Сергей Алексеев. Когда боги спят
страница №2
...оем, он иногда называлее комсомольским прозвищем Снегурка, как пароль или предложение к
доверительному разговору. доверие это давно стало безграничным, поскольку
будучи еще председателем горисполкома, он выбрал из многих нейтральных, ни в
чем не замешанных близких Зою Павловну и попросил страховать тыл - то есть,
отслеживать и анализировать любую информацию, от газетных заметок до слухов
и сплетен, так или иначе касающуюся его, как чиновника и личность. Шесть лет
комсомольской работы на разных уровнях, в среде молодых, предприимчивых,
склонных к интригам и просто подлых людей, в этой кузнице кадров для
партийных органов и КГБ, где стучал каждый второй на каждого второго, его
научили, как идти вперед, не опасаясь удара в спину. Снегурка честно
работала все время губернаторства, но около года назад скромному чиновнику
управления административных органов, даже не спрашивая мнения Зубатого,
предложили место председателя избиркома.лучилось это не потому, что Морозову
наконец-то заметили и оценили; давний оппонент губернатора, Крюков, теперь
уже бывший депутат Госдумы, сейчас победивший на выборах, готовил себе
место, разрабатывал почву и через третьих лиц рассаживал "своих" людей в
области. Придумать что-то новое в аппаратных играх и интригах было
невозможно, поэтому комсомольская система всюду работала безотказно, как
трехлинейная винтовка.стественно, принципиальная Зоя Павловна сняла с себя
обязанности тайного помощника-информатора и что теперь творилось у него в
тылу, известно было лишь Крюкову...сли бы не эта щепетильность, она бы
наверняка узнала, почему Саша прыгнул с крыши дома...н пригласил Снегурку,
не имея представления, как начать разговор, и потому рассказал все, о чем не
мог поведать никому: от мучительной потребности приходить на Серебряную
улицу в час смерти сына, до ненормальной старухи и ее обвинений.оя Павловна,
как председатель избиркома, не чувствовала себя виновной, что он проиграл
выборы, все было честно, и это тоже нравилось Зубатому.
- Ты мне скажи, кого я мог послать на муки? - Зубатый так расслабился в
ее присутствии, что сам услышал отчаяние в голосе. - Кого я мог смертельно
обидеть?.. Понимаешь, говорит, старца святого обрек на геенну огненную. И
будто он - мой родственник, даже предок!.. Нет, это видно, она не совсем
здорова. Но почему говорит именно такие слова? Ведь всякий бред имеет под
собой реальную основу... И наблюдает за мной давно, не первый вечер, а
заговорила на сороковой день, как погиб Саша... Что это?
- Здесь смущает выражение - геенна огненная, - задумчиво проговорила
Снегурка и поежилась. - Она так и сказала?
- Так и сказала... Понимаешь, утлая такая старушонка, а говорит и будто
гвозди забивает. Такая сила в ней... И голос пророческий, это потом только
услышал. Нет, она не просто больная...
- Похожа на типичную кликушу, потому выводы делать еще рано, не все уж
так плачевно, - заговорила Снегурка тоном доктора. - Вот словосочетание
необычное, средневековое. Теперь и кликуши так не говорят. Геенна огненная -
это ад.
- Ну кого я мог в ад отправить?.. Может, она имела в виду конкурентов
на прошлых выборах?
- Не исключено...
- Но кто из них туда попал? Один в банке сидит, второй держит городской
рынок. Ничего себе, геенна огненная!
- Погоди, Толя, не горячись и не отчаивайся. Все это очень похоже на
иносказание. - У нее была совсем не женская привычка - в глубокой
задумчивости грызть ногти, отчего руки всегда напоминали руки хулиганистого,
лишенного родительской опеки, подростка. - Ты у отца давно был?
- Да уж скоро два года...
- На похороны не поехал?
- Куда ему? Три тысячи верст, да и хозяйство не на кого оставить...
- Он один так и управляется?
- Я же говорил, он упертый...
Отец остался в Новосибирской области и на переезд к сыну не соглашался.
Он всю жизнь был совпартработником, как раньше писали, прошел путь от
рядового комсомольца-целинника до первого секретаря райкома партии, а с
началом перестройки публично проклял генсека, уехал на заимку, завел
фермерское хозяйство и все это время карабкался в одиночку, не принимая
никакой помощи. Зубатый уговаривал его переехать к нему в область, на выбор
дать самые лучшие земли, ссуду, технику и еще покупать продукцию, однако
старик стоял намертво.
- Рыночники хреновы! - резал правду-матку. - Государство в базар
превратили, народное добро разворовали!днако когда Зубатый приехал с Сашей,
то отец при виде внука неожиданно попытался скрыть свои коммунистические
убеждения и верность партии, даже просил, чтобы оставили ему внука на год -
настоящего мужика из него сделать. А свое нежелание уехать из Сибири
объяснил так:
- У вас в России, - сказал, - кедра не растет. А я очень уж люблю
шишкобойный промысел. Так что не поеду я...тец всю жизнь не особенно тянулся
к родне, своих брата и сестру в последний раз видел лет двадцать назад, к
сыну приезжал всего трижды, и в последний раз десять лет тому. Малой родины,
куда начинает тянуть к старости, у него не существовало: родился под
Астраханью, где после детдома оказался его отец, но прожил там год и
переехал в Липецкую область, оттуда в армию, потом на целину, с целины на
север Новосибирской области, где ему больше всего понравилось, и где,
сказал, умру. В свои семьдесят отец еще лазал по деревьям, как обезьяна,
накашивал сена на все хозяйство, доил коров, сбивал масло, обихаживал пасеку
в сорок ульев - и все в одиночку! В переносном смысле, конечно, у отца была
не жизнь - ад, но добровольный, из-за собственной комсомольской упрямости и
своеобразного протеста против гибели Советского Союза.
- Дай мне подумать, - попросила Снегурка. - Я сразу так не готова
ответить...А вот к отцу бы надо съездить, Толя.
- Скоро съезжу, будет время...
- Желательно вместе с женой и дочерью.
- Нет, пусть уж Маша сидит в Финляндии! Там хоть спокойнее.
- Это тебе спокойнее, - она хотела добавить что-то еще, но не решилась
и встала. - Старайся не думать об этой кликуше и о пророчествах тоже. А то
мы чаще сами называем беду.
- Как тут не думать? Из головы не выходит...
- Хотя, знаешь, Толя, в чем-то она права. Пойди в храм сегодня же
вечером. Вместо того, чтобы на Серебряной улице торчать.убатый лишь
вздохнул, но Зоя Павловна уже села на любимого конька и погоняла - пока что
мягкой плеткой.
