Виктор Доценко. Биография отца Бешеного
страница №3
...я. Может, япереживал период юношеского гипертрофированного максимализма, но чувство
было такое, будто меня окатили помоями. Я не сдержался, дал ей пощечину,
развернулся и ушел прочь. В этот же день, улучив момент, она умоляла меня
простить ее глупость, но я остался непреклонен и никогда больше не
разговаривал с ней. Вполне возможно, моя жесткая реакция объяснялась тем,
что я нарушил свою клятву, а это, поверьте, очень неприятное ощущение,
которое остается надолго ноющей болью. В моем случае - на всю жизнь...
Когда мама, убежденная мною, сказала отцу о разводе, он, никогда
всерьез не задумывавшийся о своих поступках, неожиданно понял, ч т о теряет,
и едва ли не со слезами стал просить маму простить его и, конечно же,
уговорил в конце концов. Однако мать оставила для себя возможность
довериться судьбе и сказала отцу:
- Хорошо, если Виктор простит тебя, ты останешься с нами!
Несмотря на нежную душу и доброту, мама может быть твердой и
последовательной.
Отец понял, что это ее окончательное решение, которое она не изменит ни
в коем случае. И он поступил верно: пришел ко мне в комнату, опустился
передо мной на колени и со слезами на глазах сказал, как будто перед ним
стоял не десятилетний пацан, а вполне зрелый мужчина:
- Послушай, сын, я знаю, что причинил много горя нашей маме, но я прошу
простить меня... Поверь, это было в последний раз!
Не подумайте, что мне было лестно видеть отца на коленях. Нет, скорее
мне было неловко... Может, именно тогда я усвоил одно очень важное жизненное
правило: никогда не стесняйся попросить прощения, если допустил ошибку.
Признать свою вину не зазорно ни для кого и никак не может быть
унизительным.
Когда отец преклонил передо мной колени, поверьте, мне было очень
трудно принять решение.
- А мама что? - как за спасательный круг ухватился я.
- Мама сказала, что простит, если ты меня простишь! - В его голосе было
столько печали, а в глазах столько грусти, что мне его стало жалко.
Жалко не от слова "жалкий", а от "жалеть" - значит, "любить".
Тем не менее, вовсе не гордясь тем, что мама возложила на хрупкие
детские плечи столь серьезное решение, я ответил совсем по-взрослому:
- Хорошо, папа, но если еще раз ударишь маму, я тебя убью!
В моем голосе было столько твердости, что отец, который мог спокойно
отбиться от трех-четырех совсем не слабых мужиков - что мне приходилось
наблюдать, и не раз, - чуть заметно вздрогнул, помолчал немного, потом
кивнул головой и протянул мне руку:
- Согласен, сынок! - серьезно сказал он, и мы вдруг обнялись и оба
заплакали, и я до сих пор не могу понять причину слез каждого из нас.
Однако час, когда я повзрослел и физически окреп достаточно, чтобы
защитить маму, в конце концов настал.
Долгое время отец держался и не распускал руки, но однажды, когда мне
уже было лет четырнадцать, он снова сорвался и замахнулся на маму как раз в
ту минуту, когда я вошел в комнату, где они сидели за накрытым столом:
наверное, что-то праздновали. Я перехватил его руку левой рукой, а правой
схватил со стола столовый нож и направил лезвие в его сторону.
Отец мгновенно протрезвел: в его глазах был явный испуг.
- Отец, ты помнишь, о чем я предупреждал тебя?
- Витя, не нужно! - испуганно закричала мама, чем как бы поддержала
его.
- Ты что, сынок, хочешь убить того, кто одевал тебя, кормил, поил? -
укоризненно произнес отец.
- Когда-нибудь я верну тебе все твои деньги, потраченные на меня! - с
вызовом бросил я.
- Да в них ли дело! - тяжело вздохнул он. - Никогда не думал, что ты
можешь поднять руку на отца...
- Но ты же поднимаешь руку на маму, которую любишь, - кинул я ему в
лицо железный довод. - Или не любишь?
- Люблю, сынок! - Он снова вздохнул, потом посмотрел мне в глаза и
вдруг сказал: - А ты действительно стал мужчиной... - после чего повернулся
к маме. - Все, мамуля! Больше тебя пальцем не трону! Гадом буду!
С тех пор отец действительно никогда больше не позволял себе распускать
руки. Это не означает, что они больше никогда не скандалили, но эти скандалы
дальше словесной перепалки никогда не заходили.
С личностью отца в моем детстве связаны два неприятных эпизода: о
первом я рассказал выше - когда он доставил меня из Дома культуры домой
пинками, а второй произошел гораздо позднее. Как-то под воздействием бациллы
щедрости отец уступил настойчивым просьбам матери и выделил деньги на
покупку баяна, о котором я много лет мечтал.
И вот моя мечта воплотилась в жизнь! Изделие тульских мастеров сверкало
перламутровыми пуговицами клавиш, а отделка буквально блестела на свету,
вызывая у меня чувство гордости. Без особых усилий мама устроила меня в
кружок баянистов, и я с увлечением ходил заниматься, разучивая всевозможные
гаммы и арпеджио. Примерно через полгода упорных занятий я проявил такие
способности, что педагог поручил мне разучивать то, что обычно предлагалось
на следующий учебный год: "Во саду ли, в огороде..." , "Во поле березка
стояла..."
Я с усердием наяривал эти мелодии, радуясь моментам, когда мелодия
начинала звучать "по-настоящему". Восхищалась моими успехами и мама. В
хорошие часы: когда был не очень пьян, а только-только "принял на грудь",
бросал добрые слова и отец. К сожалению, мое музыкальное образование так же
быстро и неожиданно закончилось, как и началось. Это случилось через
несколько недель после того, как безвинно была арестована мама. Отец ушел в
запой, и однажды, вернувшись после занятий в кружке домой с желанием
поработать над домашним заданием, я не обнаружил футляра с баяном. Перерыв
все укромные места в доме и так его и не обнаружив, я спросил отца, где
баян.
- Все, сынок, нет больше твоего баяна! - пьяным голосом сказал он и
добавил: - Я пропил его, сынок! - Отец всхлипнул и потянулся к бутылке...
Так в жизни меня еще никто не предавал. Я бросился бы за успокоением к
маме, но ее не было. Отняли мою мечту стать музыкантом, играть красивые
мелодии и песни, какие играл нам педагог. Я бросился в свою комнату, упал на
кровать и безутешно разрыдался. Вероятно, этот случай так сильно
подействовал на меня, что я никогда в жизни, даже когда появилась
возможность, не смог не только взять баян в руки, но не хотел даже взглянуть
на него, и уж конечно разлюбил его слушать. Мне казалось, что и сам
инструмент меня предал...
