Иван Шмелев. Солнце мертвых
страница №6
...ей. Некуда никому уйти. Пойти за горы? дотащиться доперевала и умереть неслышно? Это они могут сделать дома. А в шоссейной будке
чего бояться? Изнасилуют девочку? Изнасилуют... а может и швырнут хлеба!..
Не убежишь из круга. Камню молиться, чтобы разверзлись горы и поглотили?
пожгло солнцем?..
Уйти? Бросить осиротевший домик и балочку, где орех-красавец? Последнее
поминание... Размечут, порубят, повырывают - сотрут следы. Я не уйду из
круга.
Табак весь вышел. Курю цикорий. Кто-то еще покупает книги, но у меня и
книг нет, зачем книги?! А кто-то покупает... кто-то говорил недавно про...
что? Да, Большая энциклопедия!.. Когда-то и я мечтал купить Большую
энциклопедию! Продавали ее "в роскошном переплете"... Купил кто-то по
полфунта хлеба... за том! Кто-то еще читает Большую энциклопедию... Да,
когда-то писали книги... стояли книги в роскошных переплетах, за стеклами...
Теперь я вспомнил... у Юрчихи тоже стояли, "в роскошных переплетах". Она и
продала за полфунта хлеба. Зачем ей книги, хоть и Большая энциклопедия! У
ней внучек лет двух - зачем малышу Большая энциклопедия? Разве он вырастет?
без матери, без отца... Старуха голову потеряла... Живет у самого моря, в
глухом саду. Сына у ней убили, невестка умерла от холеры. Живет старуха в
щели, с внучком. Там пустынно, и море шумит. Слушает она день и ночь свое
море. И муж и сын - моряками были, на своем море. Пришли и - убили сына. Не
будь лейтенантом. "Пожалуйте, лейтенант, за горы, от моря, - маленькие
формальности соблюсти!" Не уехал лейтенант за море, остался у своего моря.
Не оставили его у моря. Шумит оно у пустого сада и день и ночь, не дает
спать старухе. Сидит старуха, нахохлилась в темноте, - слушает, как шумит
море, как дышит мальчик. А жить надо: оставили ей залог - мальчик! У своего
моря - мальчик... И продала старуха лейтенантову шубу, запрятанную в камни.
Кому-то еще нужна шуба. Хорошая, с воротником шуба... Не старухе же надевать
ее! А внучек когда еще вырастет с отца, дорастет ли до шубы! Да еще и убить
могут... Придут и спросят: - А это у тебя чей мальчик?
Скажет им старуха:
- А это вот этого... того... сына моего, вот которого вы убили...
моряка-лейтенанта Российского флота! который родину защищал!
- А-а... - скажут, - лейтенанта?! Так ему... и надо! всех изводим...
Давай и мальчишку...
Могут. Убили в Ялте древнюю старуху? Убили. Идти не могла - прикладами
толкали - пойдешь! Руки дрожали, а толкали: приказано! От самого Бэла-Куна
свобода убивать вышла! Идти не можешь?! На дроги положили, днем, на глазах,
повезли к оврагу. И глубокого старика убили, но тот шел гордо. А за что
старуху? А портрет покойного мужа на столике держала - генерала, что русскую
крепость защищал от немцев. За то самое и убили. За что!.. Знают они, за что
убивать надо. Так и Юрчихина внучка могут. Вот и не нужна шуба. Правильно.
А говорят ли они по радио - всем - всем - всем:
"Убиваем старух, стариков, детей - всех - всех - всех! бросаем в шахты,
в овраги, топим! Планомерно-победоносно! заматываем насмерть!"?!..
Вчера умер в Профессорском Уголке старичок Голубинин... Бывало, в синих
очках ходил - ерзал, брюки старенькие, последние, дрожащей щеточкой чистил
на порожке... Три месяца выдержали в подвале... за что?! А зачем на море
после "октября" приехал? Бежать вздумал?! Отмолили старика - выпустили: на
ладан дышит! Привезли вчера к вечеру, а в одиннадцать - сподобил Господь -
помер в своей квартирке, чайку попил. Хоть чайку удалось попить!
А старуха Юрчиха добрая, как ребенок. Выменяла шубу на хлеб - на молоко
- на крупу, гостей созвала на пир: помяните новопреставленного! Все
приползли на пир: хлебца попробовать, в молочко помакать... - нет шубы!
Ходит по саду с внучком, на свое море смотрит... Придумывает - чем бы еще
попотчевать? Стулья да шкаф зеркальный... Набежит покупатель какой с базара
- отвалит хлеба и молока кувшин: опять приятно на людях есть. А если зима
придет?.. А можно и без зимы... можно устроить так, что и не придет зима
больше...
Ходит старуха по садику, внучка за ручку держит. На свое море смотрят.
Рассказывает про дедушку, как он по морю плавал, - вон и портрет его на
стене, в красной раме... Висел и - уполз со стенки. Пришли - спросили: "
- Это у тебя кто, старуха? почему канты на рукаве?
- А муж покойный... капитан, моряк...
Хотели взять капитана. Выплакала старуха: не военный капитан, а
торговый, дальнего плаванья. Слово только, что - капитан!
И запрятала старуха своего капитана в потайное место. Кружит по саду,
кружит... нет выхода.
Кружу по саду и я. Куда уйдешь?.. Везде все то же!.. Напрягаю
воображение, окидываю всю Россию... О ка-кая бескрайняя! С морей до морей...