- Нет, ты постой в храме и послушай. Просто так, с закрытыми глазами,
будто один стоишь и вокруг никого. Ну если не можешь с народом, езжай в
монастырь, там мирских на службе обычно не бывает, только послушники.
Хочешь, я позвоню и тебя там примут...аньше он отказывался довольно резко
или вообще слушать не хотел, и сейчас чувствовал, как противится душа,
однако сказать об том вслух не посмел.
- Ты же знаешь, тесно мне в храме, даже когда пусто...оя Павловна
только руками развела, ушла к двери и оттуда словно бичом в воздухе
щелкнула.
- А ведь старуха правду сказала: Господь нас через детей
наказывает!негурка давно и безуспешно пыталась привести Зубатого в храм, и
это теперь скорее напоминало некий спор, поединок - кто кого. Сама она
действительно была глубоко верующим человеком, еще с тех, комсомольских
времен, когда переодевшись, чтобы не узнали, бегала в церковь. Откуда у нее
это пошло, когда началось, даже сейчас, в пору абсолютной свободы совести,
оставалось тайной, впрочем, как и ее религиозность. Большинство чиновников
аппарата демонстративно крестились, стояли со свечками, в разговорах
оперировали евангельскими оборотами, нарушая заповедь не поминать всуе. А
Зоя Павловна, как и прежде, снимала и так бедненький макияж, повязывала
платочек до глаз и задами-огородами шла на вечернюю службу. В представлении
Зубатого это и было проявлением настоящей веры и догадаться, отчего Снегурка
всецело полагается на божью волю, особого труда не составляло. Она и в
комсомольской молодости была непривлекательной, все свободное время
пропадала на ипподроме, с лошадьми, и почти не следила за собой. Ко всему
прочему, еще в ранней юности упала с коня, сломала ногу и осталась немного
хроменькой, хотя из-за подвижности, стремительности ума и уникальной памяти
убогой никогда не выглядела. В горком ее взяли, потому что красавиц там
сидело много, а работать всегда оказывалось некому. Когда Зубатый вырос из
комсомольских штанов и его, физика-ядерщика по образованию, назначили
директором Второго конного завода, Снегурка сама напросилась к нему
зоотехником и три года не выходила из конюшен. Разумеется, личная жизнь у
Зои не удалась и, наверное, приходя на ипподром и в церковь, она чувствовала
себя немного счастливей.днажды Зубатый все-таки пошел с ней на ночную
пасхальную службу из чистого любопытства, но промаявшись в душной тесноте
часа полтора, надумал уйти, и когда кое-как разыскал Зою Павловну, даже
подойти к ней не решился: в толпе убогих старух стояла не привычная серая
мышка, а преображенная, красивая и какая-то очень уж нежная женщина.ожалуй,
еще бы тогда Зубатый поставил первую вешку на дороге к храму, если бы не
одно вопиющее обстоятельство. Эта истовая молельница по жизни была на
редкость несчастливым человеком, которого преследовало лишь горе и
разочарование. В молодости она ведь наверняка просила у Бога хорошего мужа,
а попался законченный алкоголик, конюх с конезавода, который после рождения
ребенка чуть не зарезал ее, попал в тюрьму, где и сгинул от открытой формы
туберкулеза. Зоя рвала жилы, поднимая дочь, потому как скоро ее мать
неожиданно разбил паралич, и она двенадцать лет пролежала, прикованная к
постели, превратившись в капризного и даже злого ребенка.оя Павловна вынесла
все, и казалось бы, после таких пыток просто обречена на достойную зрелую
жизнь. Даже в самых тяжких божьих испытаниях и наказаниях должен быть
предел! Если его нет, значит, не может быть и самого всевидящего и
справедливого Божества. Кто-то есть, обладающий высшей силой, но тогда это
не Бог.очь Снегурки, говорят, красавица писаная, и года не прожила замужем,
загуляла, связалась с черными, стала торговать на рынке, будто бы
проворовалась и откупилась, а потом подбросила внучку матери и вот уже два
года, как пропала без вести. У начальника УФСБ была проверенная информация,
что ее насильно вывезли из страны и продали сначала в Турцию, а потом в
Арабские Эмираты.олько об этом наказанной через своего ребенка Зое Павловне
никто никогда не говорил.осле гибели Саши и особенно после вчерашней встречи
на Серебряной улице Зубатый думал об этом и соглашался, что он сам жил без
Бога и не всегда по совести, и в общем-то, наверное, достоин кары с точки
зрения религиозных догм. Но за какие же грехи этой святой женщине такое
наказание? Когда в то же время местная братва, вчера еще державшая пальцы
веером, сегодня сложила их в троеперстие и, валяя во рту жвачку, крестилась,
жертвовала деньги, добытые разбоем, и по Божьей воле получала все блага от
жизни. Ни у кого никто не умер, никто сам не заболел, не иссох - только
морды толстели. чья же еще воля, если не Господняя, реализуется в
храмах?ейчас, когда Снегурка ушла, повторив слова безумной старухи о
наказании через детей, Зубатый вдруг подумал, что она наверняка знает о
судьбе своей дочери. Слишком жестко и выстраданно произнесла эту роковую
фразу! еще подумал: вот такая женщина, как Зоя Павловна, когда-нибудь
окончательно постареет и станет тоже кому-то пророчествовать...амзат явился
лишь через шесть часов и теперь сам остался на коврике у порога. Он не
привык проигрывать и почти не умел переживать поражение: все, что было в его
кавказской, несдержанной душе, красовалось сейчас на смуглом лице. В
спокойном, штатном состоянии начальник личной охраны казался вполне
нормальным, даже немного меланхоличным, возможно, оттого, что был физически
сильным человеком, хорошо знал свое дело и умел управлять подчиненными. Но
при этом в нем все время тлел фитиль, готовый взорвать его в любое
мгновение.огда-то Хамзат работал в контрразведке на закрытом предприятии,
известном как Химкомбинат, говорят, успешно отлавливал шпионов, но с началом
первой войны в Чечне его аккуратно уволили из ФСБ, хотя по национальности
был ингушом, а чтобы не затаил смертельную обиду, предложили должность
начальника личной охраны губернатора. Года полтора Зубатый горя не знал и
нарадоваться не мог телохранителем, пока однажды тот не привел двух своих
земляков с намерением взять на работу. Покоробило и вывело из себя даже не
то, что они плохо говорили по-русски, были совершенно неизвестными людьми и
один такой земляк уже работал; вывело из себя их бесцеремонное поведение,
когда один пошел по кабинету, сунув руки в карманы, а второй сел, нога на
ногу, и закурил.