Как вы поняли, отношение отца ко мне было непростым. Маме приходилось
проявлять чудеса изобретательности, чтобы купить мне обнову или послать
тайком сэкономленную десятку в Москву, но стоило отцу в чем-то ее обвинить,
а я оказывался свидетелем ее правоты, то она, как самый последний аргумент,
бросала ему:
- Спроси у Вити!
И если я подтверждал ее слова, все споры мгновенно прекращались. Отец
твердо знал: Виктор никогда не поддержит ложь, всегда скажет правду...
Шестнадцатого мая тысяча девятьсот пятьдесят первого года родился мой
сводный брат Саша, а мне уже исполнилось пять лет, и вскоре мы стали
собираться назад в Омск. Перед отъездом я отдал все свои "сокровища" моему
другу Сережке, и мы с ним поклялись в верности на всю жизнь.
Интересно, где ты, Сергей? Может, откликнешься? Я намеренно не назвал
твою фамилию, чтобы не объявились "дети лейтенанта Шмидта"... Таковых прошу
не беспокоиться...
Глава 2
ОТРОЧЕСТВО
Детство моего сводного брата Саши было более благополучным, чем мое. Во
всяком случае, он никогда не испытывал то постоянное, ноющее чувство голода,
когда в рот хотелось сунуть любую зелень, растущую из земли, чтобы хоть
чем-то набить желудок. Саньке, конечно, было известно чувство голода, но в
этом виноват был он сам, а не объективные обстоятельства: заигрался и не
пришел вовремя домой или же был наказан за какую-то провинность, обиделся и
сам отказался есть.
...Вспоминается одна комическая история: Саньке чуть более трех лет, и
мы куда-то едем на поезде. Он сидит у окошка и наблюдает за мелькающим
пейзажем. И, увидев пасущихся на лугу свиней, Санька на полном серьезе
восклицает:
- А вон коровки побежали...
Случай смешной, но если подойти к нему диалектрически, то можно
установить отличие "поколения" моего младшего брата от нашего: мы были более
"приземленными", имели больше информации об окружающем нас мире, несмотря на
то, что были-то мы старше всего лишь на пять-шесть лет. И это вполне
закономерно: каждому поколению - свое. Мой девятилетний сын Сергей так
"рубит" на компьютере, что я от него отстал, кажется, "на всю жизнь"...
Прежде чем осесть в Омске, я был отправлен, как мне тогда было сказано,
к родственникам в Ригу. Это облегчило отцу с матерью устройство на новом
месте: им хватало хлопот с грудным Санькой.
Жизнь в Риге ничем особенным не отложилась в моем детском сознании.
Было общее ощущение тепла, заботы, а главное, сытости, которой я до той поры
не знал, да и после Риги надолго утратил.
Из реальных ощущений более всего запомнились добрые и нежные руки
"бабушки Лаймы" - именно так я называл ту, которая со мною нянчилась.
Запомнилось и то, что она меня называла: Витасик. Я и не подозревал тогда,
что это и была моя вторая родная бабушка по линии отца. Но известно об этом
мне стало слишком поздно: когда она отошла в мир иной.
Мир ее праху! Замечательная была женщина...
Потом мне удалось повидаться с ней, когда я уже учился в школе рабочей
молодежи, и было мне тогда лет пятнадцать. К тому времени бабушка Лайма
совсем постарела, и ее голова покрылась сединой. Но главное сохранилось!
Сохранились доброта ее рук, нежность по отношению ко мне, заботливое
участие. Иногда она говорила, что я ее самый любимый внук. Она продолжала
называть меня Витасиком, но нередко, когда я чем-нибудь особенно радовал ее,
называла меня странным прибалтийским именем Виталас.
Не сомневаясь, что бабушка заговаривается, и не желая ее огорчать, я
никогда не пытался разубеждать старую женщину, не подозревая, как много
упускаю. Тем не менее я сохранил некоторые "безделушки", подаренные ею.
Причем мысль о подарке мне возникала у бабушки Лаймы совершенно неожиданно,
словно она что-то вдруг вспоминала, внимательно смотрела в мои глаза, потом
с нежностью прижимала мою голову к своей груди, проводила по моим волосам
своей старческой, в морщинах рукой и с видом заговорщицы шептала мне на ухо:
- Сейчас я идти в мой комната, а ты приходить после пять минут! Ты все
понять, Витасик?
- Да, бабушка, я все понял, - принимая игру, подмигивал и я с видом
заговорщика. - Через пять минут я приду к тебе...
Когда я входил, бабушка Лайма царственно восседала в своем огромном
старинном кресле и величественной осанкой напоминала настоящую королеву.
Повелительным жестом она указывала на маленький пуховичок у своих ног:
- Прошу садиться, Витасик, кровинушка моя!
"Кровинушка" было единственным словом, которое она произносила без
всякого акцента.
Потом она вновь с каким-то особым значением смотрела мне в глаза,
доставала из кармана своего атласного халата какую-нибудь вещицу, например
часы, и говорила:
- Эта "безделучка", - нет я не описался: это бабушкино произношение,
как и дальнейшее название часов, - эта "безделучка", швейцарский хронограф с
женской парой, принадлежать мой сын, и теперь я хотеть ты иметь их у себя...
Зигард быть очень счастлив за это... (Бабушка назвала другое имя, но со
временем оно стерлось из моей памяти, а потому пусть он и будет Зигардом.)
- Зигард это был ваш сын? - догадливо спрашивал я.
- Не был - есть! - поправляла она, потом задумывалась, явно что-то
вспоминая. - Да, это мой сын и... - многозначительно начинала она, но тут же
замолкала, на ее глазах появлялись слезы, и она просила меня удалиться.
Бабушка Лайма не очень любила рассказывать о своем прошлом, и мне
буквально по крупицам приходилось вытаскивать из нее хоть какие-то скудные
сведения. Я делал это совсем не осознанно, однако меня словно кто-то
подталкивал: "спроси это, спроси то", хотя, как вы уже знаете, я не горел
большим желанием узнать о своих корнях, а здесь, как я полагал, почти
посторонние люди. Но что-то же меня подталкивало? Может быть, то, что по
линии мамы я знал многих родных, а с отцом оставалась единственная ниточка
связи: бабушка Лайма.