все та же! все ту же... точат! Ей-то куда уйти?! Хлещет повсюду кровь...
бурьяны заполонили пашню...
В сумерках я вижу под кипарисом... белеет что-то! Откуда это?! Мятые
папироски... Табак?! Да, настоящий табак?! Добрая душа прислала...
папироски... Это, конечно, Марина Семеновна, кто же больше?.. Она, конечно.
Вчера она спросила меня - разве я курить бросил? Принес папиросы Вадик, не
смог отворить калитку, не докричался... - и бросил через шиповник, милый...
Вот, спасибо. Табак чудесно туманит голову...
НА ТИХОЙ ПРИСТАНИ
В густеющих сумерках я иду на Тихую Пристань. Она успокаивает меня. Там
- дети. Там - хоть призрачное - хозяйство. Там - слабенькая старушка еще
пытается что-то делать, не опускает руки. Ведет последнюю скрипку
разваливающегося оркестра. У ней - порядок. Все часы дня - ручные, и солнце
у ней - часы.
Козу уже подоили. Старушка загоняет уток - четыре штуки. Сидит под
грушей дядя Андрей, темный хохол, курит и сплевывает в колени. В новом своем
костюме - из парусины исправника, в мягкой, его же, шляпе.
- И вам не стыдно, дядя Андрей, - слышу, отчитывает его Марина
Семеновна. - А по-нашему, это воровством называется!..
- Ско-рые вы на слово, Марина Семеновна... - отвечает дядя Андрей -
заносится. - А чего робить, по-вашему? Я ж голодранец, оборвався, як... пес!
А кому тэпэрь на стульчиках лежать-кохаться? Нема ваших панов-паничей,
четыре срока на чердачке пустовають... Ну, товарищи заберуть... легше вам с
того будэ? И потом... вже усе народнее, как сказать...
- Как вы испоганились, дядя Андрей! Вы ж были честный человек, работали
на виноградниках, завели корову...
- Ну, шшо вы мне голову морочите? Ну, какая тэпэрь работа? И сезон
кончился... Пойду по весне на степь!
- Ничего не найдете на степу! Ни-чего! Экономии пустуют, мужики на себя
сами управятся...
- Верно говорите. Ну, и... так и сгадываю... чого мэнэ робить? ну,
чого? лысаго биса тешить?.. Нет у вас сердца настоящего!
Молчание. Утки вперевалочку подвигаются на ночлег.
- Яких утенков навоспитали... с листу будто! Уж вы не иначе слово какое
умеете... волшебное...
- Слово, голубчик... - сердится Марина Семеновна - За-бо-та! вот мое
какое слово! Я чужое не обдираю, винцо не сосу...
- О-пять - двадцать пять... Я с вами душевный разговор имею, а вы...
свербите! Вино я на свои пью... я поросенка выменял, кровного... А что такое
парусина? Полковник помер... Не помри он - здесь ему часу не жить! враз
конец, как он был исправник. Нам ученые люди говорили... по-лиция там,
попы... купцы, офицеря... - всех чтобы, до корня! Самые умные социалисты...
Из вас потом всего понаделаем по своему хвасо-ну! До слез кричали! У
Севастополи... Помогайте нам - все ваше будэ... Ну? и чья тэпэрь, выходит,
парусина? Вы - богачка против меня... а все парусиной тычете!
- Это я-то, богачка? Да вы лучше спать ступайте...
- Это уж я сам знаю, чего... спать ли...
- Вы не выражайтесь похабным словом!
- От-то-то-то!.. Вы... буржуйка против меня! Голому мне ходить? при вас
да без портков? А мне стыдно!..
- Ох, дядя Андрей! Попомните вы мое слово... подохнете! будут вас черви
есть!
- Червя... она усякого будэ исты... по писанию Закона! И вас будэ исты,
и грахва усякого, и... псяку. А поросенка я выменял, себя обеспечил... не
будет вам неприятности через его. А выпил я по семейной неприятности,
сказать... Я ей голову отмотаю, Лизавете, за мою корову! Хочь ее девчонка,
падчеря моя... с матросом спуталась... мне теперь на... плевать! Моя корова!
Жабы в худом водоеме начинают кряхтеть - кто громче. Кряхтит и дядя
Андрей. Когда он пьян, начинает в нем закипать смутная на что-то
досада-злость.
- Вам, дядя Андрей, время на другой бок валиться. На котором вчера
лежали?
- А что вы об себе так понимаете? Бок-бок... Хочу - на брюхо, хочу - на
... ляжу! Не закажете!
- Не смейте мне худых слов говорить!
- И вы мне голову не морочьте, что могете сады садить! Не могете вы
сады садить. А я по документу могу... от управления... Государственные
имущества! И печати наложены! Я на Альме у генерала Синявина садил, а он,
задави его болячка... не мог! Он по-ученому, а я из прахтики!
- Знаю я Синявина, очень хорошо знаю... и не врите!..
- Вы все-о знаете... А вот вы чого не знаете! Как матросики в
восемнадцатом году налетели... Первый допрос: "У вас сады огромадные? кровь
народную пьете... исплотация? Нам все известно по телеграхву!" Зараз повели
в сады! А у него строго было, порядку требовал... не дай Боже! Встревают
меня немедленно: что вы за человек? Ну, наймыт... ну? Строгой? Барин
строгой, говорю. Порядок требуют. Ладно, будет ему порядок! А был
дотошный... На усяком езенпляре обязательно чтобы ярлык, и про насекомое
знали. Заплакал, как его в сады привели. Погибнут мои сады! Дозвольте мне,
говорит, с любимой грушкой проститься... первый раз на ней плод вяжется!
