Марианна Баконина. Школа двойников
страница №2
...ле. Лизавета окинула буфет внимательным взором. Кроме них,посетителей было всего четверо — юная целующаяся парочка в джинсах и
свитерах, низенький старик с дорогущим фотоаппаратом и в обсыпанном перхотью
пиджаке и человек лет тридцати с непроницаемым лицом, по виду либо брокер,
либо дилер.
— А кто он такой, этот Валерий Леонтьевич? — возобновила разговор
Лизавета, когда все трое удобно устроились за дальним угловым столиком.
Глеб не торопясь отхлебнул пиво, слизнул пену с губ, потом недоумевающе
посмотрел на соседку.
— Ты что, с луны свалилась? Он же председатель Ассоциации независимых
журналистов!
Лизавета ответила равнодушно:
— Я и городское-то начальство толком в лицо не знаю, а ты... Он еще
чем-нибудь знаменит?
— А как же! Валерий Леонтьевич был одним из тех, кого размазала по
стенке Маргарет Тэтчер. Может, помнишь? Или ты в те времена еще в детский
сад ходила?
— Я даже в детском саду следила за текущим моментом.
Теперь Лизавета поняла, почему благообразное лицо Валерия Леонтьевича
показалось ей знакомым. То интервью, во время которого Железная Леди
остроумно и по существу отвечала на агрессивно-бестолковые вопросы трех
лучших советских журналистов-международников, интервью, доказавшее всю
беспомощность отечественной репортерской традиции, забыть было попросту
невозможно.
— Он действительно очень влиятельный человек, — улыбнулся Глеб. --
Так что можешь гордиться его давешними комплиментами.
— Слушай, ты часом не знаешь, где могут пить коньяк лица, допущенные к
телу и приближенные к дворцовым тайнам?
— Все-таки хочешь отыскать Валеру? Пустой номер, он, скорее всего, уже
ушел.
— Тогда давай сами разузнаем, что случилось с тем дядькой!
— Зачем? — почти шепотом спросил Глеб.
Лизавета растерялась.
— Я даже не знаю, что сказать. У нас журналисты, может, и не готовы
трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете. И
за сенсациями, особенно двоякими — за которые не то похвалят, не то уволят,
— охотятся с ленцой. Но, по крайней мере, у нас в городе не принято открыто
расписываться в том, что тебе, журналисту, начихать на сбор информации, что
от скандальных происшествий и таинственных убийств тебя тошнит и что ты
предпочитаешь кружку пива пенного священной пахоте на информационной
делянке!
— Красиво говоришь! Прямо-таки Аркадий! — Лизавета и Глеб окончили
среднюю школу, а после университет примерно в одно время и беседовали на
одном языке. Неизвестно, как приняли бы представители следующего поколения
цитату из Тургенева. Лизавета же поморщилась, она тоже читала произведения
Ивана Сергеевича, в том числе и те, что включены в школьную программу.
— Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей Родины
проще всего отречься от всего под предлогом "не говорить красиво"! Ты как
хочешь, а я попытаюсь прорваться!
— Куда?
— В медпункт. Хотя бы для того, чтобы выяснить, жив этот человек или
нет и как его зовут. А ты допивай! Идем, Славик! — Лизавета решительно
направилась к выходу из буфета.
— Минуй нас пуще всех напастей и женский гнев, и женская любовь, --
пробормотал Глеб и двинулся следом.
Спустя несколько минут они добрались до входа в закрытую часть Дома
парламентского политпросвета. Именно отсюда появилась бригада медиков,
именно за этой дверью скрылись носилки с телом упавшего мужичка, именно тут
висела сакраментальная табличка "Служебный вход".
Лизавета взялась за дверную ручку. Неожиданно рядом возник высокий
комодообразный парень с мрачным, прыщеватым лицом. Привратник явился
неведомо откуда. Как в сказке. И встал перед Глебом, Славиком и Лизаветой
как лист перед травой.
— Это ход в служебные помещения, — решительно произнес он.
Лизавета покосилась на Славика с камерой. Над видоискателем мигнул
красный огонек: Славик запустил пленку, не дожидаясь команды. Настоящий
информационный волк.
— Мы хотели бы...
— Пройти в медпункт, — перебила Глеба Лизавета.
— А в чем дело? — Привратник говорил лениво, через губу, он заранее
знал, что с легкостью турнет этих странных энтузиастов, вознамерившихся
преодолеть границу, отделяющую чистых от нечистых.
— Предположим, я нуждаюсь в срочной медицинской помощи...
Комод уставился на болящую, оглядел ее с ног до головы.
Лизавета никак не походила на особу, измученную мигренью или коликами.
Строгий серый брючный костюм мужского покроя, нежная белая блузка с нарядным
кружевным жабо, изящные ботинки, как бы тоже мужские, незаметный макияж,
копна рыжих волос и веселые искорки в глазах — все это делало ее похожей на
тех не ведающих реальной жизни девочек, которых привратник видел только на
глянцевых страницах журналов или в рекламе мыла и помады. Он не знал, что
Лизавета хотя и была экранной девочкой, но девочкой с начинкой, девочкой
наоборот. При всей внешней безмятежности и товарном виде она по долгу службы
много знала и много помнила. Она хранила в кудрявой головке подробности
всяческих скандалов и происшествий. Она умела цитировать высказывания
официальных лиц трехлетней давности, причем вставляла их весьма кстати,
например, когда кто-либо из них, поднявшись на две-три ступеньки по
служебной лестнице, менял взгляды и спешил оповестить об этом весь мир.
К тому же слова унесенного в неизвестном направлении толстяка
взбудоражили ее по-настоящему. За словосочетанием "школа двойников" ей
мерещилась тайна, опасная тайна.
— Это тебе доктор нужен? — Комод держался развязно, разве что не
сплюнул в угол — наверное, потому что угол был далековато.
— А если мне, то что? — Лизавета еще раз незаметно посмотрела на
своего оператора. Славик молча работал. Охранник же этого не замечал.
Лизавета ринулась в атаку, перешла на особый язык. Она по опыту знала, какие
слова и выражения действуют на таких вот ретивых граждан "при исполнении",
как красный плащ тореро на быка. Она пустила в ход "красную тряпку":
— Я что-то не пойму, когда мы с вами перешли на "ты"?
— Чего?
— Дама просит вас держаться в рамках, — подключился Глеб. Он тоже
знал и любил такого рода игры.
— Чего?
— Я спрашиваю, почему я, имея аккредитацию, не могу пройти в
медпункт...