Если соединить воедино осколки выуженных из бабушки сведений, то
получится следующее...
Бабушка была из очень знатного дворянского рода: из семьи баронов. А ее
муж, то есть мой дедушка, был из высоких церковных служителей: его отец был
протоиереем, и церковное имя, присвоенное ему, - Зосим Сергеев. Бабушка
Лайма показывала мне написанный маслом на металле его портрет. Это был
импозантный, весьма привлекательный мужчина с седой бородой и очень умными
глазами, которые словно всматривались в глубь веков. Интересная деталь: свое
изображение мой прадед завизировал собственноручно. То ли это было
обязательно по церковным законам и потом художник должен был повторить его,
то ли мой прадед завизировал его машинально, но на его изображении
существует надпись:
"Утверждаю.
Протоиерей Зосим Сергеев".
Ниже стояла дата, но я ее, к моему большому огорчению, не запомнил...
В последнюю нашу встречу бабушка Лайма подарила мне этот портрет, и он
с любовью у меня хранился. Но когда меня арестовали в первый раз, кто-то из
ментов, производивших обыск, прихватил его: видимо, "на память обо мне".
Тогда у меня пропало очень много ценных вещей, но больше всего мне жалко
дедушкин портрет и прижизненное издание четырехтомника А. С. Пушкина,
каким-то чудом приобретенное мною по случаю...
Однажды в минуты хорошего настроения бабушка Лайма, долго вглядываясь в
портрет, спросила:
- А ты, Витасик, ничего не замечаешь?
- О чем ты, бабуля?
- Ты как две капли воды похож на деда!
- Правда? - беспечно переспросил я и на что-то отвлекся, а жаль до сих
пор...
Дедушка с бабушкой владели имением где-то в дюнах на побережье Балтики,
огромным особняком в Риге, несколькими домами, а бабушка, ко всему прочему,
была еще и совладелицей винного завода.
У них с бабушкой был единственный сын по имени Зигард. Когда пришли,
как шепотом, с явным презрением говорила бабушка, "красные", что меня,
откровенно говоря, почему-то задевало, сын эмигрировал. С тех пор она его ни
разу не видела, но однажды все-таки получила от него весточку, что он
проживает где-то в Америке.
Бабушка Лайма была весьма дальновидной и умной женщиной. Понимая, что
"красные" все равно все отберут, она приняла мудрое решение и сама отдала
все, что ей принадлежало, новой власти. За это им с дедушкой милостиво
предоставили трехкомнатную квартиру на улице Мейера и разрешили бабушке
остаться работать на ее собственном винном заводе ведущим виноделом. Не
приняв таких "милостей" от новой власти, дедушка получил инфаркт, и вскоре
умер.
Я долго не понимал, почему ее сын эмигрировал из Латвии, если бабушка
приняла новую власть? Ответа на этот вопрос она всегда избегала, но в конце
концов однажды сдалась и сказала, что если бы Зигард остался, то его сейчас
не было бы в живых. Дело в том, что он владел фирмой, которая имела связи с
немецкими банкирами, и этого Сталин ему никогда бы не простил...
Поведала бабушка и историю швейцарского "хронографа", который она мне
подарила. Оказывается, по распоряжению Гитлера в Швейцарии была заказана
тысяча таких часов и ими фюрер собственноручно награждал за особые заслуги
своих высших партийных и военных чинов. Один из приближенных к Гитлеру
банкиров сумел выпросить у него награду для Зигарда как для человека, "очень
много сделавшего во славу Великого Рейха". Будучи в Швейцарии, Зигард купил
для своей будущей жены часы ведущей в то время часовой фирмы "Омега" в пару
к своему "хронографу".
Впоследствии я узнал, что все ее подарки - эти часы, а также другие
"безделучки": кольцо, сережки, кулон - из чистого золота, а массивный
браслет с камнями - из платины, а моя бабушка, оказывается, была одной из
составительниц рецепта известного во всем мире "рижского бальзама", и ей
неоднократно предлагали уехать в Америку, чтобы открыть там собственную
лабораторию и получать высочайшие гонорары за свою работу...
Как я уже сказал, в мой второй приезд бабушка Лайма жила в просторной
трехкомнатной квартире на улице Мейера в доме пятьдесят четыре. Все
ближайшие ее родственники умерли или жили очень далеко: кто в других
городах, кто и вообще за границей, а потому навещали ее крайне редко.
По хозяйству бабушке помогала Сильвия - симпатичная, стройная латышка
лет двадцати - двадцати трех. Почему-то она сразу, как говорится, положила
глаз на меня, хотя я до сих пор удивляюсь, чем привлек ее хоть и развитый
физически, но все же юнец. Тем не менее она откровенно заявила, что "хотет
спать для меня", а я не понял, о чем речь.
Но уже на второй день после моего приезда она все-таки затащила меня в
свою комнату, благо та была с моей дверь в дверь. Томно постанывая скорее от
собственных ласк, чем от моих, успокаивала меня по поводу бабушки Лаймы,
шепотом с чудовищным акцентом:
- Нет бояться... Нет бояться: Лайма силно спат... нет слышат... Прошу
верит меня, Витасик... Мой силный... Мой нежный Витасик... Еще!.. Еще!.. -
Она с таким остервенением подбрасывала меня над собой, что мне было
непонятно, откуда берутся силы у столь хрупкой женщины, а когда ее состояние
доходило до критической точки, она вдруг замирала на мгновение, потом из нее
выплескивался дикий вопль: "А-а-а!!!" - который меня просто напугал в первый
раз настолько, что я с испугом остановился и взглянул на нее.
- Нет, продолжи! - воскликнула Сильвия. - Да!.. Да!.. Быстро!..
Быстро!.. А-а-а!!!
Короче говоря, Сильвия была настоящая умелица, а я столь молод, что
ночные свидания с ней доставляли мне большое удовольствие: я приехал
погостить на неделю, а уехал лишь через три и нисколько не жалел об этом.
Единственное, о чем я жалею до сих пор, так это о своей глупости и
беспечности, проявленных мною тогда. Дело в том, что бабушка Лайма незадолго
до моего отъезда в Москву шепотом рассказала мне, где она спрятала свой
дневник, который я должен буду взять, когда она умрет. Она заставила меня
несколько раз повторить, что я и выполнил без особой охоты и, конечно,
ничего не запомнил. А что, если в ее записях были рецепты тех вин и
бальзамов, за которыми столько лет охотились иностранцы? Не зря же бабушка
Лайма позвала меня к себе среди ночи, чтобы рассказать о том дневнике?..