Трогательно как, до совести... Допрашивают матросы: "А которое ваше дерево
дорогое-любимое?" А вот это! А у них была груша, от ливадийских сортов
привита. Ведите меня к груше "императрис"! А те смеются. Привели. Самая эта?
Эта. Только зацветать собирается! Дюжий один, ка-ак насутужился... - рраз, с
корнями! Вот вам - "императрис"! Из винтовки двое пришли - враз.
Контрицанер! Гляжу - готов генерал Синявин, Михаил Петрович! Понтсигар из
брюк вынули... А ещу были у них гуси с шишками на клюве, китайского
заводу... Гусей на штыке пожарили. Пир был...
- И вы попировали...
- Ну, я... за упокой души, сказать... помянул. Жалости подобно!
Понтсигар был знаменитый, с минограмой, от учеников даренный. За обученье
про насекомое. Вред очень понимали для садов. И все с ножичком, бывало,
ходит. И какой сучок вредный, зараз - чик! Са-ды у нас были...
- А чего вы с ними сделали! И с людьми, и с садами?.. Молчите, не
переговорите меня! А теперь - нет работы?! Да побий меня Боже, да чтобы вас
загодя черви не съели...
- Да сто усе полытика, Марина Семеновна! Я ж говорю, усе глупая
политика. А мы шо? Мы... нам Господь как положил? Усе православные
християне... шоб каждый трудывся... А уж за свою корову... голову ей,
гадюке, отмотаю! Надо и о зиме подумать... Ладно!..
У него назревает драма - всем известно.
С революцией дядя Андрей "занесся". Пришел с Альмы, из-под Севастополя,
к жене - к Лизавете-чернявой, - служила она при пансионе. Не пришел, а
верхом приехал! Не вышло из него дрогаля, да и возить стало нечего, - лошадь
продал. Пробовали с Одарюком спирт гнать - и тут не вышло. И стал дядя
Андрей при Лизавете жить, при корове. Вырастила Лизавета великими трудами
корову, с телушки воспитала. Выдала девчонку Гашку за матроса-головореза, с
морского пункта. Тут-то дядя Андрей и напоролся: думал корову себе забрать,
на свое хозяйство садиться, а тут - матрос!
- А в Чеку?! Выведу в расход в две минуты!
Это тебе не господин Синявин!
Засело семь человек матросов в наблюдательный пункт, на докторскую дачу
- смотреть за морем: не едет ли корабль контрреволюционный! Выгнали доктора
в пять минут, пчел из улья швырнули-подавили, мед поели. Сад весь
запакостили в отделку. Семеро молодцов - бугай бугаем.
- Командное у нас дело! На море в бинокли смотрим!
Народ отборный: шеи - бычьи, кулаки - свинчатки, зубы - слоновая кость.
Ходят - баркас баркасом, перекачиваются, - девкам и сласть, и гибель. На
пальцах перстни, на руках часики-браслетики, в штанах отборные портсигары -
квартирная добыча. Кругом голод, у матросов - бараньи тушки, сала, вина -
досыта. Дело сурьезное - морской пункт!
Попала Лизавета под высокую руку. Забрал к себе в пункт матрос девку
Гашку, забрал и приданое - корову, поставил в подвал под пункт. Стал матрос
молоко пить, девку любить. И сел дядя Андрей на мель: не возьмешь матроса!
Ходят матросы веселые, гладкие, по ночам из винтовок в море палят, по
садам остатния розы дорывают - для дам сердца.
- Роза - царица цветов, народное достояние! Пожгли заборы, загадили
сады - доломали. Пошли по садам догладывать коровы.
- Коровы - народное достояние! Пошли пропадать коровы. Вот и надумывает
дядя Андрей, как овладеть коровой.
- Из-под земли достану! Суд теперь наш народный!
Уходит дядя Андрей к себе, в исправничью дачку-флигель. Мы сидим в
темном дворике, под верандой. Вадик и Кольдик спят. Прелесть и Бубик-Сударь
- в надежной крепости.
- На глазах погибает человек... - говорит с сердцем Марина Семеновна. -
Говорю ему: налаживайте хозяйство! Видите я - старуха, и то борюсь, а вы и
свой и мой огородик стравили поросенку, пень попивать стало! Говорит,
порядку нет, не сообразишься! Вот где развал всего! Мы еще напрягаем
последние силы, а он готов. Как мухи гибнут! А все кричали - наше!
Меня трогает это упорное цеплянье, борьба за жизнь. Не удержать ей
мотыжку! Я беру ее сухенькую руку, благодарю за табак...
- Жизнь умирать не хочет, - говорит она с болью. - Ей нужно, нужно
помочь!..
Не может она поверить, что жизнь хочет покоя, смерти: хочет покрыться
камнем; что на наших глазах плывет, как снег на солнце. На ее глазах умирает
"розовое царство", валится черепица, тащут из плетня колья, рубят в саду
деревья. Чудачка... Останутся только разумные?! Останутся только - дикие,
сумеют урвать последнее. Я не хочу тревожить верующую душу, - у ней
внучки...
Приходит учительница с добычи. Приносит падалку и мешок виноградных
листьев. С утра она ничего не ела. Она хочет испечь лепешку. Хотят угостить
меня. Спасибо, я ел сегодня. Я даже пил молоко! Откуда? А добрая душа
принесла - сказала:
- Курочки занесутся, может... яичком отдадите.