- Ты мне еще дикую дивизию приведи, - пробурчал Зубатый. - Убери их
отсюда! Хамзата и тогда было все на лице, однако он молча увел земляков, а
потом у себя дома, находясь в трезвом состоянии, разбил топором всю мебель и
когда начал рубить стену, соседи вызвали милицию. сожалению, начальник
личной охраны сумел замять скандал, и Зубатый узнал об этом от Снегурки с
большим опозданием и потому не уволил. Ничего подобного не повторялось,
однако, наблюдая за Хамзатом и его земляком в самых разных ситуациях,
Зубатый пришел к мысли, что его кавказцы, с точки зрения умеренного
темперамента и холодного рассудка северного человека, чуть ли не постоянно
находятся в состоянии аффекта либо балансируют на самом краю, что можно
расценить, как психическое заболевание - опять же с этой точки зрения.ейчас
Хамзат едва удерживался, и рассудок его плавал кверху брюхом, как
подморенная рыба, что больше всего выдавал сильно обострившийся акцент.
- Нет этой старухи на Серебряной улице. Во всем районе нет, в городе
нет.
- Ты ее видел вчера? - спокойно спросил Зубатый.
- Видел! Как не видел! Вот она! - и выхватил листок с компьютерным
фотороботом.ортрет оказался абсолютно точным, все, как запомнил Зубатый,
вплоть до старческих морщин вокруг губ и немного приспущенных книзу внешних
уголков глаз - доброе, усталое лицо...
- Куда она шла с сумкой? - он спрятал фоторобот себе в карман.
- В магазин шла!
- Она что, приехала из другого города, чтоб сходить в магазин на
Серебряной?
- Не знаю, зачем приехала!! Откуда приехала!! Один город - полмиллиона
людей!
Он пока слушался лишь по одной причине - вот-вот должен был остаться
безработным, поскольку Крюков уже набирал свою команду охранников и Хамзат
надеялся, что шеф возьмет его с собой на Химкомбинат, откуда он когда-то и
вышел в свет.
- Плохо, Хамзат Рамазанович. - Зубатый затянул повод и стал пилить
удилами губы - так делают, если конь взбесился и понес. - Это называется
профнепригодность. Вы не можете выполнить простого поручения. Не знаю, что
вы делали в ФСБ и как выслужились до подполковника. Не в силах найти
обыкновенную бабушку, с которой вчера столкнулись нос к носу! Ну что, мне из
УВД кого-то просить? Или из вашей бывшей конторы?з состояния аффекта его
можно было вывести только унижением, которое телохранитель переживал глубоко
и болезненно. Но если бы наш мужик от этого дверью хлопнул или, очертя
голову, в драку бросился, невзирая на личности, то воспитанный на кавказских
обычаях сын гор всегда признавал старшего по положению и возрасту, тут же
смирялся до подобострастия и готов был землю копытом рыть.
- Найду, Анатолий Алексеевич! Дело чести! Клянусь!
Зубатый не сомневался, но смущали сроки, а он со вчерашнего вечера
постоянно думал о дочери и чувствовал нарастающую тревогу, которой заразил и
жену: за день она звонила в Финляндию уже два раза, но трубку снимал Арвий
и, изъясняясь на английском, говорил, будто Маша спит, поскольку "не могла
этого делать ночью". Зубатый воспринимал все естественно, но доказать
что-либо Кате было невозможно и, судя по голосу в трубке, она опять впадала
в истерику, умоляла разыскать пророчествующую старуху или приехать домой.н
уже приготовился вытирать жене слезы, однако отправив Хамзата, понял, что не
уйдет, пока не будет хоть какой-нибудь информации от Зои Павловны, ибо это
единственная надежда что-то прояснить. Если уж и она явится ни с чем, то
надо в половине десятого снова становиться на пост у девятиэтажки на
Серебряной улице и караулить кликушу, зная, что это бессмысленно: вчера она
сказала все и больше не придет...се эти сорок дней после смерти Саши он с
самого утра ждал вечера, чтоб пойти туда и шел, если был в городе, и вдруг
сегодня, прислушиваясь к себе, обнаружил полное отсутствие столь сильного и
необъяснимого притяжения к месту гибели. Наоборот, после вчерашних
пророчеств старухи появилось некое неприятие и даже отторжение и этого
страшного дома, и самой улицы, будто он ходил туда, чтоб встретиться с
кликушей.ли уж впрямь существуют вещи мистические, недоступные разуму, и
Сашина душа все еще прыгала с крыши на козырек, билась и звала, манила его,
чтоб он своим присутствием облегчил муки, но на сороковой день они
прекратились по чьей-то воле и сразу же пропала всякая тяга... четырем часам
Снегурка не пришла, и Зубатый решил ехать домой, попутно завернув в
картинную галерею, чтоб открыть выставку художников-ветеранов: перекладывать
это дело на кого-то покровителю культуры не пристало. Референт на ходу отдал
заготовленную речь, которую Зубатый сунул в карман, тут же забыл и оставил
вместе с пальто на вешалке, потому стоял перед публикой, говорил какие-то
слова, а сам чувствовал, как его анатомируют взглядами.ожалуй, во всех
российских провинциях существовал определенный круг людей, называющих себя
культурными лишь потому, что не пропускали ни одной выставки, премьеры
спектакля, выступлений гастролеров, и будучи совершенно разными, появлялись
всюду в одном и том же составе, будто исполняя особый ритуал. Зубатый был
уверен, что среди них есть те, кто искренне сочувствует ему и семье, кто
равнодушен, и кто откровенно смакует чужое горе, мол, наконец-то свершилось
и губернатор пострадал - бесясь от жира, обкуренный его сынок с крыши
сиганул. А вдобавок ко всему и выборы проиграл! все они, пришедшие сюда
прикоснуться к прекрасному и вечному, с троекратным интересом сейчас щупают
его глазами, поскольку всегда лицезрели сильным, властным и гордым, но
сегодня он впервые появился на культурной публике, уже практически без
власти и переживая личное горе. Вернувшись домой, они будут обсуждать не
полотна художников, ибо выставка - явление более частое, чем вид траурного
губернатора, а в который раз, вольно или невольно, по добру или со злом, но
перемелют ему кости. В этом и заключался культурный провинциализм...убатый
разрезал ленточку, сунул кому-то ножницы и сразу же направился к выходу, но
тут его перехватил старейший и уважаемый, но крепкий, бодрый и немного
сумасшедший художник Туговитов.