— У вас нет пропуска.
— А это что? — Глеб и Лизавета синхронно протянули комоду свои
аккредитационные карточки.
— Это пропуск в парламентский пресс-центр, — солидно ответил тот.
— А здесь что?
— А здесь... — Охранник обернулся и вслух прочитал табличку: --
Служебный вход. Русским же языком написано.
Он, как многие приставленные к государевой службе люди, любил
высокопарно изрекать прописные истины. Хорошо не спросил, умеют ли
приставшие к нему журналисты писать. Лизавете поведение охранника показалось
странным. Он их не пропускал — это полбеды. У нас любят тащить и не пущать.
Но он "не пущал" людей в медпункт и при этом подозревал их. Самыми черными
подозрениями были наполнены все ящички огромного комода — сверху донизу.
Это бросалось в глаза. А в чем он их подозревал? Ведь они просто хотели
пройти в медпункт, что само по себе вовсе не предосудительно. Значит,
охранник знал нечто, что делало журналистов персонами "нон грата". И очень
может быть, что нежелание пропустить журналистов напрямую связано с
пропавшим за этими дверьми толстяком.
— Мы здесь именно по долгу службы. Я работаю в журнале "Огонек", а моя
спутница из Петербурга, с телевидения. — Теперь Глеб старался говорить
ласково, но убедительно.
Сразу стало ясно, что при слове "телевидение" в охранном подразделении,
где служил данный конкретный охранник (их в России нынче много, и не просто
много, а более чем достаточно), было принято хвататься за пистолет. Во
всяком случае, комод недвусмысленно опустил руку в карман, а чтобы ни у кого
не осталось никаких сомнений, угрюмо пригрозил:
— Не напирай! Кому говорю, не напирай!
— Господи, о чем вы? Мне просто нужен врач!
— Вот и звоните ноль-три!
— На каком основании вы нас не пропускаете? — Лизавета мастерски
чередовала официальные, годные для эфира, и неофициальные, "разогревающие"
вопросы.
— По инструкции! — насупился "комод".
— Ай-яй-яй, как не стыдно использовать скрытую камеру. Я думал, вы
знаете, что в соответствии с законом о печати вести запись разговора можно
лишь с разрешения собеседника.
Лизавета подпрыгнула и сиганула в сторону — так поступают искушенные
герои триллеров, почувствовав спиной холодное дыхание пистолетного дула.
Разумеется, никакого пистолета за ее спиной не было. Там стоял Валерий
Леонтьевич и, радостно улыбаясь, продолжал:
— Почему вы здесь скандалите?
— Вас ищем! — улыбнулась в ответ Лизавета.
Глеб почтительно промолчал.
— А в чем дело? — Валерий Леонтьевич скорчил удивленную мину.
— Как в чем? Вы же обещали разузнать, как там несчастный любитель
водочки из буфета. — Лизавета старалась говорить обиженно и в то же время
кокетливо, в стиле, приятном для уха постаревших покорителей сердец.
Валерий Леонтьевич немедленно откликнулся:
— Да, да, помню, вот только замотался. Здесь... — Он возвел глаза к
потолку, чтобы кто-нибудь, не дай Бог, не подумал, будто "здесь" — это
просто здесь, а не в эшелонах власти. — Здесь такое творится... Немудрено
забыть обо всем.
— Так как он?
— Вы были правы. Инфаркт. Спасти не удалось. Не берег свое сердце.
Такие дела.
— А кто он? Что он здесь делал?
— Он-то? Мелкая сошка. Второй помощник одного не очень заметного
депутата, Игоря Ивановича Поливанова. Я знаю этот тип людей. — Валерий
Леонтьевич кривовато ухмыльнулся. — Они с энтузиазмом крутились сначала
вокруг тех, кто шумел на митингах, потом в Верховном Совете Союза, далее
перебрались в Верховный Совет России, а затем их унаследовала Дума.
Незаметные, незаменимые и восторженные. Сателлиты. Своего рода группа
поддержки, вроде девочек в коротких юбочках, что размахивают букетами на
состязаниях по американскому футболу.
— Имя-то у этого сателлита есть?
— Владимир Дедуков. Пятьдесят два года. Когда-то, очень давно, работал
в Институте всемирной истории, специалист по средневековью, научный
сотрудник, правда, младший. — Просто кривая ухмылка Валерия Леонтьевича
постепенно переросла в ухмылку сардоническую. Злую, даже злобную. Так,
скорее всего, усмехались пресыщенные римские сенаторы. — Потом
переквалифицировался на историю современности. И... сердце не выдержало.
— Вы иронизируете, Валерий Леонтьевич! Интересно почему? — Лизавета
похлопала ресницами и вообще постаралась сделать взгляд предельно наивным:
что недозволено простым смертным журналистам, то позволено куклам Барби. Она
наверняка знала, что мужчины типа этого председателя ассоциации журналистов
пустоголовым куклам Барби прощают все.
— Не плакать же! Не люблю прихвостней! — По непонятным причинам
самого себя, с удовольствием тусующегося среди важных и особо важных персон,
Валерий Леонтьевич прихвостнем не считал. — И вообще, милая Лизавета, зачем
вы забиваете свою прелестную головку черт знает чем? — В голосе Валерия
Леонтьевича зазвенели отеческие нотки, глаза заволокло
мечтательно-маслянистой пленкой.
Обычно после заданных таким тоном вопросов мужчины приглашают в
ресторан, где начинают сетовать на горькую холостяцкую судьбу. Так поступают
все мужчины, женатые в том числе.
Он ласково, почти по-отечески приобнял Лизавету за талию и зашагал по
длинному коридору. Следом потянулись Славик и Глеб. Лизавета услышала, как
комодообразный охранник облегченно вздохнул. По сути, Валерий Леонтьевич
уводил их с места репортажа. Но сопротивляться было бессмысленно. "Раз
молчит гора, попробуем выведать что-нибудь у Магомета", — решила она.
— А я думала, вы про нас забыли. — Лизавета намеренно объединила себя
с корреспондентом "Огонька". — И еще вопрос — вы, случайно, не знаете, чем
занимается депутат Поливанов?
— Он, если не ошибаюсь, в прошлом директор школы, где-то в провинции,
в Орле или в Туле. Там его и выбрали. В Думе он особо не выделялся, ни в
какие фракции не вступал, в порочащих связях замечен не был, жил тем, что
выгодно пристраивал свой голос во время равновесных голосований. Его думской
темой было народное образование — так сказать, по специальности.