Нет, мои курочки никогда не занесутся. Они все тают, не обрастают
зимним пером: и на перо нет сил...
ЧАТЫРДАГ ДЫШИТ
Всю ночь дьяволы громыхали крышей, стучали в стены, ломились в мою
мазанку, свистали, выли... - Чатырдаг ударил!
Вчера кроткое облачко лежало на его гребне. Сегодня он бурно "дышит".
Последняя позолота слетела с гор - почернели они зимней смертью. Вымело
догола кругом, и хоронившиеся за сенью дачки пугливо забелели. Теперь не
спрячешься, когда Чатырдаг дышит. Сколько же их раскидано, сирот горьких!
Вышли из лесов камни - смотрят. Теперь будут лежать - смотреть. Открыли горы
каменные глаза свои, недвижные и пустые... Когда Чатырдаг дышит, все горы
кричат - готовься! Татары это давно знают. И не боятся.
Ветер гонит меня к татарину - просить зерна за рубашку, проданную еще
летом. Не дает... Хоть табаку достану.
Туда, через городок, под кладбище. Иду по балкам, - глядят зевами на
меня. Виноградники ощетинились черными рогами - отдали чубуки на топливо.
Вот и сарай-дача, у пшеничной котловины, - жило здесь Рыбачихино семейство.
Прощай, Рыбачихино семейство! Потащились девчонки за перевал, поволокли
тощее свое тело - кому-нибудь на радость. Гудит ветер в недостроенной даче,
в пустом бетоне. Воет в своей лачуге Рыбачиха - над мальчиком - над
трехлеткой плачет, детолюбивая. Я знаю ее горе: помер мальчик. Послала
судьба на конец дней радость: к полдюжине девчонок прикинула мальчишку, -
придет время, будет с отцом в море ездить!
Приходила на горку девочка от Рыбачихи, плакалась:
- Один ведь у нас мальчишка-то... все жалеем! Помрет - больше мать-то и
сродить не сможет... уж очень теперь харчи плохие! Мать-то у нас еще
крепкая, сорок два годочка... еще бы сколько народила на харчах-то...
Все проели: и корову, и пай артельный. Помер на прошлой неделе старый
рыбак, наелся виноградного жмыху досыта, на сковородке жарил. Народил детей
полон баркас, дождался наконец своей власти и... ушел в дальнее плавание, а
детей оставил.
Гонит меня, сшибает ветром от Чатырдага. Проволока путается в ногах,
сорванная с оград. Не думаю я о ветре. Стоит передо мной Николай, рыбак
старый. На море никогда не плакал, а гоняло его штормягами и под Одессу, и
под Батум, - куда только не гоняло! А на земле заплакал. Сидел у печурки,
жарил "виноградные пироги". Сбились девчонки в кучку. Сидел и я у печурки,
смотрел, как побитым сизым кулаком мешал на сковородке старик "сладкую
пищу". Рассказывал - цедил по слову, - как ходил поговорить начистоту с
представителем своей власти, с товарищем Дерябой...
- Они... в "Ялы-Бахче"... все управление... сколько комнат! а мы...
дожидаем... из комнаты в комнату нас... гоняют... то девки стрыженые... то
мальчишки с этими... левонверами... печатками все стучат... хозяева наши
новые... неведомо откуда... в гроб заколачивают... с бородкой ни одного не
видал, солидного... все шатия...
Понимаю твою обиду, старик... понимаю, что и ты мог заплакать. От слез
легче. Калечный, кривобокий, просоленный морем, ты таки добился до комнаты Э
1, - прошел все камни, все нужные лавировки сделал, и потянуло тебе удачей:
увидал товарища Дерябу! Крепкого, в бобровой шапке, в хорьковой шубе - за
заслуги перед тобой! - широкорожего, зычного товарища Дерябу! Ты, чудак,
товарищем называл его, душу ему открыл... рассказал, что у тебя семеро
голодают, а ты - больной, без хлеба и без добычи. Надоел ты ему, старик. Не
надо было так хмуро, волком, ворчать, что обещала власть всем трудящимся...
Сказал тебе товарищ Деряба:
- Что я вам... рожу хлеба?!
Кулаком на тебя стучал товарищ Деряба. Не дал тебе ни баранины, ни
вина, ни сала. Не подарил и шапки. A когда ты, моряк старый, сел в коридоре
и вытянул из рваных штанов грязную тряпицу: мимо тебя ходили в офицерских
штанах галифе, после расстрелов поделенных, и колбасу жевали, а ты потирал
гноившиеся глаза и хныкал, поводил носом, потягивал колбасный запах... Взяло
тебя за сердце, остановил ты одного, тощенького, с наганом, и попросил
тоненьким голоском - откуда взялся:
- Товарищ... Весной на митинге... про народ жалели, приглашали к
себе... припишите уж все семейство в партию... в коммунисты... с голоду
подыхаем!..
Тебе повезло: попал ты на секретаря товарища Дерябы. Спросил тебя
секретарь с наганом:
- А какой у вас стаж, товарищ?
Ты, понятно, простак, не понял, что над тобой смеются. Ты и слова-то
того не понял. А если бы ты и понял, ну, что сказал бы? Твой стаж - полвека
работы в море. Этого, старик, мало. Твой стаж - кривой бок, разбитый, когда
ты упал в трюм на погрузке, руки в мозолях, ноги, разбитые зимним морем... и
этого, чудак, мало! У тебя нет самого главного стажа - не пролил ты ни капли
родной крови! А у того имеется главный стаж: расстреливал по подвалам! За
это у него и колбасы вдоволь, за это и с наганом ходит, и говорит с тобой
властно!