- Примите мои соболезнования, - забубнил он искренне, но быстро. - Саша
у меня был в мастерской, несколько раз. Я начал писать его портрет, и еще бы
два-три сеанса и закончил...
- Портрет? - Зубатый остановился.
- Да, поясной, средних размеров, - затараторил живописец. - Саша был
удивительный юноша! Такие глубокие глаза!.. Он все время с девочкой
приходил, подружкой. Хорошенькая такая, миндальные глазки и титечки торчком
стоят, сосочки сквозь блузку светятся, золотые...
- У него не было девушки...
- Как же? Была, зовут Лизой! Я ее тоже писал. Символ чистоты и
непорочности!.. И потрясающе талантлива! Я дал ей холст, кисти, и она тут же
начала писать. Для первого раза очень даже!..убатый внезапно вспомнил визиты
Туговитова еще в первый срок губернаторства: приходил с предложением
подарить областному центру триста своих полотен, но с условием, что для них
построят дом-музей и чтобы там же была мастерская и квартира художнику.
Прикинули затраты и пришлось отказать.ожет, его обидел и отправил в геенну
огненную? Но Туговитов не родственник, не похож на старца, тем паче, на
святого...
- Вы должны обязательно посетить мою мастерскую! - Художник тянул за
рукав. - Это же удивительно, последний портрет, буквально за неделю до
гибели. Неужели вы не хотите увидеть сына живым?
- Хорошо, зайду к вам и посмотрю портрет, - на ходу пообещал он. -
Пожалуйста, не говорите о нем моей жене.атянул пальто, кепку и опомнился.
- А девочка? Девушка?.. Как ее найти?
- Есть телефон ее подруги, - художник зашарил по карманам. - Я и
подругу ее пишу. Такая свежая, грудастенькая, а губки все время чуть-чуть
приоткрыты...н не дослушал, не дождался номера телефона и шагнул в
распахнутые двери... И чуть не столкнулся на крыльце с Зоей Павловной,
озябшей на ветру в бесформенном плащике, в котором она ходила в церковь.
- Я вспомнила, Толя, - на редкость эмоционально зашептала она. - Это
было давно, как только тебя избрали на первый срок... Все вспомнила,
восстановила события. По времени тоже. Старец пришел на четвертый день после
инаугурации.ни остановились в укромном месте на берегу реки, возле памятника
коню: когда-то область занималась коневодством и шла ухо в ухо с
конезаводами Дона и Кубани.
- Ну, и что дальше? - поторопил Зубатый. - Кто этот старец?
- Юродивый. Теперь понимаю, он был юродивым, а не просто бродягой. Он
не местный, откуда-то пришел. Возможно, издалека. У нас таких никогда не
было.
- Откуда ты знаешь?
- Ну, облик другой, и вообще... Я же работала в отделе административных
органов, все крикуны были на учете. Да и наши старики не способны, нет такой
дерзости. Была зима, помнишь? А он пришел босой, в рубище... Еще к старому
зданию администрации. И стал кричать. Палкой грозил и кричал.
- Что он кричал? - Зубатого охватывал озноб, точно такой же, как вчера,
после разговора с кликушей.
- А тебя звал!
- Меня?!
- Тебя, Толя, тебя. По фамилии звал - Зубатый. Говорят, часа полтора
кричал.
- Что потом? Куда делся?
- Потом известно, кто-то позвонил, пришли милиционеры, забрали и увезли
в отдел.
- И кто же он?
- Неизвестно, документов не было. В милиции сказал, ты - его правнук.
То есть, он твой прадед.
- Сколько же ему лет?
- Ну уж больше ста. Может, сто десять...
- Такого быть не может! В таком возрасте и ходит босой? Нет, тут что-то
не так!..
- Может, Толя, юродивый все может. Его врач осматривал, примерный
возраст подтвердил. У них там есть свои способы... Его подержали сутки и
выпустили. А он снова пришел к администрации и закричал...
- Что же ты ничего не сказала тогда? - постукивая зубами, спросил он. -
Я же просил, чтобы все, что случилось...
- В тот момент сама ничего толком не знала. Но примерно через неделю я
тебе говорила о нем.
- Говорила?
- Ну конечно! Но в то время столько юродивых приходило! Всякий народ
лез, проходимцы, авантюристы... Дети лейтенанта Шмидта. Ты послушал и,
наверное, забыл.убатый сел на ступени постамента памятника и сжался, чтоб
унять дрожь.
- Потом что было? - спросил сквозь зубы.
- Старца опять забрали и отправили сначала в дом престарелых, а потом
вроде бы в психушку. Или сразу туда, я точно не знаю. А в наших диспансерах
и в самом деле ад кромешный...
- В какую? Куда?
- Да, наверное, в нашу. Нужно поднимать документы в милиции, в нашей
больнице...н не стеснялся своего озноба перед Снегуркой, но в десяти шагах
маялся молодой телохранитель Леша Примак и мог видеть, как экс-губернатора
колотит. Почему-то даже в такую минуту ему было не все равно, что могут
подумать о нем...
- Стой! - Зубатому вдруг стало жарко. - Зачем он приходил? Помощи
просил? Или что сказать хотел?
- Я же тебе говорила! - голос у Зои Павловны стал неприятно визгливым,
как у торговки. - Повторить и то страшно... Тогда думала, просто сумасшедший
старик, самозванец, псих... Не узнала святого, имени не спросила... А он
ведь предупреждал нас! Кричал!убатый надвинулся на нее и снял кепку.
- Что?! Что кричал?
Снегурка облизнула пересохшие губы, сглотнула этот чужой голос и
глянула снизу вверх.
- Боги спят! Что же вы так шумите, люди? Если молитесь, шепотом
молитесь и ходите на цыпочках.
Разбудите богов до срока, опять нас беда постигнет!.. И еще что-то
говорил... А к тебе пришел, чтоб ты царю об этом сказал...
В этот миг она сама напоминала блаженную...
3
На следующий день, когда внутренняя паника немного улеглась и положение
уже не казалась таким опасным, как вчера, Зубатый попытался выстроить
собственное отношение ко всему происходящему, поскольку тонул в
неопределенности. Он делал так всегда, если в каком-то сложном вопросе не
видел никакого выхода: садился за стол и, рисуя на бумаге символические
фигурки зверей, которые обозначали людей и связанные с ними события, таким
образом растаскивал ситуацию на составляющие. Затем сортировал картинки,
раскладывая по кучкам плюсы и минусы, уничтожал, что взаимно уничтожалось, и
получался своеобразный сухой остаток, с которым можно было работать.