Но теперь уже никто об этом не узнает, если только в память мне
неожиданно не вернутся слова, которые заставляла меня повторять бабушка
Лайма в ту далекую августовскую ночь...
Пока я жил в Риге, мама с отцом и Санькой в Омске более года переезжали
от одних родственников к другим, все время чувствуя, что "пора бы им и честь
знать". Это длилось до тех пор, пока нашей семье в конце концов не выделили
две комнаты в трехкомнатной квартире, расположенной на первом этаже
двухэтажного дома. Меня привезли в Омск незадолго до нашего вселения в эту
квартиру.
В третьей комнате проживал одинокий молодой парень лет тридцати,
который работал инженером на омском заводе имени Баранова. Звали парня
достаточно редким именем - Эдик. В те времена понятие "сосед" было не совсем
таким, как сейчас, и Эдик носил вполне понятное тогда звание квартиранта.
Это был очень начитанный, интеллигентный, но весьма тихий парень, и только
этим он мне и запомнился. Прожили мы вместе с ним года три, никак не более
того.
Из всех впечатлений за годы проживания в этой квартире самыми сильными
были те, что запомнились в самом начале. Прежде всего день, когда мы туда
переехали. Мебели, естественно, у нас никакой не было, и все легло на плечи,
точнее сказать, на руки отца. Помню, как из свежевыструганных досок он
соорудил то ли люльку, то ли кроватку для Саньки. Мне же достался матрас в
углу. Мать с отцом тоже спали на полу, и единственным отличием от моей
"половой" жизни было то, что они, после стольких мытарств, обосновались в
своей собственной, отдельной от детей, комнате.
Запомнился и наш первый семейный ужин. Отец раздобыл где-то небольшой
пенек, который установил посередине комнаты, а маме кто-то из соседей
подарил несколько алюминиевых ложек и огромную сковороду, на которой она и
нажарила на настоящем подсолнечном масле, да еще и с лучком, картошки с
золотистой корочкой и водрузила эту вкуснятину на пенек. Мы сели вокруг
импровизированного стола на корточки, Санька у мамы на коленях, и с огромным
аппетитом стали уплетать жареную картошку с черным хлебом.
Несколько недель этот пенек оставался нашим единственным предметом
обстановки. И вероятно, с той детской поры жареная картошка остается самым
любимым моим блюдом.
Постепенно наша квартира стала обживаться, обустраиваться, наполняться
уютом, а мы наконец-то стали по-настоящему ощущать себя с е м ь е й...
Тем не менее эта квартира запомнилась мне и вполне ощутимыми
неприятностями.
Кто из советских мальчишек не играл в ту пору в "казаки-разбойники"?
Или в "царь-горы"? Или в "войну"? Или в "пятнашки", как сейчас говорят
"догонялки", в которые играют и в настоящее время? Да мало ли было еще игр,
в которых каждого могла подстерегать опасность травмы?
Трудно теперь сказать, из-за чего конкретно, но однажды поспорил я с
пацаном из соседнего двора. Его звали Костя. Конфликт произошел во время
игры в "войну".
Мои сверстники наверняка помнят сантехников того времени. У них не было
кислородных и газовых баллонов, при помощи которых производились сварочные
работы. Ацетиленовый газ вырабатывало устройство, напоминавшее железную
бочку, в которое загружался карбид и заливался водой. Все пацаны
подворовывали кусочки карбида, совали их в стеклянные пузырьки с водой и
закрывали пробкой. Через некоторой время эта самодельная бомба под давлением
выделяемого из карбида газа взрывалась.
Разделившись на две "армии", мы начали "воевать" между собой. Костя,
натурально, оказался в "армии" противника. "Солдатам" и первой и второй
"армий" было известно о ремонтных работах в соседнем доме, а главное - об
ацетиленовом устройстве, что означало наличие карбида. Конечно, многие
пацаны не преминули воспользоваться этим и смастерили карбидные бомбы. Вышло
так, что одна из моих "бомб" разорвалась прямо перед Костей, и тот так
здорово испугался, бросившись ничком на землю и закрыв голову руками, что я
не выдержал и громко рассмеялся. Этот смех подхватили не только ребята из
моей "армии", но и те, кто был в одних рядах с виновником неожиданного
веселья, то есть с Костей.
Почему-то этот беззлобный смех настолько обидел его, что он принялся
оскорблять меня, поливая всеми известными в то время ругательствами.
Конечно, и я не остался в долгу, и после бурной словесной перепалки, в
которой, понятно, не оказалось победителя, всеобщими усилиями обеих "армий"
было принято решение - нам честно побороться: кто победит, тот,
следовательно, и прав. Иными словами, провести между нами своего рода
честную дуэль.
Костя был гораздо старше меня и потому считал, что справится со мной
"одной левой". А я с детства был заводной и очень упрямый. И мой характер,
как говорили те, кто меня знал достаточно близко, был отнюдь не подарок к
Восьмому марта.
Для понимания степени упрямства моего характера приведу один типичный
пример из дошкольной поры...
Стоял жаркий июль. На улице так парило, что выходить из дому совсем не
тянуло. В один из таких дней мама принесла с работы в обеденный перерыв две
банки хрена, подкрашенного свеклой. Санька находился с детским садом на даче
в Чернолучье, в пригороде Омска, а я целыми днями был предоставлен самому
себе: в пионерлагерь я должен был поехать лишь на следующую смену, то есть в
августе. Благодаря маме, умевшей ладить с профкомовским руководством, мне
почти каждый год удавалось отдыхать по путевке в пионерлагерях Чернолучья. А
Чернолучье было отличным местом для отдыха: сосновый бор, чистые воды
Иртыша... Можно ли желать лучшего? Не хватало разве только моря, но это в то
время было лишь сладкой, несбыточной мечтой...
Увидев в руках мамы банки, я спросил:
- А что это, мама?
- Варенье, - не очень обдуманно, как выяснилось чуть позже, пошутила
мама.
Не успела она оглянуться, как я уже открыл банку, сунул в нее ложку,
подцепил побольше и отправил в рот. Именно в это мгновение мама повернулась
ко мне. Мой рот, конечно же, дико обожгло, но я, изобразив на лице блаженное
удовольствие, преспокойненько набрал еще, словно хотел снова отправить в
рот. Тут мама не выдержала. Уверенная, что ошиблась и действительно купила
варенье вместо хрена, она выхватила у меня ложку и сунула себе в рот.