Ты поднялся, оглянул живые его глаза - чужие, его тонкие и кривые
ноги... И хрипнул: - Значит, дохнуть?! Да хоть ребят возьмите!
Ты грозил привести ребят. Тебе сказали:
- Приводи, твое дело. Выведем на крыльцо... Ты крикнул ему угрозу: -
Та-ак?! в море кину!..
- Дети твои, кидай! Вот чудак... если всем не хватает!
Пошел ты к себе, спустился в свою лачугу... Не пошел к рыбакам своим: у
всех ты позабирал, а теперь и у них пусто. Наелся жмыху и помер. Спокойней в
земле, старик. Добрая она - всех принимает щедро.
Валит меня ветром на винограднике, на лошадиные кости. Стоят на
площадке, на всех ветрах, остатки дачки-хибарки Ивана Московского, - две
стенки. За ними передохнуть можно. Когда Чатырдаг дышит - дышать человеку
трудно. Смотрю - хоронится от ветра Пашка, рыбак, лихой парень. Тащит домой
добро - выменял где-то на вино пшеницы, сверху запустил соломки, чтобы люди
не кляли.
- Ну, как живется?
Он ругается, как на баркасе:
- А-а......... под зябры взяли, на кукане водят!
Придешь с моря - все забирают, на всю артель десять процентов
оставляют! Ловко придумали - коммуна называется. Они правют, своим места
пораздавали, пайки гонят, а ты на их работай! Чуть что - подвалом грозят. А
мы...- нас шестьдесят человек дураков-рыбаков - молчим. Глядели-глядели...
не желаем! Еще десять процентов прибавили. Запасу для себя не загонишь,
рыба-то временем ход имеет. Пойдешь в море - ладно, думаешь, выгрузим, где
поглуше, - стерегут! Пристали за Черновскими камнями, только баркас
выпрастывать принялись, - а уж он тут как тут! "Это вы чего выгружаете?
против власти?!" Ах, ты, паршивый! Раза дал... не дыхнул бы! А за им -
стража! Наши же сволочи, красноармейцы, с винтовками из камней лезут! За то
им рыбки дают... Отобрал! Да еще речь произнес, ругал: пролетарскую
дисциплину подрываете! Комиссар, понятно...
- Власть-то ваша.
Пашка сверкнул глазами и стиснул зубы.
- Говорю - под зябры ухватили! А вы - ва-ша! Всю нашу снасть, дорожки,
крючья, баркасы - все забрали, в Комитет, под замок. Прикажут: выходи в
море! Рабочие сапоги, как на берег сошли, - отбирают! Совсем рабами
поделали. Ладно, не выезжать! В подвал троих посадили, - некуда податься!
Депутата послали в центр, шум сделали... Три недели в море не выходили!
Отбили половину улова, а уж ход камсы кончился. Седьмой месяц и вертимся,
затощали. Что выдумали: "Вы - говорят - весь город должны кормить, у нас
коммуна!" Присосались - корми! Белужку как-то закрючили... - выдали по
кусочку мыла, а белужку... в Симферополь, главным своим, в подарок! Бы-ло
когда при царе?! Тогда нам за белужку, бывало... любую цену, как Ливадия
знак подаст! Свобода-то когда была, мать их!.. Да раньше-то я на себя, ежели
я счастливый, сколько мог добывать? У меня тройка триковая была, часы на
двенадцати камнях, сапоги лаковые... от девок отбою не было. А теперь вся
девка у них, на прикорме, каких полюбовниц себе набрали... из хорошего даже
роду! Попа нашего два раза забирали, в Ялты возили! Уж мы ручательство
подавали! Нам без попа нельзя, в море ходим! Уйду, мочи моей не стало... на
Одест подамся, а там - к румынам... А что народу погубили! Которые у
Врангеля были по мобилизации солдаты, раздели до гульчиков, разули, голыми
погнали через горы! Пла-кали мы, как сбили их на базаре... кто в одеялке,
кто вовсе дрожит в одной рубахе, без нижнего... как над людями измывались! В
подвалах морили... потом, кого расстрелили, кого куда... не доищутся. А
всех, кто в милиции служил из хлеба, простые же солдатики... всех до единого
расстрелили! Сколько-то тыщ. И все этот проклятый... Бэла-Кун, а у него
полюбовница была, секретарша, Землячка прозывается, а настоящая фамилия
неизвестна... вот зверь, стерьва! Ходил я за одного хлопотать... показали
мне там одного, главного чекиста... Михельсон, по фамилии... рыжеватый,
тощий, глаза зеленые, злые, как у змеи... главные эти трое орудовали... без
милосердия! Мой товарищ сидел, рассказывал... Ночью - тревога! Выстроят на
дворе всех, придет какой в красной шапке, пьяный... Подойдет к какому,
глянет в глаза... - р-раз! - кулаком по морде. А потом - убрать! Выкликнут
там сколько-нибудь - в расход!
Я говорю Пашке: - Вашим же именем все творится.
Нет, он не понимает.
- Вашим именем грабили, бросали людей в море, расстреливали сотни
тысяч...
- Стойте! - кричит Пашка. - Это самые паскуды!
Мы стараемся перекричать ветер.
- Ва-шим же... именем!
- Подменили! окрутили!