На сей раз и это не помогало, поскольку из-под фломастера выходила лишь
овца, под которой подразумевалась дочь, и в голове сидела единственная мысль
- сейчас же поехать в Финляндию. Он понимал: под собственное крыло не
посадишь и от судьбы не убережешь, однако все утро думал о Маше и дважды
звонил в Финляндию (дочь еще не проснулась), пока взгляд не наткнулся на
фотографию отца. Снимал еще Саша, в ту, последнюю поездку: отец стоял в
белом, трепещущем на ветру халате среди ульев на пасеке, высокий, худой, как
жердь, дымарь в руках, шляпа накомарника на голове, загорелое лицо под
черной сеткой словно затушевано, и отчетливо видно лишь клок седой
бороды...чень похож на юродивого.ет пять назад у него передохли пчелы,
пропали в тайге две из четырех коров (по слухам, напакостили местные),
заклинил двигатель единственного трактора и не уродилась кедровая шишка.
Зубатый со дня на день ждал, когда отец запросит пощады, ибо несмотря на
хорошую физическую форму, возраст и усталость от неудач не позволили бы еще
раз подняться из пепла. Но в это время к нему приехал местный писатель с
колючей и скользкой фамилией Ершов, попил со стариком медовухи, а потом
опубликовал в своем журнале пространный очерк о силе русского характера. И
ведь, наглец, Зубатому прислал, дескать, погордись своим отцом, господин
губернатор!тец был человеком тщеславным, что всю жизнь старательно скрывал,
и по головке его никогда не гладили, все больше против шерсти, и от этого,
прочитав о себе хвалебный опус, прослезился и настолько вдохновился, что
продал квартиру в Новосибирске, машину, снова купил пасеку, коров, коня,
отремонтировал трактор и остался на заимке.ва года назад, когда Зубатый
приезжал к нему с Сашей в последний раз, старик все еще светился от радости,
хотя возрожденное хозяйство опять шаталось: сливочное масло, мед и кедровый
орех посредники брали за гроши, а самому торговать на рынке стыдно, многие
до сих пор узнают, да и хозяйство не бросишь. Нанимать же людей,
эксплуатировать чужой труд для истинного коммуниста ни в какие ворота.
Писатель, натоптав дорожку, заглядывал к отцу часто и все больше сводил его
с ума, вселяя какие-то сумасшедшие надежды. На обратном пути Зубатый
попытался отыскать Ершова в городе, однако сказали, будто он спрятался у
себя на даче.хать к отцу он решил в один миг и взялся было за телефонную
трубку, но вспомнил, что свободен, что теперь не нужно докладывать в
администрацию президента и объяснять причину выезда за пределы области, а
надо всего-то - оставить записку жене: Катя опять всю ночь бродила по дому и
теперь спала беспробудно. Правда, дорогой в аэропорт он все-таки отзвонился
Марусю, но больше по дружбе, чем по долгу. В самолете он как-то незаметно
успокоился, мысли об отце, о его немеряной упрямости вдруг потеряли обычный
критический мотив. А что ему, прожившему всю жизнь на людях и во имя людей,
оставалось делать, когда его публично опорочили, опаскудили, с ног до головы
облили грязью? Не его лично, а партию, в которой он состоял, и великое
коммунистическое дело, которому он служил искренне и честно. Вначале у него
было настроение собрать таких же преданных партийцев и выйти с пулеметами на
Красную площадь против изменников и предателей, однако скоро он резко и
навсегда отказался от всякой борьбы, и не потому, что остыл, образумился -
вдруг увидел: не с кем умирать на площади! Народу много, все кричат,
возмущаются, но не с кем.от тогда он ушел от людей на заимку, к крестьянской
работе: наверное, отцу было очень важно доказать свою жизнеспособность и
полную независимость. Теперь и ему, Зубатому, светит та же участь, ибо
лучшие годы позади, а после смерти Саши незаметно пропала всякая охота
карабкаться куда-то еще, и он серьезно раздумывал, нужен ли ему Химкомбинат.
Губернатор области, как ни говори, удельный князь, хоть и надо подданным
кланяться и за ярлыком в Москву ездить, а что такое ядерное производство в
закрытом городе? Да, вроде бы хозяин, но только внешне; на самом деле
никакой самостоятельности, все под жесточайшим контролем.е лучше ли, как
отцу, уйти на хутор? Вспомнить время, когда руководил конным заводом (ведь
чему-то научился за три года!) и завести ферму. А то ведь на всю область,
когда-то известную своими рысаками и тяжеловозами, осталось три десятка
лошадей, и если оценивать благополучие населения по количеству голов
тягловой силы, то нищета кругом стояла невообразимая. такими мыслями Зубатый
и летел, и ехал, и потом шел пешком заснеженной и грязной лесной дорогой.
Жизнь в этом углу замерла еще лет пятнадцать назад, когда дорубили сосновые
боры и древние кедровые рощи, леспромхоз закрылся, избалованный длинным
рублем, народ разбрелся в поисках прежнего достатка, бросив таежные
деревеньки вдоль реки, и на всю округу, площадью со среднее европейское
государство, осталось менее десятка живых душ. Туземное население отличалось
редкостным недобрососедством, жили каждый на своей заимке, в гости к друг
другу не ездили, сгорали от зависти, если что-то кому-то удалось, не
радовались, а чаще строили пакости, поскольку жить и промышлять на огромной
территории приходилось чуть ли не бок о бок: плодоносные кедрачи чудом
сохранились только в речной пойме, здесь же были покосы, пастбища, да и сами
хутора, оставшиеся от поселков, стояли по одному берегу через три-четыре
версты. Никто не знал причины такой разобщенности, говорят, в старину о
подобном и не слыхивали, но отец, как человек пришлый, объяснял по-своему:
дескать, местные признаться не хотят, а на самом деле это старые, чисто
сибирские таежные законы, возвращенные новой властью, ибо при капитализме, в
эпоху беспощадного рынка, человек человеку волк.тцова заимка стояла у
обрывистого песчаного берега, который подмывало каждую весну, и в воду
летели покосы, огороды и постройки. Старый и еще крепкий дом, бывший
когда-то крайним, оказался первым и единственным, стоял теперь почти над
водой - вся деревня давно ушла в реку. Отец даже не пытался укреплять берег,
да это было бессмысленно: легкий и текучий песок древней пустыни (вокруг
отчетливо просматривался дюнный ландшафт, ныне покрытый лесом и мхами) можно
было заправлять в песочные часы. Он загадал: проживу столько, сколько
выстоит дом, и если свалимся, то вместе. Непонятно, что случилось, но
разрушение материка остановилось, высокий белый яр слегка выположился, и
песок затвердел до наждачной твердости. От завалинки до края обрыва
оставалось три с половиной шага, и вот уже несколько лет это расстояние не
уменьшалось ни на вершок.два Зубатый вышел из леса, как на заимке залаяла
собака, злобно и яростно, будто на чужого. В густых сумерках было светло от
свежего снега, отчетливо виднелся дом, длинный рубленый коровник, сараи и
могучие скирды сена, уже вывезенные с лугов и сметанные на хозяйственном
дворе, вот только окна оказались черными, без огонька. Несмотря на
отдаленность и уединенность, отец не отказывался от благ цивилизации, при
керосинке или в темноте никогда не сидел, вечерами зажигал свет даже во
дворе, сам обычно смотрел телевизор и потому денег на электростанцию и
горючее не жалел. Зубатый приблизился к изгороди, посвистел, окликнул собак
и тут увидел среди них чужую - урода на коротких лапах с головой овчарки. На
миг стало тревожно и знобко, но в это время из сарая вроде бы выбился свет и
вышел отец - его сухопарую, высокую фигуру спутать было невозможно.