— А помощник?
— Бог его знает, тоже, наверное, образованием занимался.
— Ах, образованием, школами, значит, тогда все ясно! — Лизавета
вовремя прикусила язычок. Никого, кажется, не заинтересовала ее реплика.
Валерий Леонтьевич тем временем перешел к делу. Не зря же он обнимал ее за
талию, прогуливаясь по длинному коридору.
— Оставим это, милая Лизавета. Сегодня вечером в ресторане Дома
журналиста будет небольшой банкет по случаю выборов. Я был бы счастлив, если
бы вы приняли мое приглашение...
— Это в "Трех пескарях" банкет? — вмешался в разговор Глеб.
Валерий Леонтьевич не счел нужным ответить молодому собрату по перу
или, если не отставать от времени, собрату по компьютерной верстке.
— Ой, это тот, что рекламируют! — Лизавета стремительно вживалась в
образ Барби, которой прощают все. — Я бы так хотела, так хотела пойти. Даже
по телевизору видно, как там красиво, но надо лететь домой — сегодня в
вечернем выпуске ждут репортажи. И билеты уже есть...
— Понятно. — Теперь усмешка Валерия Леонтьевича уже не выглядела
злой. — Репортаж с концептуальным определением избирательной урны следует
показать сегодня же. Вы сумели обмануть председателя: отвечая, он полагал,
что имеет дело с "проверенными товарищами". И вдруг неприятные подробности о
выборах в северной столице. Подчиненные-то, в том числе председатель вашей
окружной комиссии, не торопились доложить по инстанции дурную весть — никто
не спешит получить приглашение на казнь, особенно собственную. А тут... Будь
я вашим главным редактором, ваш скорбный труд не пропал бы, очаровательная
леди.
Многозначительная тирада шефа независимых журналистов была слишком
перегружена литературными аллюзиями. Он словно поставил перед собой цель
явить миру, а пуще всего Лизавете, Глебу и Славику, свою образованность и
начитанность. Лизавета немедленно сообразила, что ее потуги смотреться
идиоткой, благоухающей духами "Дольче Вита", не нужны и даже вредят делу.
Она опять сделала умное лицо. Валерий же Леонтьевич продолжал вещать:
— Жаль, что не присоединитесь к нам. Тогда удовлетворите мое
любопытство — почему вы так настойчиво расспрашиваете об этом мелком
деятеле от политики? Была бы известная персона — тогда понятно... — Задав
вопрос, он внимательно заглянул ей в глаза.
Лизавета выдержала пристальный взгляд, потом посмотрела на Глеба,
который шел на полшага сзади, — тот тоже напряженно ждал ответа. Экие
любопытные!
— Действительно! Я тоже дивлюсь, Валерий Леонтьевич. Это она меня сюда
притащила, все никак не могла успокоиться! Я уж и так и сяк спрашивал,
отчего ее это дельце зацепило, — ни в какую, хоть кол на голове теши!
— Просто вы посредственные журналисты, а она нет, — сказал вдруг
Славик Гайский. — Лизавета — журналист классный, потому что не ленивая и
любопытная.
Глеб и Валерий Леонтьевич разом повернулись к нему, у обоих вытянулись
лица — не то от удивления, не то от обиды. Не каждый день корреспондентов
российского "Ньюсуика" и уж тем более патронов отечественной независимой
журналистики называют в глаза посредственностями.
— Боже, а я все размышлял, умеет ли он говорить. — Глеб смотрел на
Славика Гайского, как отец на двухгодовалого шалуна, вдруг вышедшего к
гостям с заявлением "я обкакался": с одной стороны, мальчик выучил новое
слово, а с другой — следует объяснить ему, что кое-какие секреты следует
хранить при себе.
— Ты напрасно считаешь немыми всех, кто может молчать более трех
минут. — В Лизавете всегда было сильно чувство локтя и классовой
солидарности. — Не каждый же способен трещать как сорока.
— Вот уж не думал, что похожу на сию почтенную птицу, — раздраженно
проговорил Глеб. Он по-настоящему разозлился, и это бросалось в глаза.
Валерий Леонтьевич был спокоен, но хмурился. Лизавета поняла, что
переборщила. Эти люди не сделали ей ничего плохого, наоборот, помогли. Глеб
к тому же старательно развлекал на пресс-конференции. Валерий Леонтьевич
похвалил ее русский язык. А они со Славиком обзываются и вообще ведут себя
неподобающе, словно и не петербуржцы вовсе. И стоит ли так рьяно хранить в
тайне последние слова историка Владимира Дедукова?
— После бессонной ночи все становятся злыми и непредсказуемыми. Но
мрак развеялся, и я открою вам секрет: я слышала последние слова господина
Дедукова. Эти слова показались мне странными, вот я и пыталась найти им хоть
какое-то объяснение.
— И нашла? — все еще угрюмо спросил Глеб.
— Да, конечно, — лучезарно улыбнулась Лизавета. — Он сказал:
"Значит, все-таки откроют эту школу двойников" или "для двойников". В общем,
что-то в этом роде. Согласитесь, мало кто переживает относительно некоего
образовательного учреждения во время сердечного приступа! — Она не стала
ждать, когда Глеб и Валерий Леонтьевич кивнут. — Но раз он был такой
энтузиаст, да еще занимался реформой народного образования, то...
— Да, фраза необычная. Хотя у нас в парламенте мало людей, ведущих
себя стандартно. Это же не собрание народных представителей, а своего рода
паноптикум, коллекция уродов, или, если хотите, причуд природы.
Валерий Леонтьевич вновь принялся вещать как ни в чем не бывало.
Инцидент был исчерпан, стороны побалансировали на грани холодной войны и
решили, что делить им нечего. Патрон российских репортеров познакомил всех
со своей теорией парламентаризма:
— Никто не сумел точно и эффективно скопировать европейскую
парламентскую систему, так же как и систему разделения властей. Оттого и
названия измышляют афро-азиатские. Приличный парламент так и называется --
парламент. Но там, где народный дух не приемлет выборно-представительной
власти — а Россия входит в число таких стран, — вырастают ублюдочные
образования...
В другое время Лизавета ввязалась бы в спор. Чем плохи датский
парламент, именуемый фолькетингом, или шведский, который называется риксдаг?
И почему русский народный дух, вполне терпимо относившийся к псковскому или
новгородскому вече, на котором князей выбирали или выгоняли — смотря по
обстановке, вдруг коренным образом переменился? Но сейчас теоретизировать
почему-то не хотелось. Голова была забита другим.