Думаю, вы догадались, что последовало за этим. Когда ее рот обожгло,
мама со странным выражением на лице взглянула на меня. К этому времени я уже
был не в силах терпеть, и на моих глазах от ядреного хрена появились слезы.
Мать все поняла, бросилась к раковине, наклонилась и прямо из-под крана
сделала несколько глотков, чтобы промыть пылающий рот. После чего
выпрямилась, немного отдышалась и залепила мне крепкий подзатыльник. Я с
достоинством выдержал затрещину и никогда не спрашивал, за что...
Мой соперник Костя был не только старше меня, но едва ли не на голову
выше. Но поединок закончился моей победой достаточно быстро: не успели мы
как следует обхватить друг друга, толкаясь руками и плечами, как вдруг
Костя, конечно, не без моей помощи, поскользнулся и повалился на бок,
увлекая меня за собой. Как только мы приземлились, Костя громко закричал от
боли. Оказалось, он упал и сломал голень, попав ногой прямо на камень. Мы
подхватили его на руки и быстро донесли до дверей его квартиры, где
потерпевшего приняла охавшая от испуга его мать.
Ясно, что после этого случая стало не до игр, и все разошлись по домам,
опечаленные столь трагической развязкой нашего поединка. Вернулся с работы
отец, а мама задерживалась, как и наш "квартирант Эдик". Отец отправился в
ванную умыться после работы, а я засел за уроки. Тут в дверь кто-то
позвонил. Не задумываясь о том, кто бы это мог быть, я открыл дверь и увидел
на пороге отца Костика. Я узнал его, поскольку он однажды, недовольный
опозданием своего сына к ужину, пришел за ним и грозным голосом позвал
домой.
Это был довольно внушительных габаритов мужчина с объемным животом, но
на этот раз он выглядел еще и страшным. В руке он держал окровавленное
полотенце, а его глаза сверкали от гнева. Ни слова не говоря, он принялся
хлестать меня по лицу этим полотенцем. Чувствуя себя виноватым в том, что
приключилось с Костиком, я терпеливо и молча сносил удары, но только до
того, пока очередной удар не причинил действительно острую боль, едва не
выбив глаз: я громко завопил. Из ванной на мой крик выскочил отец,
моментально оценил ситуацию, перехватил руку моего истязателя и так
засандалил ему кулаком в лицо, что тот кулем соскользнул на пол.
- Ты чего бьешь моего сына? - зло спросил отец, наклонившись над ним и
ухватив его за грудки.
- Он сломал ногу моему сыну! - выплевывая на пол выбитый зуб, ответил
тот.
- Сломал? А ты пришел ему ноги ломать? Ну подрались пацаны, с кем не
бывает? Ты, что ли, не дрался? Или ты только мальцов бьешь? Если виноват -
скажи мне, я сам его накажу, понял? А если еще хоть раз сына моего ударишь,
руки тебе оторву!
- Да, но он... - попытался возразить тот, но отец резко поднял его с
пола и поставил на ноги.
- Ничего ты не понял! - брезгливо усмехнулся он, открывая дверь. -
Пошел отсюда, гнида! - пинком вытолкнул отца Костика за порог, швырнул ему
вслед окровавленное полотенце, ругнулся вдогонку и, захлопнув за ним дверь,
повернулся ко мне. - Ну, рассказывай, как было на самом деле?
Внимательно выслушав мой рассказ и не прервав ни разу, он вздохнул и
покачал головой:
- Я так и думал, что ты ненарочно, - прошептал он, после чего пошел на
кухню, но остановился на полпути и сказал: - Хотя и нет твоей вины в
случившемся, но тебе все равно бы досталось от меня, если бы его отец не
поднял на тебя руку! - откровенно признался он.
- Но почему, папа, если я был совсем не виноват? - чуть подумав,
спросил я.
Никак не мог взять в толк, в чем моя вина, но, наверное, мне не хватало
жизненного опыта.
- Почему? А представь: каково было бы матери и мне, если бы не он, а ты
в такой ситуации сломал себе ногу? Должен же кто-то понести наказание? Не
наказывать же того, кто и так пострадал?
Отец придерживался простой народной мудрости, таящей глубокое
философско-правовое суждение: "Нельзя наказывать того, кто уже наказан..."
Мне кажется, что и второй, почти трагический, случай, произошедший со
мной в то время, подтверждает правоту подобного подхода...
Стояла мягкая снежная зима. Думаю, я учился в тот год в четвертом
классе. Был у меня приятель Володя Акимов, с которым мы крепко подружились
со второго класса и, представьте, продолжаем дружить по сей день, хотя нас и
разделяет огромное пространство - он живет в Омске, а я в Москве. Так вот,
тогда на нас произвел глубокое впечатление исторический фильм "Подгалье в
огне", и мы решили всерьез освоить метание копья. Но постольку настоящего
копья у нас, естественно, не было, мы взяли лыжные бамбуковые палки,
предварительно сняв с них кольца.
Полигоном для метания была избрана пешеходная дорожка перед нашим
домом. Вначале получалось не очень: палка-копье либо взмывала вверх и камнем
падала вниз, либо просто тыкалась в снег в паре метров от метателя. Но с
каждым броском палка-копье летела все более и более плавно. Мне нравилось
наблюдать за полетом лыжной палки: в тот момент для меня она была
действительно самым настоящим копьем.
Вероятно, возникшее тогда ощущение собственной силы и полета послужило
одним из реальных толчков, которые подвигли меня впоследствии всерьез
заняться легкой атлетикой.
Мы метали свои копья час чинно и благородно, без каких-либо эксцессов,
но как раз когда мой бросок получился наиболее удачным и дальним, из-за угла
прямо навстречу копью неожиданно вышел мужчина лет сорока. Мы оба,
одновременно ощутив надвигающуюся беду, застыли словно парализованные, не
имея сил не только криком предупредить прохожего об опасности, но даже
что-либо прошептать...
Произошло самое страшное: металлический наконечник лыжной палки ударил
мужчину прямо в глаз. Тот громко вскрикнул, зажал глаз рукой, а его лицо
мгновенно залилось кровью. Он подскочил ко мне, словно боясь, что я убегу,
схватил свободной рукой за плечо, и я подумал, что мне сейчас достанется по
полной программе. От охватившего меня страха я нелепо захлопал глазами, а по
моему телу пробежала нервная дрожь.