- Кто там? - окликнул он.
- Это я, папа! - Зубатый ощутил волну тепла.
- Ну? Вот так гость на ночь глядя. - Отец отогнал собак, а урода
посадил на цепь. - Давай заходи...н всю жизнь был человеком сдержанным и
суровым. Можно не видеться несколько лет, но при встрече лишь руку подаст и
пожмет по-товарищески - не обнимет, не расцелует и вообще никак не выдаст
своих чувств. Мать умерла слишком рано, и Зубатому всегда не хватало
отцовской ласки.
- Что без света сидишь? - От отца пахло коровами и парным молоком.
- Дойка у меня, энергии не хватает...убатый ждал тяжелого вопроса о
гибели Саши - а чем еще мог встретить скорбящий дед? Однако ни о чем не
спросил, запахнул белый халат, ссутулился и заспешил назад. Коровник,
срубленный отцом еще в начале своего фермерства на "вырост", был заполнен до
отказа - голов тридцать на привязном содержании, причем, коровы
черно-пестрые, породистые. В теплом парном воздухе горел длинный ряд
лампочек, кругом покой, чистота и лишь назойливо зудели портативные доильные
аппараты. Однако более всего удивило другое: сам отец вроде бы лишь
контролировал работу, а доили три женщины разного возраста. Два года назад о
наемном труде отец даже мысли не допускал.
- Ты развиваешься, - непроизвольно заметил Зубатый, но отец, похоже,
расценил это как похвалу, хмыкнул, взял бидон с молоком и открыл дверь.
- Иди сюда. рубленой пристройке, обшитой пластиком и напоминающей
операционную, оказалась сепараторная. Отец вылил молоко в резервуар и ткнул
кнопку. Видимо, хотел произвести впечатление, погляди, мол, все по
последнему слову технологии - не произвел, и потому спросил хмуро:
- От трассы пешком пришел?
- Таксисты не едут...
- Мог бы подождать, через сорок минут придет машина. Два раза в день
ходит, утром и вечером, с молочного комбината - сливки туда сдаю. Ты это
запомни на будущее.адел очки с резинкой и, превратившись в колхозного
счетовода, стал выписывать накладные.
Через четверть часа дойка закончилась, фляги с отсепарированными
сливками и обрат погрузили на тележки и вывезли по бетонной дорожке к
воротам. Женщины тут же разобрали сепаратор, вымыли части горячей водой,
прополоскали и поставили в жарочный шкаф: работали быстро, старательно и
как-то невесело, непривычно молча - не то, что колхозные доярки. Отец
подождал, когда они переоденутся, проводил на улицу, выключил свет и лишь
тогда спросил мимоходом:
- Надолго пожаловал?
- Да нет, как всегда...
- А что теперь - как всегда? - намекнул он на свободу от
губернаторства. - Погостил бы...
- Некогда, пап...
- Ну, тогда пошли. - Отец повел не к дому, а в обратную сторону. - Мою
ферму ты видел, коровки элитные, из Голландии. Привередливая скотина! Наша
что попало жрет, и солому за милую душу. Этой же заразе особое сено подавай,
овощи, комбикорм - шестнадцать наименований всяких добавок! С ума сойдешь.
Но зато молока до восемнадцати литров за удой!.. А тут потомство, молодняк,
двадцать четыре головы. Это у меня золотой запас. Ты знаешь, сколько сейчас
стоит элитная годовалая телка?н будто забыл о смерти внука, хотя Зубатый
подспудно все еще ждал расспросов, может быть, каких-то горьких или просто
слов соболезнования, утешения, но уж никак не экскурсии по хозяйству.
- Не знаю, - отозвался он грустно. - Должно быть, дорого...
- Тебе что, не интересно?
- Нет, почему? Интересно. Откуда все? Клад откопал или чужие деньги
отмываешь?тец не обиделся, а вроде бы даже самодовольно снова хмыкнул.
- Клад нашел... Видишь, сруб? Еще один коровник. Хотел каменный
поставить, да ведь в деревянном животному лучше, надои увеличиваются.
Проверенный факт... А теперь пошли на берег.
В углу двора, за поскотиной, выходящей к реке, оказался фигурный
бетонный фундамент, на котором заканчивали рубить первый венец из бревен,
более метра в толщину, а рядом, присыпанный снегом, высился штабель такого
же леса, но распиленного повдоль на две пластины. Подобные древние сосны еще
кое-где торчали по тайге, возвышаясь над лесом раза в три; деревья оставляли
семенниками еще в тридцатых годах, своеобразными сеятелями, и они сделали
свое дело. Молодые боры давно заполонили старые вырубки и уже матерели, а
эти сосны медленно и долго умирали, засыхая на корню. Ни одна буря не могла
повалить их, и разве что молния иногда расщепливала их от вершины до корня.
Местные жители гнали сухостой на дрова, а когда он закончился, то стали
валить и живые деревья, поскольку сосны в четыре обхвата не лезли в пилораму
и вообще никуда больше не годились. Помнится, отец сам пилил крепкие, белые,
хрусткие от спелости, кряжи и ворчал, дескать, такой материал жжем в печах,
дом бы поставить из него - на века хватило... И вот, кажется, решился.уть
дальше начатого сруба торчал автокран и строительный вагончик, в окошке
которого горела керосиновая лампа и дымок вился из железной трубы.
- Неужели дом будет? - спросил Зубатый.
- Верно, угадал. Я рассчитал: девять венцов и двухэтажный дом на
подклете. Где-нибудь видел такое?