Что такое школа двойников? Неужели наши депутаты действительно так
далеки от народа, как оголтело пишет газета "Завтра"? Неужели кто-то
озабочен психологическими изысками обучения близнецов в стране, которая за
десять лет успешно проделала путь от всеобщего и обязательного среднего
образования к необязательному начальному? Неужели парламентарии настолько не
читают газет и не ведают, сколько в России просто беспризорных детей? Плюс
ко всему они, вкупе с помощниками, еще и малограмотные — путают двойняшек и
двойников...
Нет, ничего они не путают. И господин Дедуков, сказав "двойников", имел
в виду именно двойников? А раз он занимался политикой, то речь шла о
двойниках политических. Сколько их было в истории! Говорят, Рамсес Второй
считал, что должен личным примером увлекать на бой своих воинов, а чтобы при
этом не рисковать, завел пару-тройку двойников. О "Железной маске" --
брате-близнеце Людовика "Солнце" — написаны десятки романов. Но там, судя
по некоторым свидетельствам, действительно родились двойняшки.
Впрочем, политический двойник — фигура далеко не только историческая.
Отдельные очевидцы упоминали двойников Сталина. Сейчас желтая пресса вовсю
пишет о том, что обзавелись политическими дублерами престарелый Фидель и
неумолимый Саддам Хусейн. Так что двойник в политике — это не просто слова.
Ох, было о чем подумать, поэтому в спор о сущности парламентаризма
Лизавета ввязываться не стала.
ЗИМНИЕ КАНИКУЛЫ
— Бах и канкан — это, конечно, сильно сказано! — восторженно
произнес впечатлительный Саша Маневич, отбросив в сторону газету. Среднего
роста, крепенький, плечистый, с простым и открытым лицом, он скорее походил
на реалиста-прагматика. Тем не менее именно он был самым романтичным и
мечтательным журналистом в редакции "Петербургских новостей". Нет, Сашу
никоим образом нельзя было назвать лентяем, который умеет лишь вздыхать и
грезить, лежа на диване. Он был романтиком деятельным, из породы
первопроходцев. Люди этого типа возводили крепости-остроги в Сибири и
строили кузни и избы на Аляске, именно они плавали вместе с Витусом Берингом
и Фаддеем Беллинсгаузеном. Они умели быть счастливыми, завидев оскаленные
берега нового материка, умели наслаждаться ароматами неведомых земель, умели
забывать о сытом довольстве, потому что когда человек слишком озабочен
бытом, он не может идти через ухабы к великим свершениям.
Саша Маневич избежал самой тяжелой болезни, подстерегающей журналиста:
он не превратился в рано состарившегося скептика, пресыщенного и уверенного
в том, что видел все и знает все. Саша увлеченно спускался в шахты, угольные
и сланцевые, и не для того, чтобы мелькнуть на экране в каске с фонариком, а
потому, что его действительно волновала судьба шахтеров и отечественной
добывающей промышленности.
Он пять месяцев пробивал командировку в Таджикистан, пробил и съездил,
и его серия репортажей поражала первобытным клокотанием чувств. Лизавета
даже назвала его Ксенофонтом наших дней. Он горевал об убитых и воспевал
подвиги во имя Отечества и гуманизма. Он отыскал на Памире заброшенные
рубиновые копи и снял легенду о сокровищах. Если бы он жил на два с
половиной тысячелетия раньше, то стал бы воинственным поэтом и мастерски
воспел бы походы Александра Македонского — самого поэтического из воителей.
Саша Маневич всегда жаждал новизны и смотрел на мир широко открытыми
глазами.
Нововведения и обсуждали Лизавета, Саша и заглянувшая в Лизаветин
кабинет на огонек, точнее, на рюмку молдавского коньяка, старейший
выпускающий редактор "Петербургских новостей" Светлана Владимировна
Верейская — женщина, с успехом доказавшая, насколько верен парадокс,
введенный в оборот английскими романистами: апломб красавицы составляет
восемьдесят процентов ее красоты. Она сама охотно называла себя глубокой
пенсионеркой, она по-прежнему работала и по-прежнему была красавицей. Еще
Светлана Владимировна была шумной и азартной любительницей поговорить. Она
ныряла в беседу смело и безоглядно — так бросается в прорубь зимний
купальщик, недавно обращенный в моржовую веру.
Верейская пришла пять минут назад и уже плескалась в ледяных водах
полемики. Последнюю неделю корреспонденты, редакторы, ведущие и операторы
новостей спорили только об одном — о грядущих новшествах.
Вместе с Новым годом на телевидение пришло новое начальство, новая, так
сказать, метла, немедленно решившая совершенно оригинальным образом подмести
длинные студийные коридоры, редакционные комнаты, а заодно и забитый
устаревшими передачами эфир.
Собственно, ничего супернеординарного не произошло — каждый новый
начальник усеивал свой телевизионный путь реформами и преобразованиями. К
примеру, один решал объединить все передачи единой идеей, превратить
телевизионный день в этакую тягомотную тематическую кишку. Другой, наоборот,
твердил о типичном телевизионном времени и требовал, чтобы все программы,
фильмы и спектакли шли не дольше сорока пяти минут. Сорок пять — и никаких
гвоздей!
Реформы не затрагивали только две составляющие части телевизионного
эфира — "Новости" и детская программа "Спать пора" жили по старинке. Откуда
бы ни приходили телебоссы, они подсознательно чувствовали: новости, так же
как мультфильм и колыбельная, — они и в Африке именно новости, мультфильм и
колыбельная.
И вот — проект. Великий и Могучий.
— Он не режиссер, он не продюсер, он — десантник, я точно теперь
знаю. Вы посмотрите: стратегическое планирование, центр управления полетом,
радиоперехват, информационная агентура, запасной аэродром и, наконец,
"телевидение быстрого реагирования". — Саша Маневич теребил в руках три
листочка — план их будущей жизни в "Новостях".
Действительно, все эти термины — иные в кавычках, а иные без — были
использованы в актуальной разработке новой концепции информационного
вещания.
Накануне президентских выборов все ждут перемен. Телевизионные боссы --
не исключение. Каждый канал готовил к марту что-нибудь будоражащее,
необычное и пикантное. Особенно в публицистической и аналитической сфере.
Петербург решил не отставать от Москвы.