По-видимому, раненый мужчина заметил ужас в моих глазах и понял, что я
уже наказан своим страхом и вряд ли любое физическое воздействие станет для
меня большим наказанием, чем то, что я уже пережил. А может, это был просто
добрый и религиозный человек. Тихо, словно боясь испугать меня еще больше,
он наклонился и сказал:
- Не бойся, мальчик, отведи-ка ты меня к врачу...
Я не помню, как отвел его в больницу, не помню, как вернулся домой:
видно, на нервной почве у меня началась настоящая горячка, и я пролежал
несколько дней с высокой температурой. Но улучшение никак не наступало: жар
все не спадал, и врачи в растерянности разводили руками. Тогда на помощь
пришел мой друг: ему удалось тайком добраться до моей кровати и сообщить по
секрету, что тому мужчине врачи спасли глаз. На следующий день я пошел на
поправку...
Представьте себе, до сих пор не знаю, правду ли сказал мне Вованчик, но
тогда мне его слова очень помогли, и я благодарен своему другу...
Район, в котором мы получили две комнаты, именовался Советским, но все
его называли городком нефтяников. Позднее это название и вообще стало
официальным. В то время городок только что образовался вокруг одного из
самых больших в стране заводов по переработке нефти - ОНПЗ - Омского
нефтеперерабатывающего завода.
Завод начали строить сразу после войны. На строительстве было много
военнопленных и заключенных. А огромнейший его макет был создан немецкими
проектировщиками.
Не могу удержаться, чтобы не заметить, как удивительны и непредсказуемы
жизненные пути! Поистине "пути Господни неисповедимы"!
Именно этот макет нефтезавода, занимавший площадь больше ста квадратных
метров, через четверть века, при моем самом деятельном участии, был
уничтожен во время съемок самого нашумевшего первого советского
фильма-катастрофы - "Экипаж". Об этом расскажу подробнее, когда буду
описывать те годы...
Первой школой, построенной в Советском районе, была городская школа
номер восемьдесят. Ее построили в пятьдесят втором году, а в пятьдесят
третьем я пошел в первый класс этой новой школы.
Я помню большие светлые классы, огромные коридоры, которые пахли свежей
краской. Помню, как я сильно волновался, гордо держа в одной руке букет
полевых цветов, которые специально насобирала мне мама, в другой - мой
первый портфель-ранец. Более всего я гордился своей новенькой школьной
формой.
В ней я больше напоминал маленького военного, нежели школьника:
гимнастерка была подпоясана широким ремнем из кожзаменителя с самой
настоящей пряжкой, на голове красовалась военного образца фуражка с
настоящей кокардой, на которой с трудом можно было различить букву "Ш",
которая была и на пряжке.
Школьная форма была достаточно дорогим удовольствием, но как же без
нее? Несколько месяцев я приставал к отцу и маме, что какой же я, мол,
школьник без формы? Все это время изо всех сил старался быть прилежным и
послушным. Моя настойчивость в конце концов была вознаграждена: первым
сдался отец.
Отлично зная, что к нему нужно подкатываться с просьбами тогда, когда
он чуть-чуть "под мухой", я улучил такой момент и, "надув губы", в очередной
раз завел свою "шарманку":
- Пап, а пап, а Вовка сказал, что без формы меня в школу не примут... -
с горечью прошептал я, и мне стало так себя жалко, что казалось, вот-вот
слезы брызнут из глаз.
- Мать! - грозным голосом позвал отец, и как только она вошла в
комнату, недовольно спросил: - Слушай, Тань, наш сын что, хуже других, что
ли?
- О чем ты, Вань? - не поняла мама, подозрительно взглянув на меня.
- Купи ему школьную форму! - твердо проговорил отец.
- Купи? - с ужасом воскликнула мама. - А на что? На какие шиши?
- Возьми из тех, что мы копим на проигрыватель!
- Господи! - всплеснула руками мама. - Тебя не поймешь: то тебе
проигрыватель нужен, то форму сыну покупай: обойдется и без нее...
Я сразу понял, что на этот раз мама на моей стороне: стоило ей начать
возражать отцу, как тот делал наоборот.
- Ты что, не поняла меня? - недовольно нахмурился он. - Я сказал: форму
Вите купи, значит, купи! А еще и новые ботинки! - расщедрился отец. - И не
спорь со мной! - Он вдруг пьяно стукнул кулаком по столу.
Чисто интуитивно, понимая, что сейчас может разгореться настоящий
скандал, я стремительно бросился отцу на шею и чмокнул его в щеку:
- Спасибо, папа! Ты такой хороший! Такой добрый! - Не знаю, насколько я
был искренен в такие моменты, но это всегда безотказно действовало: он
мгновенно смягчался и забывал о своем взрыве.
- Ладно, иди играй, сынок... - тихо говорил он, гладил меня по голове,
и его глаза, мне казалось, чуть влажнели...
Свою первую учительницу, я уверен, буду помнить, как и многие из вас,
всегда. Галина Ивановна Таше была симпатичная, очень интеллигентная женщина
с бархатистым голосом и умными, добрыми, но усталыми глазами, уже тогда в ее
волосах были седые пряди.
Поговаривали, что Галина Ивановна происходила из семьи ссыльных дворян,
что подтвердилось, когда я уже учился в Москве. В ней воплотились лучшие
черты русского дворянства - благородство, достоинство, интеллигентность и
доброта, но тогда нам этого не было дано понять в силу нашего возраста.
Мне кажется, все в классе влюбились в нее с первого взгляда. Во всяком
случае, в моей памяти Галина Ивановна сохранилась как человек, на которого
невозможно было обидеться, даже если она тебя и наказывала. Потому что
наказывала-то она только за дело и, поверьте, всегда справедливо. Если мы и
не говорили в открытую, что она нам как вторая мать, то в глубине души,
уверен, мы ощущали это в полной мере.
Галина Ивановна никогда не повышала голос: самым суровым наказанием для
провинившегося был особый, полный печали взгляд ее умных, больших глаз.
Провинившемуся хотелось буквально провалиться сквозь землю, и мольба о
прощении сама собой вырывалась из уст:
- Я больше не буду, Галина Ивановна...
Как бы мне хотелось еще хотя бы один раз проговорить эти слова, глядя в
ее лучистые глаза... Незадолго до издания этой книги я узнал, что она жива.