- А что же так близко от обрыва?
- Почему бы нет? Геологи заезжали, сказали, ставь. Река русло меняет.
Меандра скоро отомрет и превратится в старицу.
- На века строишь, - намеревался похвалить Зубатый, но не получилось. -
Ты извини, но на какие шиши все? Я тебя предупреждал не брать черный нал, ни
у кого! Денег тебе дадут, но потом отнимут и дом, и коров, и все
хозяйство...тец поднялся на сруб и сел.
- Значит, батя у тебя дурак? Ничего не соображает? А ты поучить
приехал? Как хозяйство вести, у кого деньги брать... его неласковости он
давно привык и с годами, взрослея, относился к этому с иронией, в ответ на
строгость смеялся, обнимал родителя, а тот выворачивался и ворчал:
- Перестань! Не люблю. Телячьи нежности...
Но сейчас он не чувствовал желания все свести в шутку и раззадоривать
понапрасну отца. Напротив, то ли от того, что любящий дед ни словом не
обмолвился о внуке, то ли сыграла застарелая, живущая с юношеских лет,
страсть не соглашаться с отцом, беспричинно перечить ему, Зубатый ощутил
неожиданный толчок неприязни.
- Ну, поучи, поучи! - еще больше разогревал отец. - Сам-то кто ты
теперь? Видел я по телевизору, как тебя прокатили. Пацан какой-то свалил! А?
Что? Если бы был настоящим губернатором, хозяином в области, отцом
семейства, кто бы тебя тронул?.. Приехал весь в говне и еще учит! Нет бы
порадоваться за отца...ледовало сразу задавить назревающий конфликт на
корню, подчиниться отцу, покаяться, но он чувствовал, как ко всему прочему
примешивается неясная, подростковая обида, и вот уже в глазах зажгло - будто
слезы приступают.
- Да я бы порадовался, но не узнаю тебя, - сквозь зубы проговорил он. -
А где принципы? Убеждения? У тебя наемный труд, эксплуатация человека
человеком, капитал... Бывший секретарь райкома.
- И это ты меня учишь? - зло изумился отец. - Ты меня мордой в принципы
тычешь?
- Что вижу, то и говорю...
- С волками жить - по волчьи выть! Я убеждений не меняю. А моих
работников при любом режиме приходится эксплуатировать. Потому что лодыри!
Колхоз на паи разодрали, коров по дворам развели, технику за полгода
прожрали! Теперь пришли - возьми, с голоду помрем!.. А эти мужики?казал на
вагончик гневной рукой и вдруг умолк. Зубатый нагреб снегу с бревен и растер
лицо - в глазах вроде бы похолодело.
- Ты бы хоть о Саше спросил! - обида вырвалась наружу, но без прежней
жгучей боли.
- А что спрашивать? - он неторопливо спустился вниз и направился в
сторону дома. - Пошли со мной.ще оставалось желание не подчиниться, однако
это выглядело глупо. Зубатый поднял кейс и двинул по размашистым отцовским
следам.
В крестьянском дворе и в подклети когда-то держали всю живность, и в
доме раз и навсегда поселился особый, специфический запах скота, старого
жита и преющего дерева. И кто бы ни жил здесь, каким бы ни был чистоплотным,
этот дух оставался неистребимым, но неощутимым для хозяина. Однако запах
бросался в нос всякому человеку со стороны, и нужно было не один месяц
прожить в этих стенах, чтобы принюхаться и больше его не чувствовать.
Сколько бы Зубатый ни приезжал к отцу, так и не мог привыкнуть к запахам, и
сейчас, шагнув через порог, готов был зажать нос и дышать старался ртом. В
избе ничего не изменилось: все та же мебель, перевезенная из города, книжный
шкаф с собраниями сочинений коммунистических теоретиков, на стенах,
вперемешку с бумажными копиями картин, почетные грамоты и благодарственные
письма, развешанные так, чтобы не выдавать тщеславие хозяина.
Зубатый вошел, как мимолетный гость, поставил кейс и присел у входа.
Отец на то внимания не обратил, аккуратно снял сапоги, прошел в горницу и
через минуту вынес оттуда пластиковый пакет.
- Что спрашивать-то? - проворчал и сунул пакет под нос. - На, нюхай!
Чем пахнет?онять, что там, было невозможно: отовсюду несло запахом скота,
перепревшим навозом и старым хлебом.
- Не чую... Что там?
- Конопля! На Федоровской заимке возле летней фермы ее чертова прорва
растет.
- Ну и к чему это?
- Сашка рюкзак набрал, говорит: во, сколько кайфу привезу! В аэропорту
нас не проверяют, ходим через зал каких-то там персон... Я отнял, на его
глазах спалил и по затылку настукал. А он на Федоровскую сбегал и еще пакет
принес. И это почти два года назад! А за это время немало воды утекло, на
дурное дело его много не надо.
- Нет, он не был наркоманом, - помолчав, проговорил Зубатый. -
Прокуратура все проверила... Некоторые его приятели курили и даже кололись,
а сам - нет.
- А это что? - Отец потряс пакетом. - Вот это прокуратура видела?..
Обкурился до чертиков и прыгнул! Говорил тебе: оставь после школы у меня
хотя бы на год. Побоялись, воспитаю коммунистические идеалы, в артисты
отдали!.. Ты наркотики пробовал? Нет! И я нет, и мой отец. Чего же твой сын
на них набросился?азалось бы, наконец они заговорили о самом главном, но
слушая отца, Зубатый вдруг вспомнил, зачем приехал - выяснить свою
родословную, узнать, жив ли и вообще может ли существовать его прадед?днако
отец слова не давал вставить.
- Вы все советскую власть хайте, партию клянете! А при нас была такая
наркомания? Была пропаганда? Шприцы при нас раздавали?.. Да только одни
лагерники заразу эту потребляли, и то не все. Ну, изредка сыночки больших
начальников от жиру бесились. А нынче что?альше пошла обычная риторика,
замешанная на обиде, Зубатый слушал вполуха, размышляя, как бы начать
разговор о родне. Отец же еще больше распалился.
- За сыном не усмотрел, а воспитывать меня приехал! Откуда деньги взял,
наемный труд!.. Я у тебя на развитие копейки попросил?! Нет, все сам нашел.
С помощью надежных друзей! С чего вот ты невзлюбил товарища Ершова? Что он
тебе сделал? А вон как взъелся на него!...
- Нечего пожилых людей обманывать! - Зубатый все еще чувствовал
отчуждение. - Тешить сказками...