— Это какой-то телевизионный генерал в лампасах. Он тут пишет,
цитирую, что собирается превратить нас всех "в телевидение быстрого
реагирования, которое будет формировать общественное мнение по жизненно
важным вопросам на новом этапе развития России". Он хочет, чтобы мы в эфир
ходили двадцать четыре раза в сутки, — продолжал горячиться Саша.
— Ну, положим, не двадцать четыре, а двенадцать, — ввернула
справедливая Лизавета.
— Не важно! Вот вы, Светлана Владимировна, можете мне разъяснить, что
такое "принцип действенного фактора" и как я должен писать "пьесу дня"?
Верейская откашлялась:
— Милый, я-то старуха, мне что! Я им сразу сказала: я уже столько на
своем веку видела! И кукурузу сажала на телеэкране, и петербургские
наводнения, когда воды якобы по пояс, показывала. Я могу и умею по-всякому.
Вот вы, молодняк, как же вы это терпите?
Слово "молодняк" Верейская произносила так смачно, что комната сразу
превращалась в зоопарк, хотелось прислушаться и принюхаться — где здесь
веселые трехмесячные медвежата и куда делся недавно родившийся лисенок?
— Не переживай, Сашенька, пьесу дня будем писать мы с Елизаветой
Алексеевной. Тебе же придется стать бойцом бригады особого назначения,
занятой выпеканием горячих новостей. Но печь ты их будешь так, чтобы это
помогло философски осмыслить жизнь.
Лизавета тоже внимательно прочитала информационную программу-максимум.
Новый руководитель плюнул бы в лицо тому, кто сказал бы, что предложенное им
"планов громадье" очень напоминает план построения социализма в одной
отдельно взятой стране или более скромный проект разворота сибирских рек.
Тем не менее он намеревался перестроить новости именно в этом духе.
— Главное, как формулирует! — не мог успокоиться Саша. — Событие
необходимо представить так, чтобы чувствовался нерв — Боже! — нерв
современной жизни! Надо создать эффект сопереживания! — Он вскочил от
возмущения. — Этот котище будет учить меня переживать!
Такие или почти такие стоны можно было услышать сейчас почти во всех
редакционных комнатах "Петербургских новостей", в телевизионной кофейне, а
также около близлежащих пивных ларьков и в придворных кафе и барах.
Творческие и технические сотрудники стонали, прихлебывая кофе, чай, коньяк,
пиво, мартини или джин с тоником.
— Ладно еще учил бы только переживать! — печально сказала Лизавета.
— Что значит "ладно еще"! — Саша гордился своим умением снимать
трогательные или пламенные сюжеты. — Я не хочу идти в ученики или
подмастерья!
— Самое печальное, — продолжала Лизавета, пропустив последнюю реплику
мимо ушей, — это эксперимент над новостями как таковыми. Он пишет о
принципиально новом подходе к информации, о новой новостийной технологии!
Причем имеет в виду не собственно технологию, которая определяется техникой,
— не о спутниках и тарелках, не о цифровых камерах и монтажных идет речь.
Речь идет о "подходе". — Лизавета и в эфире умела играть голосом, превращая
обычное слово в насмешку, сейчас это вышло особенно удачно. — Все равно что
изобретать по новой велосипед или колесо. В принципе, любой человек со
средним и при этом "очень средним" образованием может обосновать что угодно,
да так гладко, что профаны будут балдеть и тащиться, да еще выложат за это
миллиарды. Вспомните, больше двух лет академики твердили, что никакой
красной ртути нет и быть не может! А сколько было желающих экспортировать
сей стратегический товар!
— С красной ртутью другое, я этим занимался. — Будучи человеком
увлекающимся, Саша Маневич так или иначе занимался всеми шумными делами
последних лет. — Люди просто мыли деньги, продавали рубли за валюту, ни
покупатель, ни продавец ни секунды не верили в чудо красной ртути. Это была
отмазка для властей, просто так рубли не вывезешь, доллары не легализуешь. Я
бы назвал эту операцию "черный бартер"!
— Может быть, не знаю. — Сбить Лизавету всегда было непросто, вместо
отвергнутого аргумента она умела находить два новых. — Президиум Академии
наук ежемесячно получает больше сотни проектов вечных двигателей. Если такой
проект увидит человек неподготовленный, он решит, что землянам больше ни к
чему искать новые источники энергии — зачем, если есть один, вечный?
— А у нас что — вечный двигатель?
— Конечно, один новостийный "нон-стоп" чего стоит. Я бы вообще
отправляла в мусорную корзину все заявки на производство информационных
программ, в которых есть слова "новый подход к информации". Со времен
Троянской войны и похода аргонавтов за Золотым Руном подход к информации
один и тот же — все, что нарушает привычный порядок вещей, становится
слухом, легендой, мифом или репортажем. Это, кстати, и к вопросу о хороших
новостях. Если завод работает, если крестьянин убирает урожай, если учитель
проводит урок — это просто жизнь.
— А вам, молодым, только чернуху подавай. Ты красивая девушка — и все
про убийства, про пожары, про аварии. Вампиризм какой-то, психическая
болезнь! Нельзя быть такой кровожадной!
— Я не могу с вами согласиться, Светлана Владимировна. — Саша угробил
немало сил на то, чтобы наладить дружеские контакты с милицией, пожарными и
прочими спецами по ЧП, и поэтому часто привозил именно "кровожадные",
чернушные сюжеты. — Информация — это прежде всего право знать о том, что
угрожает безопасности людей. Это мост, который может рухнуть, это хулиганы
во дворе и на улицах, это война, на которой могут убить вашего сына или
мужа.
— Но не только же это! Надо же от трупов людям роздых дать! — не
выдержала Верейская. — Ваше лекарство очень часто превращается в яд.
Передозировка, явная передозировка. Ты даже под Новый год устроила повесть о
крови и кражах!
Лизавета работала с Верейской в новогодней программе и делала обзор
года. Лана до сих пор при всяком удобном случае поминала эту передачу — в
пять минут Лизавета вместила и Дагестан, и Чечню, и заложников, и взрывы в
Москве и Волгодонске. За те же пять минут она рассказала о банкротствах,
финансовых махинациях, переделе сфер влияния между бандитскими
группировками...
Лана тогда разозлилась не на шутку и вспылила:
— Ты бы хоть из любопытства нашла какое-нибудь хорошее событие года. А
то — война, обманы, землетрясения, мертвые банкиры, ограбленный музей!
— Музей как раз из серии добрых новостей, — ехидно ввернула Лизавета,
— преступники задержаны, скоро суд!