Кинулся в Омск... Собрал, кого смог, своих одноклассников. Приходим. Те же
лучистые глаза, добрая улыбка. Она долго смотрела на меня и вдруг:
"Витюша... Доценко..." Мы не виделись 42(!!!) года. Ей сейчас - 84. Мы
обнялись и так нас сняли... А на следующий день меня пригласили в мою бывшую
школу. Встреча с учениками и учителями была очень теплой и интересной и была
показана на Омском ТВ...
Мы были в четвертом классе, когда Галина Ивановна тяжело заболела: ей
пришлось оставить работу и уйти на пенсию по выслуге лет. На смену ей пришла
неказистая на вид, беспомощная практикантка Омского пединститута...
Я всегда говорю, что есть опасные профессии, ошибки в которых исправить
невозможно. Беспомощный и непрофессиональный учитель, заложивший шаткий
фундамент знаний своим ученикам, испортит ребенку всю дальнейшую жизнь.
Врач, неправильно поставивший диагноз, может сделать человека инвалидом.
Именно поэтому люди, намеревающиеся получить эти профессии, по-моему,
обязаны сдать не только положенные вступительные экзамены, но и пройти
особый тест на профпригодность, чтобы тест призван обнаружить настоящее
влечение человека к данной профессии, я бы даже сказал, глубокую любовь к
ней. В педагогике и медицине не должно быть случайных людей...
Для тех, кто не знает, - краткое пояснение. Во времена моего детства с
первого по четвертый класс включительно, в так называемых начальных классах,
был всего один учитель, который преподавал все предметы. Откровенно говоря,
и предметов-то было мало: русский язык, родная речь, чистописание,
арифметика, пение, физкультура - немудрено справиться одному педагогу. Этот
же учитель был и классным руководителем.
Почему же эта молоденькая практикантка, в странных металлических
очках-велосипедах, после нашей любимой учительницы всеми в классе была
встречена просто в штыки? Нет, она не была злой или безграмотной, просто она
была другой: не нашей Галиной Ивановной. У нее не хватало не только опыта,
но и простой увлеченности своей профессией.
Хотя объективности ради замечу, что наверняка любого учителя мы
восприняли бы точно так же. Но если бы это оказался опытный и волевой
человек, то последствия вряд ли были бы столь трагичными.
К сожалению, ее имя не осталось в моей памяти, а потому для удобства
назовем нашу практикантку Валентиной Сидоровной.
Каких пакостей мы ей только не устраивали: и кнопки на стул
пристраивали, и живую мышь в ящик ее стола закрывали, и тряпку у доски
обмазывали столярным клеем. Бедняжку в буквальном смысле доводили до слез.
Наш четвертый класс "А" скатился с первого места по успеваемости и поведению
на самое последнее. В конце концов, когда до окончания учебного года
оставалось чуть менее четверти, эта борьба закончилась поражением для всех
ее участников: чаша терпения Валентины Сидоровны переполнилась - она горько
разрыдалась, обозвала нас "нравственными уродами" и устремилась к директору
школы. Несмотря на все уговоры, она написала заявление об уходе, бросив в
сердцах, что с "этими бессердечными монстрами не справиться никому".
Оставлять без внимания столь вопиющий факт было невозможно: могло дойти
до районного отдела народного образования (роно), а это грозило
дисциплинарными последствиями для школы, а потому экстренно был собран
педсовет, который и принял "мудрое" решение - перевести самых злостных
"зачинщиков и хулиганов" в другой класс и снизить им оценку за поведение, а
классным руководителем временно назначить завуча школы. Именно последнее
решение и было настоящим бедствием: завуча боялись гораздо больше, чем
директора школы...
Это школьное происшествие совпало с очень приятным для нашей семьи
событием: мы наконец-то оказались в отдельной квартире. К тому времени отец
устроился работать на нефтезавод и стал возить его директора Малунцева -
весьма легендарную личность. Когда он умер, заводу было присвоено его имя, а
одна из улиц городка нефтяников, называвшаяся улицей Нефтяников, была
переименована в улицу Малунцева.
Именно на этой улице мы и получили просторную двухкомнатную квартиру на
первом этаже. Именно в этой квартире до сих пор и проживает моя мама с
отцом. Кстати, дом, в котором мы получили квартиру, находился напротив дома,
в котором тогда жил мой друг - Володя Акимов, то есть мы стали еще чаще
видеться с ним...
К счастью, точно выявить "зачинщиков и хулиганов" того инцидента не
было возможности: к ним можно было отнести весь класс и даже Наташу
Завальникову - дочку директрисы школы, в которую, кстати, я был влюблен едва
ли не с первого класса.
Директрису звали Мария Тимофеевна Бирюкова, но большинство учеников не
задумывались, а может, просто не обращали внимания на то, что у нее с
дочерью разные фамилии, хотя лично я догадывался: у меня самого была другая
фамилия, нежели у остальных членов семьи: я - Доценко, а все они -
Чернышевы...
В то время в связи с нехваткой жилья директор школы чаще всего получал
квартиру непосредственно в здании самой школы, естественно, с отдельным
входом. Потому двухкомнатная квартира Наташи и ее матери размещалась с
правого торца школы, а окна выходили на главный вход в школьный двор...
Это позволяло Марии Тимофеевне наблюдать за нами из окна своей
квартиры: и когда мы играли после занятий во дворе школы, и когда мы
выстраивались на линейку в праздничные дни...
Наташа... Помните, как я восхвалял имя Сергей? Точно с таким
благоговением отношусь я к этому женскому имени. Думаю, достаточно серьезную
роль в моем последнем браке сыграло то, что мою жену зовут Наташа...
Наташа Завальникова... Это было милое, хрупкое и очень нежное существо
с двумя косичками, а ее лобик и виски всегда украшали на редкость
симпатичные завитушки. Я написал, что был влюблен "едва ли не с первого
класса", а на самом деле я выделил ее из толпы всех остальных девчонок еще в
детском саду, куда был определен мамой за полгода до поступления в первый
класс.
Оказавшись с ней в одной группе детсада, я принялся со всей детской
страстью и непосредственностью уделять ей внимание: то дерну за косичку, то
ножку подставлю, но когда Наташи не было рядом, а кто-то пытался отозваться
о ней недостаточно восторженно, то я, как настоящий рыцарь, мгновенно
бросался на того с кулаками, защищая "честь своей любимой дамы".
Так продолжалось и в школе: судьба нас не забыла, и мы попали в первый
"А" класс. Трудно сказать, сколь долго продолжалось бы "такое безконтактное
внимание" с моей стороны, если бы однажды вечером, играя в "догонялки",
кстати, на территории нашего бывшего детского садика, я настолько увлекся
погоней, что буквально сбил ее с ног, и мы одновременно упали в снег.