- Сказками?! Посмотри вокруг, вот это сказка! Один за целый колхоз
работаю, - отец рассмеялся самодовольно и невесело. - Между прочим, Михаил
Николаевич вовремя шепнул, когда "Родину" начнут банкротить. И помог
кое-чем. Ты же соображаешь в капитализме, знаешь, кто устраивает банкротство
и с какой целью? Помнишь, совхоз-миллионер был?.. Только наживы эти акулы не
получили. С помощью Ершова я у них совхозное имущество из-под носа увел.
Часть имущества выкупил, часть забрал через арбитражный суд. Им крохи
достались. С волками надо по-волчьи! Они думают, лишь у них клыки с акульим
загибом. Вот откуда коровки взялись, техника. А ты грамоте учить приехал!
Чудило!
- Да, ты уже ученый, - не сразу отозвался Зубатый. - Не за тем я
ехал...
- Тогда зачем? Думал, пожалею? Вместе поревем?
- Скажи, пап, ты отца своего хорошо помнишь?
- Конечно, помню, хоть и малой был еще...
- А он что-нибудь рассказывал о своем отце? Отвоем деде?
- Мне-то что он мог рассказать?.. Знаю, мой батя из беспризорников.
Мать говорила, родителей помнил смутно. Как и я его в общем-то... А ты это к
чему спрашиваешь?
- Настала пора с родней разобраться, - уклонился Зубатый. - Мне же
через год пятьдесят... А он что-нибудь рассказывал о детстве? Откуда родом,
кто родители? Как он в беспризорники попал? Родители умерли или сбежал?т
таких вопросов отец немного потеплел и неожиданно погрустнел. Вообще-то он
не любил вспоминать прошлое и если когда говорил о своем детстве, то всегда
скупо и неохотно, мол, одна нужда, голодовка. Кроме него было еще четверо
младших, сестра и три брата, но выжили сестра, брат и он. И то потому что в
неурожайный на картошку год ушел с сестрой к чужой одинокой старухе, в село
за семьдесят верст. А в пятидесятом мать надорвалась на лесосплаве и умерла,
младших разобрали материны родственники, а его отправили в город, в школу
ФЗО.
- Кто его знает? Может, и сбежал. Мать говорила, с поезда его сняли
где-то. И поместили в детский дом. Коммунисты заботились о детях, в три года
извели беспризорность. А нынче сколько ребятишек по вокзалам живут?
- Где был детский дом? - невзирая на "лирические" отступления-,
продолжал Зубатый. - В какой области?
- По-моему, в Новгородской. Документов не сохранилось, изба сельсовету
отошла. Да и какой там детский дом? Как мать рассказывала, колония для
несовершеннолетних. - Отец вдруг спохватился. - Давай хоть поужинаем. А то
сидим, как неродные... Правда, выпить нечего, медовухи нет, пасеку давно
продал, а вина не запас, не ждал гостей. Да что-то в последнее время и не
хочется...ымыл руки под медным рукомойником и засуетился возле русской печи.
А Зубатый мысленно уцепился за название области и будто бы услышал в нем
что-то знакомое и полузабытое: кажется, кто-то уже произносил это слово -
Новгородская...
- Теоретики до конца не оценили благотворное влияние труда на развитие
человеческой личности, - рассуждал отец, собирая на стол. - Тяжелая
физическая работа притупляет чувства, практически исключает понятие радости
бытия. Это я на себе испытал. От чрезмерного труда душа черствеет,
ожесточается, человек становится замкнутым и нелюдимым. И все потому, что в
рабский превращается сам образ жизни, и включается инстинкт самосохранения -
желание выжить любым путем...идимо, таким образом он пытался оправдать
неласковую встречу с сыном, однако Зубатый всю жизнь помнил его таким и
бывало, в школьные годы, неделями не видел отца, все время разъезжавшего по
району. У него и тогда был не совсем вольный образ жизни, но при этом
существовала радость бытия, поскольку мать все время ревновала и
допытывалась у водителя, к кому он заезжал, где ночевал.
- В Новгородской области, наверное, детских домов было немного, -
предположил Зубатый, возвращаясь к разговору. - Ну, один-два. Установить
можно, если сохранились архивы...
- Что тебе архивы? Мать говорила, детдом располагался в каком-то бывшем
монастыре, - между прочим вспомнил отец, когда уже сели за стол. - И
рассказывала один случай... Там, в церкви, захоронение было, гробница
какого-то святого. Так они раскопали, достали череп и им играли.
Антирелигиозная пропаганда была... А нынче что, не играют черепами?
- Может, и фамилию дали в детдоме? По прозвищу, например?
- Фамилия родовая, - уверенно заявил отец. - И деды наши были
жестянщиками-медниками.
- Откуда такая информация? - изумился Зубатый.
- Мой батя с раннего детства запомнил стук молотка по медному листу. И
даже сам потом пробовал гнуть и выстукивать из жестянок всякие поделки. И у
него получалось! Умение выполнять какую-то работу передается по наследству,
от отца к сыну, в генах. Я отлично помню бубенчики на нашей корове, батя сам
делал...
- Значит, способности к руководству мне от тебя достались?
- Нет, - серьезно сказал отец. - Это не передается, это горбом
зарабатывается, стремлением.
- А где они жили? В городе, в деревне?
- Кто знает? Жестянщики могут везде жить. Может, какая-то промышленная
артель... Не понимаю, чего ты так допытываешься?а, вдруг вспыхнувшая
неприязнь к отцу почти растворилась, но оставалась еще некая полупрозрачная
пленка, сквозь которую трудно было смотреть открыто и говорить откровенно.
- Тебе что, не интересно прошлое? - увернулся Зубатый. - Сейчас все
опомнились и ищут свои корни...
- Ладно врать! - оборвал он. - Что-то ты скрываешь, парень. Приехал,
как с неба свалился, вроде и по Сашке горюешь, а чего-то не договариваешь...
Скажи лучше, куда тебя приставили? В Думу, в министерство?..
- Да пока никуда.
- Как так? Ты теперь в новую номенклатуру попал, на улице не оставят.
- Мне сейчас и думать об этом не хочется...
- Вижу, другое у тебя в голове... Но никак связать не могу: у человека
сын погиб, работу отняли, власть, а интересует его родня.
- Сам пока ничего связать не могу, - отмахнулся Зубатый
- Ну, как хочешь, - мгновенно отдалился отец. - Я за душу никого не
тяну.
После ужина он собрал посуду, сложил в таз, но мыть не стал: вероятно,
и в доме появилась работница, везде чувствовалась женская рука. Похоже,
вместе с расцветом хозяйства и нравы у отца поменялись, по ...