— Язва! На экране научилась быть мягкой и обворожительной, маскируешь
свой яд улыбками! — сказала Светлана Владимировна и согласилась, что
Лизавета, в сущности, права — самые значительные события года действительно
отдавали дымом войн и горечью обманутых надежд...
Разгромив Лизавету, Верейская сосредоточилась на Саше, который имел
неосторожность улыбнуться.
— Не знаю, не знаю, почему и на каком основании ты улыбаешься, словно
сам без греха! Как где на заводе забастовка — там сразу Маневич! Провокатор
какой-то! Азеф!
— Ну, Светлана Владимировна, так уж и Азеф, могли бы для меня фигуру
поприятнее отыскать!
— Ничего, не хрустальный. Привыкай! Вот станете работать по-новому, с
пьесой дня и по сценарию, и не так вас назовут, чернушников!
— Никакие мы не чернушники! — Лизавета сделала вид, что обиделась. --
Могу доказать. Когда я снимала в Москве выборы, там прямо в буфете умер
человек. Помощник депутата. Хлебнул водочки — и инфаркт. Будь я любителем
мазута и дегтя — какое раздолье для широковещательных заявлений и далеко
идущих выводов! А я воздержалась!
— Так-таки и ни словечка об этом в репортаже? — засомневалась Лана.
— Ты это серьезно? — немедленно "взял след" Саша Маневич. Он сразу
стал похож на лайку — простоватая, обманчивая внешность, дружелюбный хвост
колечком и задатки высококлассного охотника. Сейчас он помахивал хвостом, то
есть ласково улыбался.
— А ты точно знаешь, что умер? Может, просто обморок?
— Точно, — лукаво и бесстрастно ответила Лизавета.
— Как его зовут, не выяснила?
— А как ты думаешь?
Саша демонстративно хлопнул себя по лбу:
— Зачем я задаю глупые вопросы! Великая Лизавета, разумеется, все
разузнала и все выведала.
— Ладно, там Лидочка, наверное, уже текст прислала, пойду посмотрю.
Лана Верейская плавным царственным жестом поднесла к губам керамическую
рюмочку с японской красавицей на боку, одним глотком опустошила ее и
величественно выплыла из комнаты.
А Лизавета охотно рассказала Саше Маневичу все, что знала о смерти
Владимира Дедукова и о школе двойников, которая беспокоила второго помощника
депутата Поливанова.
— Он так страшно захрипел. И унесли его в момент. А потом, когда
расспрашивала охрану насчет происшествий, — никто ни слова. Даже странно.
Ведь он рухнул на глазах у сотни людей!
Саша слушал внимательно и азартно. И задавал дополнительные вопросы:
— А ты потом газетки-журналы не посмотрела? Никто не писал об этом?
— Я не видела, — покачала головой Лизавета.
— И я не видел. А ведь это ЧП! Ты потом еще подробности выясняла?
— Кое-что узнала. Уж больно загадочная эта школа двойников. Я, кстати,
выяснила, что Поливанова выбрали в Думу не в Туле и не в Орле, а в городе,
гораздо более близком к Петербургу, — Новгороде. Между прочим, в комитете
по образованию этот экс-директор школы работал бок о бок с другим
экс-педагогом, историком, членом Государственной думы от Петербурга Яковом
Сергеевичем Зотовым.
— Ах, с этим... — Саша вздохнул.
Якова Зотова и Лизавета, и Саша, и все петербургские журналисты знали
не просто хорошо, а очень хорошо. Он выдвинулся благодаря своей невероятной
активности и умению гладко говорить о чем угодно. Зотов был всегда готов
публично выступить по любому поводу, и его вызывали как "скорую помощь",
когда позарез был необходим комментарий "специалиста-политолога", а люди
более осторожные отказывались порадовать прессу своим мнением. Вот уже
десять лет Яков Сергеевич Зотов, педагог, преподаватель высшей школы,
именовал себя политологом. А раньше он два десятка лет просто преподавал
историю КПСС — и диплом у него был соответствующий, и диссертацию защитил
по теме "Деятельность ячеек РСДРП(б) на Кубани после революции 1905 года".
Политологом Зотов стал тогда, когда ликвидировали одиозные кафедры,
имевшиеся в каждом вузе. А поскольку о безработице и массовых увольнениях в
те времена еще не помышляли, то упраздненные научно-педагогические
коллективы переродились и стали коллективами преподавателей
социально-политической истории двадцатого века. Возрожденные к новой жизни
доценты и профессора творчески переработали название собственных кафедр, и
на просторах СССР появились легионы политологов.
Не все политологи пошли в политику, как речистый Зотов. Он же — как
курочка по зернышку: здесь в газете мелькнул, там на телевидении выступил,
потом на радио пригласили как постоянного комментатора, — в результате
прочная репутация и победа на выборах в Думу четыре года назад.
В этот раз Яков Сергеевич снова успешно прошел предвыборную дистанцию
— в годы парламентского сидения он не забывал дружить с прессой, особенно
городской, — подкидывал время от времени эксклюзивные скандальчики и
позаботился о финансовых тылах для своего второго похода на Думу. Кому, чем
и как он помог, журналисты только гадали, однако не то двести тысяч, не то
полмиллиона долларов на выборы Зотов достал без труда.
Саша не занимался чисто политическими темами, но тут почему-то достал
блокнот и принялся писать.
— Значит, умер помощник Поливанова, а Поливанов — приятель нашего
Зотова. — Все названные Лизаветой имена и фамилии Саша Маневич аккуратно
занес в толстый кожаный блокнот. Он был не только романтиком, но и педантом.
Вот такая гремучая психологическая смесь.
— Зотову я даже не звонила. Так, поспрашивала других думцев,
обиняком... Сам Зотов сразу стал бы...
— Напрашиваться в эфир, — не дал ей договорить Саша. Когда люди много
и по-настоящему работают вместе, они научаются понимать друг друга с
полуслова.
— Но я должна узнать, какую такую школу двойников-близнецов собираются
открыть наши думцы. И что по этому поводу думает господин Зотов. Мне
почему-то кажется, школьной реформой здесь и не пахнет. Это какая-то
политическая школа каких-то политических двойников. И ведь фактов особых
нет, а в голову лезут всякие истории про дублеров Саддама и Кастро.
— Я тоже об этом подумал. Бред, да и только! При чем тут школа?
— Вот и хотелось бы узнать!
— Узнаем, — пообещал Саша Маневич.