Так вышло, что я оказался сверху лицом к лицу с Наташей. Веселый
беззаботный смех стих у нас разом, словно кто-то приказал нам "замри". Мы
уставились друг на друга, и мне показалось, что прошла целая вечность...
Вдруг по моему телу пробежала какая-то странная, незнакомая мне волна, то ли
простой нежности, то ли природного начала, но уверен, все произошло вовсе не
осознанно, я неожиданно прикоснулся губами к ее щеке...
Наташа заметно вздрогнула, ее хрупкое тельце напряглось, однако она не
отпрянула от меня, и в ее глазах не было ни отвращения, ни испуга, ни обиды,
- нет, ничего подобного не было, скорее было любопытство. Но это длилось
лишь мгновение, потом она, воспользовавшись моей растерянностью, резко
скинула меня с себя, быстро вскочила на ноги и громко рассмеялась. Я тоже
вскочил на ноги и вновь попытался повалить ее на снег, но Наташа увернулась
и тихо, чтобы услышал только я, прошептала нежно:
- Дурак же ты, Витюша!
Вы даже не можете себе представить, как же я был счастлив в ту минуту!
Во мне все пело, трепетало, и мне хотелось совершить что-то героическое,
нужное и полезное людям...
Интересно, помнит ли она тот мой первый робкий дет-ский поцелуй,
ставший для меня событием? Скорее всего - нет!..
С этого памятного вечера между нами словно искра проскочила. Если и до
того ни для кого не было тайной мое отношение к Наташе, а после я и вообще
почти не отходил от нее, используя любой предлог, чтобы прикоснуться к ней:
вероятно, мне хотелось вернуть то состояние, что я ощутил в момент того
безобидного поцелуя...
До самого моего ухода в седьмом классе в вечернюю школу рабочей
молодежи на всех классных фотографиях, начиная с первого класса, мы с
Наташей были запечатлены рядом. Ясно, что она, мой друг Володя Акимов и я
всегда вместе отмечали наши дни рождения. Кроме того, Наташа тоже занималась
легкой атлетикой и отлично бегала на короткие и средние дистанции, хорошо
прыгала в длину. И ездила с нашей командой почти на все соревнования.
Примерно лет в тринадцать я посвятил Наташе свои первые стихи:
Для тебя я все готов отдать -
без сожаленья:
От рубашки до штанов -
обнажи колени!
Для тебя журчат ручьи -
Распевают птицы трели...
Я и сам готов в ночи...
Все помять в постели...
Ну приди же, ну открой
Сердце, маками зардевшее!
Будь, как я, как мальчишка твой:
Безрассудная, гордая и смелая...
Не слишком ли откровенно для подростка послевоенных лет? Хотя, по
правде говоря, я так и не решился прочитать ей эти строки.
Лелею я тайную надежду, что по прошествии многих лет Наташа наконец
прочтет их и так же, как и я, с ностальгической нежностью вспомнит те
беспечные годы нашего детства.
Был еще один забавный момент, связанный с моей первой любовью. Во
втором полугодии пятого класса к нам пришла новенькая девочка - Нина
Никифорова...
Сейчас Нина, поменяв двух мужей и обзаведясь третьим, работает ведущим
врачом в одной из омских больниц. У нее двое детей. Они уже взрослые и живут
своими семьями...
Нина была очень красивой и напоминала куколку.
Как только она появилась, все мальчики нашего класса сразу же обратили
на нее внимание. Я не был исключением и тоже был поражен "стрелой Амура".
Сердце мое разрывалось между этими двумя самыми красивыми девочками не
только нашего класса, но, может, и всей школы. Нина легко вошла в нашу
компанию и принимала участие во всех наших общих праздниках...
Мое внимание к новенькой, конечно же, было моментально замечено, и мне
было сказано не помню кем:
- Что же ты, Витек: Наташа, Наташа, а пришла Нина, и ты в нее втюрился,
так, что ли?
- Ничего-то ты не понимаешь. - Я моментально, нисколько не смутившись,
глубокомысленно и с полной серьезностью произнес сакраментальную фразу,
которая стала известна всей школе: - Я Наташу люблю, а Нину уважаю!
Чувствуете, какой неожиданный поворот? Это ж надо было уметь так
вывернуться!
Трудно предположить, чем бы закончилось мое первое увлечение, но то ли
в пятом, то ли в шестом классе я совершил какой-то проступок, за что был
немедленно отправлен к директрисе. Мария Тимофеевна была не в духе и сурово
отчитала меня.
Видя в ней более матушку своего предмета обожания, нежели строгого
директора школы, я был спокоен и даже чуть-чуть улыбался. Это-то
окончательно и вывело Марию Тимофеевну из себя: она неожиданно громко
хлопнула ладонью по столу и резко повысила голос:
- Вон из моего кабинета и домой к нам больше не приходи: ты недостоин
моей Наташи!..
Мне показалось, что передо мной разверзлась земля, а меня стукнули
дубинкой по голове. Я не понимал: что происходит? Неужели эти слова
относятся ко мне? Я продолжал стоять как вкопанный и вдруг снова услышал:
- Вон!
На этот раз до меня дошло, что это приказание отдано именно мне и
никому другому. Я злобно взглянул на директрису, борясь с желанием бросить
нечто оскорбительное, а может быть, и непоправимое, но сдержался, резко
повернулся, выбежал из кабинета и так шваркнул за собой дверью, что у
секретарши буквально смело со стола все бумаги, а открытая форточка
захлопнулась и в ней треснуло стекло...
Через много-много лет, уже став кинорежиссером, я навестил Марию
Тимофеевну. К тому времени они жили в другой, трехкомнатной квартире,
кстати, совсем рядом с домом моей мамы. У Наташи был уже ребенок, хотя и не
было мужа.
Когда я пришел, Наташа была на работе: она преподавала в институте.
Меня встретила Мария Тимофеевна. Теперь это была немощная старушка с седыми
волосами, а от той директрисы сохранились только ее умные, проницательные
глаза, глядя в которые никто из учеников не осмеливался соврать. Мы
поговорили о том, чем я сейчас занимаюсь, какие у меня планы на будущее, а
потом углубились в прошлое. Вспомнив о том о сем, Мария Тимофеевна
неожиданно сказала:
- Витюша, мы не виделись с тобой с того дня, как ты перешел в вечернюю
школу, но я не переставала ин...
