Готовься к очередной. Здесь же противник не выказывал никаких
намерений, и это смущало старшего лейтенанта больше всего.
— Стрельба по всем блокпостам по трассе,-- сообщил связист, послушав
эфир.
— Спроси, Грозный атакуют или нет? — потребовал от него Приходько.--
На нас пойдут одновременно со штурмом Грозного.
Ошибся. Про Грозный не сообщали, а вот кольцо вокруг блокпоста начало
постепенно сжиматься. Замелькали сгорбленные спины перебегавших поближе
боевиков, и солдаты после первого сигнального выстрела командира открыли
огонь по дергающимся бугоркам — экономно, без напряжения. Стоило еще раз
порадоваться умению старшего лейтенанта руководить людьми. Первая волна
атаки, еще робкая, только зарождавшаяся, захлебнулась, когда в лесу
прогремел взрыв. В нем боевики тоже, судя по всему, решили поискать счастья
и тропинку к "Комиссарову телу", и самому нетерпеливому и неосторожному
развесило кишки по веткам.
Стрельба на некоторое время притихла. Чеченцы, похоже, выясняли по
связи, кто подорвался. Если авторитетный боевик — следует ждать слепого и
яростного ответного огня, рядовой — наоборот, замрут, перегруппировывая
силы.
--Давай, Саша,-- махнул кому-то рукой Приходько, тут же затыкая уши.
Сзади присел, стараясь не рассыпаться от собственного выстрела, танк.
Хлопок ударил по перепонкам, оглушил Зарембу, и тот запоздало приоткрыл рот,
чтобы хоть как-то смягчить удар. А взрыв, клубясь и с шумом завихряя вокруг
себя воздух, прожег полсотни метров до кустарника на той стороне дороги и,
не найдя применения своей убойной силе, разворотил попавшуюся на пути землю,
вышвырнул прочь с места собственного падения кусты и что-то похожее на
человеческое тело.
— Ориентир три,-- сквозь ватную пелену дошла до слуха новая команда
старшего лейтенанта, и Заремба успел заранее зажать уши.-- Огонь!
Танк снова присел, выплескивая тяжелый даже на звук снаряд в
примеченных командиром боевиков. Учили ведь наверняка в правилах дорожного
движения, что главной является та дорога, по которой едет танк. А тем более
танк стреляющий... Только или плохими учениками оказались чеченцы, или не
признавали аксиом, а тем более правил. И после второго сокрушительного
грохота они сделали очередной бросок и открыли огонь из своего хоть и
мелкого, но тоже стреляющего оружия. Пули впивались в цементные мешки,
рубили ветки над головами, с особым озлоблением чиркали по броне боевых
машин.
— Наверняка подтягивают гранатометчиков,-- прокричал Приходько.--
Добавить огня, не давать прицелиться.
Гранатометчики все же выстрелили — сразу два, с разных краев. Гранаты,
не такие уж и страшные после танковых выстрелов, разворотили тем не менее
углы бруствера, и ободренная пехота с криками попыталась встать и покрыть
открытое пространство одним броском, вопя во всю глотку:
— Аллах акбар!
Аллах, может, и превелик, но от пуль не защищает. Навстречу боевикам
несется всплеск, веер пуль. Самозабвенно, в отместку за все дни сдерживания
бился в узкой амбразуре автомат Туманова. Забыв экономику, вытащил для сдачи
экзамена по огневой подготовке свой АКМ сержант-студент. Сумка с красным
крестом, пока никому не потребовавшаяся, спокойно дремала на боку
санинструктора, дав тому возможность позабавиться оружием.
Заремба же и Приходько, проявляя максимум выдержки, свои цели
высматривали тщательно и стреляли коротко, желая помочь пулям найти живую,
мягкую цель, а не гоняться за ветром в поле, не царапать бока. Захлебнулась,
иссякла атака. Да и то — кто же приходит в гости раньше солнца? Подождите
хотя бы восхода.
— Молодцы, орлы — не забыл похвалить подчиненных старший
лейтенант.--Подзарядились.
Полетели в стороны патронные коробочки, уронив из своих аккуратных
пазов на ладони, на плащ-палатки и в каски красноватые остренькие
боеприпасы. По своему изяществу им бы выставляться и красоваться на
подиумах, демонстрировать свое совершенство. А тут вдавливают заскорузлым
пальцем сначала в плотный узкий магазин, затем пружина выталкивает их по
одному в пропитанный гарью, еще более тесный патронник, из которого имеется
один выход — через маленькое отверстие вдалеке, на обрезе ствола.
Вся процедура происходит столь стремительно, что нет даже времени
посмотреть, кто же бьет сзади по капсулю. Да так сильно, что внутри все
взрывается, закипает от боли и пламени, от которых одно спасение --
вырваться в ту самую единственную светлую точку в стволе. И мчаться до тех
пор, пока не встретится на пути преграда Сокрушить ее, сделать так же
больно, отомстить за то, что по чьей-то прихоти прошла через гарь и копоть,
зажимы и выступы, боль и пламя, что потеряла свою элегантность и больше не
потребуется никому в жизни.
Короток век у пули, попавшей на войну. Столь же хрупка и удача солдата
в бою. Шальная ли, специально ли для него присланная, но среди обороняющихся
вражья пуля первым нашла сержанта-экономиста. Свои патроны для подзарядки
магазинов он высыпал в каску, и в его светлую, но без броневой защиты
...