Если он что-то обещал, то можно быть уверенным — расплющится в
лепешку, но сделает. Недруги утверждали, что Саша упрям, как баран.
НЕУД ЗА ПРОГУЛ
Телевизионные гримерные похожи одна на другую и очень отличаются от
театральных и киношных гримерок. Здесь, как правило, нет никакой экзотики --
париков, костюмов, пастижерных изысков в виде накладных носов и зубно-губных
пластин. Никакой роскоши — зеркал во всю стену, спецподсветки и мягких
вращающихся кресел.
Телевизионные гримерные просты и аскетичны, как монашеские кельи.
Ничего лишнего — рабочий стол с минимумом косметики, причем большая ее
часть самая обычная, какой пользуются в повседневной жизни. Стаканы с
кисточками, расчески, щетки, фены. К рабочему столику приставлен ничем не
примечательный стул — зачем тратиться на дорогущий специнвентарь, если
можно прекрасно работать на чем попало?
Телевизионный ведущий должен выглядеть на экране, как в жизни. Вот и не
балуют телевидение рачительные хозяйственники. Причем все изложенное
справедливо для любых телевизионных студий мира — в скудно обставленных
комнатках гримируют и великих, вроде Уолтера Кронкайта и Владимира Познера,
и звездочек поменьше — каких-нибудь ведущих новостей в Королевстве Лесото и
асов разговорных шоу на Ярославской студии.
Петербургское телевидение не исключение: скромная гримерка для своих.
Вся театрально-кинематографическая специфика в соседней комнате — когда-то,
когда на питерском ТВ еще ставили телеспектакли и даже мини-сериалы, в ней
работала дружная бригада парикмахеров-гримеров-пастижеров. Там экзотики
хватало.
В гримуборной "для своих" сидели дежурные парикмахер и гример. Такая
работа раньше считалась скучной — действительно, ни уму ни сердцу:
попудрить диктора или гостя какой-нибудь программы, замазать "усталость" под
глазами ведущей программы для молодежи, которая всю ночь толковала с модным
рок-музыкантом. Об интервью толковала, не о чем-нибудь.
Потом эта тоскливая работа стала единственной, и те, кто не ушел со
студии на вольные хлеба, бились за возможность подежурить. Ведь если долго
нет никакой работы, по нынешним временам могут и уволить, а премии, хоть и
копеечной, вообще не увидишь. Постепенно заброшенная гримерка заполнялась
людьми — теперь дежурили по два гримера и по два парикмахера. Работы далеко
не всегда хватало на всех. Чаще — как на конкурсе вокалистов: один
выступал, то есть работал, остальные готовились. А то и просто скучали --
своих программ снимали все меньше. Поэтому Лизавету встретили радостными
приветствиями.
— Здравствуйте, Лизонька, давненько вы не заходили, в командировку
ездили или... — повернулась к ней старейший гример студии Вера Семеновна.
— Здравствуйте. В горы, на лыжах каталась.
— Ой, а я смотрю, откуда такой загар! Ты же вроде была против этих
кварцев! — безапелляционно заявила громогласная парикмахерша Тамара.
— Вы ко мне сядете, Лизонька, или сразу к Тамаре? — обращение
"Лизонька" в устах старейшего гримера звучало совершенно по-тургеневски.
Только Вере Семеновне разрешалось называть Лизавету Лизой, Лизонькой и так
далее. Все остальные нарывались на едкие замечания.
— Спасибо, Вера Семеновна, я — как обычно.
Обычно Лизавета гримировалась сама, а причесываться ходила именно в
гримерку для своих.
Тамара пододвинула стул, достала из косметического ящика фен и тут же
принялась болтать:
— Вот ты говоришь, от зимнего загара кожа горит и истоньшается, а
Наталья каждую неделю или даже по два раза на неделе нежится в этих
хрустальных гробах и выглядит на пять с плюсом, и не надо в горы
подниматься.
— Горы — это удовольствие. — Лизавета не захотела вдаваться в
подробности и рассказывать, какое это грандиозное удовольствие — солнце,
снег, почти космической, инопланетной красоты пейзажи, яркие разноцветные
костюмы и одинаково коричневые и улыбчивые лица лыжников. — А что касается
кварцевания, оно действительно опасно, хотя и не для всех, по крайней мере,
так пишет "Космополитен".
Ссылка на этот журнал обычно производит должное впечатление.
"Космополитен", когда-то недоступный, давно издается на русском языке, и
каждый желающий может удостовериться, что это глянцевый вариант "Работницы",
разве что иллюстрации эффектнее. Но большинство по инерции продолжают
считать все напечатанное на его мелованных страницах безусловной истиной.
— Горы тоже опасно — можно ногу сломать! — продолжала Тамара.
— Может кирпич на голову упасть! Или кусок балкона, у нас сюжет был.
Не видели? На Каменноостровском проспекте, номер дома не помню, на мальчика
упал кусок лепнины, голова кариатиды.
— И что с мальчиком? — встревожилась сердобольная Вера Семеновна.
— Жив, к счастью. Но сразу после этого проверили фасады домов и
оградили те участки, которые представляют опасность.
— Ах, вот оно что! — Тамара так энергично всплеснула руками, что чуть
не уронила фен. — А я-то думаю, почему по улицам не пройти, понаставили
барьеров и заборов!
— Уж лучше так, Тамарочка! — заметила Вера Семеновна.
— Так не так, а когда эти заборы обходишь, можешь и под машину
угодить. Хрен редьки...
— Я, честно говоря, спешу, — сказала Лизавета, увидев, что обитатели
гримерки готовы всерьез начать диспут насчет меньшего из зол. Это сейчас
очень популярное занятие — и при выборе президента, и при покупке колбасы.
— Ты всегда спешишь. — Тамара взяла принесенную Лизаветой пенку.
Вообще-то в гримерке имелись примочки для грима и прически, купленные
централизованно. Только, на беду, ответственный за закупки начальник
хозяйственного отдела, приобретая косметику, придерживался мелкобуржуазного
принципа "числом поболе, ценою подешевле" — лак и пенка для укладки волос,
пудра и тон приобретались крупными оптовыми партиями, и на мелочи типа срока
годности никто не обращал внимания.
Эти запасы благоухали так, словно в гримерке только что травили клопов
и тараканов. Лишь безумно храбрые или беспросветно глупые люди разрешали
мазать свои щеки и поливать волосы казенными снадобьями. Лизавета ни глупой,
ни особо смелой себя не считала, лечиться от облысения и пересыхания кожи не
хотела и, как всякий утопающий, спасала себя сама — таскала на работу все
необходимое.