- Воспользовались, как дубинкой! Убили будущее, что в народе было...
поманили вас на грабеж... а вы предали своих братьев!.. Теперь вам же на шею
сели! Заплатили и вы!.. и платите! Вон и Николай заплатил, и Кулеш, и...
Он пучит глаза на меня, он уже давно сам чует.
- На Волге уж... миллионы... заплатили! Не проливается даром кровь!..
Возме-рится!
- Дурак наш народ... - говорит Пашка, хмурясь. - Вот когда всех на
берегу выстроят да в руки по ложке дадут, да прикажут - море выхлебывай,
туды-ть твою растуды-ть!.. - вот тогда поймут. Теперь видим, к чему вся
склока. Кому могила, а им светел день. Уйду! На Гирла уйду, ну их к ляду!..
Пашка забирает мешок. Только теперь я вижу, как его подтянуло и как
обносился он.
- Пшени-чка-а... Пять верст гнались...
Голос срывается ветром. Он безнадежно машет и пригибается от вихря к
земле, хватается за рогульки на винограднике, путается за них ногами.
Дальше, ниже. Вот и миндальные сады доктора. В ветре мальчишки рубят...
а, пусть! Прощай, сады! Не зацветут по весне, не засвищут дрозды по зорям.
Шумит Чатырдаг... долло... ййййййй.... - север по садам свищет, ревет в
порубках... И море через сады видно... - погнал Чатырдаг на море купать
барашков! Визжат-воют голые миндали, секутся ветками, - хлещет их Чатырдаг
бичами - до-лоййййй...- давний пустырь зовет, стирает сады миндальные, воли
хочет. Забился под горку доктор... да жив ли?..
Ветром срывает меня с тропинки, и я круто срываюсь в балку, цапаюсь за
шиповник. Вот куда я попал! Ну, что же... зайду проститься - совершаю
последний круг! Взгляну на праведницу в проклятой жизни...
ПРАВЕДНИЦА-ПОДВИЖНИЦА
Лачуга, слепленная из глины. Сухие мальвы треплются на ветру, тряпки
рвутся на частоколе. Одноногий цыпленок уткнулся головкой в закрытую
сараюшку, стынет - калека. И все - калечное. На крыше - флюгер, работа
покойного Кулеша-соседа, - арап железный подрыгивает, лягает ногой
серебряной, сапогом: веселенькая работа-дар. Помер Кулеш, и сапожник помер,
Прокофий, что читал Библию. Остался арап железный лягать сапогом ветер.
Познал Прокофий Антихриста - и помер. Знаю, как он помер. Все ходил по
заборам, по пустым окнам - читал приказы, разглядывал печати: "антихристову
печать" отыскивал. Придет в лачугу и сядет в угол.
- Ну, чего ты, Прокофья... вон починка! - скажет ему жена Таня.
- Де-крет! декрет!! - шепчет Прокофий в ужасе. - Полотенца, рубахи
приносить велит! Жду, все жду...
- Ну, чего ждешь-то, глупый? Хоть бы пожалел детей-то!..
- Знака настоящего жду... тогда!..
- Измучил ты меня! ...Ну, какого тебе знака еще... Господи!
- Декрет готовит! Кресты чтобы ему приносили, тогда и печать положит...
слежу...
Понес Прокофий полотенце - "по декрету". Подал полотенце.
- А рубахи нету? - спросили. - Рубахи очень нужны шахтерам, товарищ!..
- По-следняя! - дрогнувшим голосом сказал Прокофий и приложил руку к
сердцу. - А когда крест... снимать будете?
Его хотели арестовать, но знающие сказали, что это сумасшедший
сапожник. Он вышел на набережную, пошел к военному пункту и запел: "Боже,
Царя храни!" Его тяжко избили на берегу, посадили в подвал и увезли за горы.
Он скоро помер.
Я смотрю на сиротливую лачугу. Вот плетешок на обрывчике - его работы.
Пустой хлевок: давно проданы свинки, последнее хозяйство. "Одноножка" одна
осталась - детям. Две девочки-голоножки возят на ниточках щепки - играют в
пароходы. За окошком мальчик грозится сухою косточкой.
Я хочу повидать Таню. А, вот она. Куда собралась она в такой ветер,
сдувающий с гор камни? Она стоит на пороге - уже в пути.
- Здравствуйте. А я за горы, вино менять...
На ней кофта, на голове ситцевый платок, босая. За спиной - бочонок на
полотенце, пудовый. На груди, на веревках, перевитые тряпками - чтобы не
побились! - четыре бутылки. Походное снаряжение.
Я понимаю, что значит это - "за горы". За полсотни верст, через
перевал, где уже снег выпал, она понесет трудовое свое вино, - потащит через
леса, через мосты над оврагами, где боятся ездить автомобили. Там
останавливают проезжих. Там - зеленые, красные, кто еще?.. Там висят над
железным мостом, на сучьях, - семеро. Кто они - неизвестно. Кто их повесил -
никто не знает. Там прочитывают бумаги, выпрастывают карманы... Коммунист? -
в лес уводят. Зеленый? - укладывают на месте. Гражданин? - пошлину заплати,
ступай. Там волчья грызня и свалка. Незатихающий бой людей железного века -
в камнях.
И она, слабенькая, мать Таня, - идет туда. Сутки идет - не ночует, не
останавливается, несет и несет вино. Выгадает пять фунтов хлеба. Идет оттуда
с мукой. А через три дня опять - вино, и опять горы, горы...