Потекли обычные разговоры — о косметике, модах, ценах, семье, мужьях,
любовниках — о чем обычно разговаривают женщины, оказавшиеся в сугубо
дамской обстановке, вроде зала парикмахерской, косметического кабинета или
на занятиях по аэробике.
Однако в этот раз разговоры были хоть и обычные, но странные. Все, на
первый взгляд, как всегда — тем не менее атмосфера душная, темная, как
перед грозой. Так бывает. Все тихо, мирно, туч нет, солнышко сияет, но в
воздухе носится предчувствие бури. Спокойное оцепенение, переполненное
тревогой. И в гримерке в тот день запах лака для волос перемешался с запахом
дурных вестей. Хотя никто ничего особенного не говорил и не рассказывал,
чувствовалось, что мысли гримера и парикмахера заняты не только работой. А
дамская болтовня — лишь попытка избавиться от тоскливых дум.
Вообще-то телевизионная гримерная сугубо женской никогда не была, здесь
толклись и мужчины, ведущие спортивные передачи, и новостийщики, и дикторы.
Однако атмосфера, царящая здесь, меняла и их тоже — мужчины охотно и со
знанием дела обсуждали сорта пудры, цены на костюмы в элитном магазине
"Барон". С еще большим знанием дела они беседовали о том, кто, что, с кем и
где. Лизавета не так давно с удивлением отметила, что сплетничают мужчины
чаще и больше, чем давно заклейменные сплетницами дамы.
— Общий привет! Лизавета, триста лет, триста зим! Тамарочка, дай
лапку! Отдельный поклон Вере Семеновне! — ворвался в гримерку самый
обаятельный и привлекательный диктор всех времен и народов Валентин Ченцов.
Ворвался и немедленно подтвердил тезис о мужской склонности к пересудам: --
Опять звонил муж Леночки Кац, она так и не нашлась.
— Не нашлась? Боже, что же могло случиться-то! Он больше ничего не
сказал? — затараторила Тамара.
— Нет, а я не стал расспрашивать. Ленка, она ведь мужика своего не
уважала, просто держала при себе, чтоб был, вот я и думаю, не закрутила ли
где? — Валентин, в лучших водевильных традициях, игриво подмигнул
присутствующим. Одет он был тоже неумолимо водевильно — белая хрустящая
рубашечка, галстук-бабочка в горошек, тужурка а-ля Лев Толстой и
лакированные штиблеты.
— Ты чего мелешь, язык без костей, глаза бесстыжие! — возмутилась
Вера Семеновна. Валентин ответил еще более игривой улыбкой.
Бомба тревоги, висевшая над гримеркой, взорвалась. Лизавета теперь
поняла, что предчувствие тревоги было не миражом, а реальностью. Тамара,
заметив ее удивленное лицо, всплеснула руками:
— Лизавета же ничего не знает! — И тут же начала рассказывать: — У
нас Лена Кац пропала, представляешь! Сначала-то никто не спохватился. Она
часто брала отгулы, чтобы подхалтурить. У нее ведь полно контактов в
музыкальном мире — без нее ни один концерт не обходился, — ревниво
проговорила Тамара. — Сама знаешь, связи — это все.
Дело было не только в связях. Леночка — эту милую женщину все называли
"Леночкой" и никак иначе — была лучшим гримером на Петербургском
телевидении, а может быть, и во всем Петербурге. Маленькая, юркая, с такими
же маленькими, ловкими ручками, она творила чудеса. Превращала угрюмого,
прыщеватого представителя номенклатуры в американизированного политика с
широкой улыбкой и гавайским загаром. Делала из угловатой эстрадной звездочки
отечественного разлива роскошную диву, вполне пригодную для кабаре в
Монте-Карло или Лас-Вегасе. Могла замаскировать дряблую шею, мешки под
глазами, досадные, чересчур глубокие морщины в уголках глаз или складки,
сбегающие к губам от крыльев носа, что особо ценили уже состоявшиеся
экранные герои. Сейчас за хорошими гримерами охотились не только артисты и
певцы, но и политики, предприниматели, модные адвокаты, нотариусы.
Однако Леночка была не просто визажистом. Лизавета знала, что она еще и
мастер портретного грима. Как-то раз, когда на их студии снимали чуть ли не
последний большой спектакль для взрослых, Леночка справилась с труднейшей
задачей — сделала из всем известного курносого артиста Иоанна Грозного, да
не просто Иоанна, а настоящего двойника, точную копию скульптурного
портрета, реконструированного Герасимовым по черепу царя. По слухам, Леночка
входила в бригаду гримеров "Ленфильма", которые несколько лет назад
трудились на съемках российского политического триллера "Волки", --
сценарист задумал кино как политическую портретную галерею времен Никиты
Хрущева, героями были и Брежнев, и Микоян, и Подгорный, работы гримерам
хватало, справились они блестяще.
— Так вот, — продолжала Тамара, — она давно говорила, что собирается
увольняться, — посуди сама, стоит ли здесь горбатиться за копеечку, когда
за один концерт получаешь в десять раз больше? А ей еще и большая халтура
привалила, она сама хвасталась. Поэтому если день или два ее не видишь --
значит, отгулы. А потом вдруг муж позвонил, Валерка. Мы рядом живем, соседи,
я его знаю. Спрашивает, когда Леночка из командировки возвращается. А какая
командировка — у нас никто понятия не имеет. В общем, неделю назад она, как
говорится, ушла из дома и не вернулась. И никто ничего не знает — ни где
она, ни что с ней. Валерка уже и в милицию заявил. Да что они могут! Сказали
"будем искать" и отложили заявление в сторонку. Ты сама знаешь, как у нас
ищут пропавших без вести.
Лизавета кивнула.
— А все-таки вполне вероятно, что она кого-нибудь себе нашла! — не
унимался диктор Ченцов. Бабочка на его груди топорщилась, словно грудь у
голубя-сизаря.
— Типун тебе на язык! — воскликнула добрейшая Вера Семеновна. --
Леночка чистой души человек, и работник прекрасный, а ты вечно со своими
кобелиными предположениями!
— Ну, работник — это бабушка надвое сказала. — Тамара недолюбливала
Кац с той поры, как попыталась через Леночку прорваться на эстрадные
концерты и у нее ничего не получилось.
— Почему? — возразила старая гримерша. — Ее еще Матвей Владимирович
учил, говорил, что он...