- Трудно, да ведь де-ти... Пять раз ходила, в шестой. Сплю когда, во
сне вижу - иду, иду... лес да горы, а вино за спиной - буль-буль...
плещется. Когда идешь - спишь... буль-буль... Ноги обила, а обувку где же!
Кормимся...
Когда-то она жила, как люди, стирала на приезжих. Чисто водила детей,
сытенькая всегда была. Прокофий сапожничал, читал Библию и поджидал Правду.
Пришла - навалила камень.
- Не обижают на дороге?
- Всего бывало. Вышли из лесу, остановили. Ну, еще молодая я... "Пойдем
жить в лес с нами!" Дети у меня, говорю, а то бы с вами осталась!
Посмеялись, хлебушка дали... Попались добрые люди, страдающих понимают...
- "Зеленые", что не хотят неволи?
- А не знаю... - робко говорит Таня. - Один сала кусок сунул. Говорит -
снеси детям... у меня, говорит, тоже дети... А то было, под городом... вот
дойду!.. вино у меня отняли... В ногах валялась... "Молчи, - говорит, -
спикулянка!" Пошла назад, холодная-голодная, насилу добралась... Спасибо,
татаре в долг опять вина дали.
Звери, люди - все одинаковые, с лицами человечьими, бьются, смеются,
плачут. Выдернутся из камня - опять в камень. Камней, лесов и бурь не боится
Таня. Боится: потащат в лес, досыта насмеются, вино все выпьют, ее всю
выпьют... - ступай, веселая!
- Приду - испеку им хлебца. Едят, меня дожидаются, одни...
Когда-то мальвы в саду цвели, голуби ворковали, постукивала швейная
машинка. Когда-то она, нарядная, ходила с Прокофием к обедне, девочек вела
за ручки, а Прокофий нес на руках наследника.
- Боюсь - не выдержу. Только судьбу обманываю. Если помощи не дадут -
все погибнем.
Востроносенькая, синеглазая, приветливая, она недавно была красива.
Теперь - скелет большеглазый, большеглазы и девочки. Спасется, если примет
повадившегося заглядывать толстошею-матроса с пункта. Пусть, хоть матросом
спасет семью. Все летит в прах, горит.
- Ну, живите... хлебца я вам порезала, по бумажкам. Христос с вами...
Соседка заглядывает когда...
Прощай, подвижница!
На меня смотрит девочка, показывает на щепку: - Па... ла... ход...
у-у-у...
Мальчик косточкой по стеклу стучит.
Ушла Таня. Смотрю на Чатырдаг - ясный-ясный. Там выпал снег. Туда, за
его громаду, полезет с бочонком Таня, а он будет ее сдувать. Будут орлы
кружиться... А вино - весело за спиной - буль-буль-буль...
ПОД ВЕТРОМ
Миндальные сады доктора... Надо зайти проститься. Я совершаю последний
круг, последнее нисхождение. Делать внизу мне нечего: сидеть на горе легче.
Охлестывает меня ветвями, воет-визжит кругом. Покалывает и прячет синее
море - играют на нем барашки. Белеет через деревья дом доктора. Дубовые
колоды вделаны на века. Стены - крепость. Водоемы хранят и в жары студеную -
зимних дождей - воду. Продал доктор свой крепкий дом и перебрался в новый -
из тонких досок, - в скворешник-гробик.
А вот и доктор. Он стоит перед домиком, неподвижно, раскинув руки, как
огородное чучело. Ветер треплет его лохмотья.
- Ветром занесло к вам... доктор... проститься перед... зимой!
- Да-да... - бросает он озабоченно, а его, кисель киселем, лицо
продолжает смотреть кверху. - Зрение проверяю... Вчера отчетливо различал, а
сегодня шишек не вижу...
- Ветром посбивало!
- Вы думаете... Но я и сучков не вижу. Десять дней принимаю один
миндаль... горький. Нет, оставьте! Я не имею охоты продолжаться. Обидно, что
не кончу работу, потеряю глаза... Заключительные главы - "апофеоз русской
интеллигенции", не успею! Слепну, ясно. Вчера один коллега, который каждый
день умеет есть пирожки, прислал пирожок... но такие боли... опиум принял и
уснул. Перед утром видел ее, Наталью Семеновну... Положила голову на
плечо... "Скоро... Миша!" Конечно - скоро. А ведь должен же быть хоть там
какой-нибудь мир, где есть какой-нибудь смысл?! Ибо хотим смысла! И вот, под
опиумом мне все открылось, но... забыл! Два часа вспоминал... а как я был
счастлив! Помню... про "дядюшку" что-то...
- Как, про "дядюшку"?!
- Как будто смешно... но... У чeловества, у нас, у нас! дядюшки не
было! Такого, положительного, с бородой честной, с духом-то земляным,
своим... с чемоданчиком-саквояжиком, пусть хоть и рыженьким, потертым, в
котором и книги расчетные, и пряники с богомолья, и крестики от
преподобного... и водица святая... и хоро-шая плетка!
- Не понимаю, доктор!..
- Может быть, это от миндаля с опиумом? - прищурился доктор хитро. - Я
про интеллигенцию говорю! Были в ней только... полюсы, северный и южный!
Стойте, ветра не бойтесь... нам с вами ветер не повредит! не может
повредить! Один полюс, хоть северный, - "высоты духа"! Рафинад! Они только
тем и занимались, что из банкротства в банкротство... и дух испустили! Гнили
сладостно и в том наслаждение получали. Одну и ту же гнилушку под разными
соусами подавали, - какое же, скажите, питание в... гнилушке, хоть бы с
фимиамами?! А другой полюс... - плоть трепетная и... гну-усная, тоже под
соусами ароматными... - дерзатели-рвачи-стервецы! Эти ничего не подавали, а
больше по санитарной части: все - долой! и - хочу жрать! Но под музыку! с
барабаном! жрать хочу всенародно и даже... всечеловечно! А между ними
"болть" колыхалась, молочишко снятое! Оно теперь, понятно, сквасилось и... А
"дядюшки"-то и не было! который ни туда, ни сюда! А - погоди, малец: тебя
надо в бане выпарить, голову вычесать, рубаху чистую на тебя надеть, вот
тебе крестик от преподобного и... букварь! и плетка на случай! Ядра-то не
было! Молочишко-то всю посуду заквасило... Не понимаете?! Aга! Я эту формулу
могу содержанием наполнить на двадцать томов, с историческими и всякими
комментариями! В лучшем случае у нас вместо дядюшки-то кузен был! А чего от
кузена ждать?! Рецептики у кузена всегда больше презервативного и ртутного
характера. Он из "Варьете" на две минуты к бабушке перед соборованием, а
потом к мадам Анго, на утренний туалет, а там к кузине, а там пищеварением
занимается, стишками побалует и в клуб - друзья дожидаются доклад об
"устремлениях" послушать... И подметки у него всегда протертые! Да, дядюшка!
По нем скоро весь земной шар будет тосковать... ибо уж если ступит - знает,
куда нога попадет! И в саквояже у него
всегда свое! И в книжке у него все, до "нищему на паперти подано - 2
копейки"! А у кузена больше на манжетке написано - "в "Палермо" метрдотелю
5", и не поймешь, как и за что, да и пять ли!
Он потер глаза и принялся проверять по шишкам.
- Да, слабеют. Вчера дубовую дверь ночью ломали, лезли... да крепка! А
окна, как видите, на три аршина, - предусмотрено! Так они все мотыги и
лопаты забрали. Так с культурой! Передком еще тащилась, а как передок со
шкворня, - задний то стан и налетел - хряп! Ну... звери сломали клетку, змеи
разбили стеклянный ящик...
Я вижу, как он задыхается от ветра, пригибающего кипарисы, но уходить
не хочет и к себе не зовет. Просит стоять за деревом: так не дует.
- Конечно, отвлеченности теперь страшно утомляют, но без них нельзя
даже здесь! А теперь обобщения неизбежны, ибо итоги, итоги подводим! Решать
надо! Вот вчера умер уже семнадцатый! от голода! По... третьего дня в Алупке
расстреляли двенадцать офицеров! Вернулись из Болгарии на фелуге, по семьям
стосковались. И я как раз видел тот самый автомобиль, как поехали
расправляться за то, что воротились к родине, от тоски по ней!! Сидел там...
по-эт, по виду! Волосы по плечам, как вороново крыло... в глазах -
мечтательное, до одухотворенности! что-то такое - не от мира сего!
Героическое дерзание! Он, в каких-то облаках пребывающий, приказал!!! рабам
приказал убить двенадцать русских героев, к родине воротившихся! Стойте!! -
подбежал ко мне доктор и схватил за руку... - Чего-то мы не учитываем! Не
все умирают! Значит, жизнь будет идти... она идет, идет уже тем, что есть
которые убивают! и только! в этом и жизнь - в убивании! Телефоны работают:
"Убить?" - "Убить". - "Едем!" - "Торопитесь!" Это уже вид функции
принимает!! Значит, ясно: надо... уходить.
- А надежда, доктор? А расплата?!
- Функция! - говорю. Какая может быть тут надежда?! А расплата -
укрепление функции. Мерси покорно. Гниение конституциональное! Вы имеете
понятие о газоидальной гангрене? Вы не слышите этого шипенья?! Ну, слушайте.
Почему вчера не были на собрании? Смот-рите, могут и убить! Я вам сейчас...
Доктор вытащил из какой-то складки заплат розовенький листок бумаги,
затрещавший в ветре.
- Стой, не дерись... сейчас выпущу... Читайте, на розовеньком-то: "Явка
обязательна, под страхом предания суду революционного трибунала!" Значит,
вплоть до... функции! Я не потому пошел, а... выступал сам маэстро! Н-ну,
хоть маэстро функций! сам товарищ Дерябин! Раньше парнишка с Путиловского
заводу наших профессоров пушил и учителям носы утирал, а они улыбались не
без приятности, а тут сам Дерябин! Все козыри ихние! Чтобы вся интеллигенция
явилась! Она любит "Голгофу"-то, ну, с ее вкусами-то и считаются. Ведь
они-то, центр-то, пси-хологи! Все перепоночки интеллигенции-то знают... Все
и явились. С зубками больными даже, с катарами... кашлю что было, насморку!
Они не являлись, когда их на борьбу звали, от Дерябиных-то защищать и себя,
и... Но тут явились на порку аккуратно, заблаговременно! Хоть и в лоскутках
пришли, но в очках! некоторые воротнички надели, может быть для поддержания
достоинства и как бы в протест. Без сапог, но в воротничке, но... покорен!
Доктора, учителя, артисты... Эти - с лицом хоть и насмешливо-независимым, но
с дрожью губ. В глазах хоть и тревожный блуд, и как бы подобострастие, но и
сознание гордое - служение свободному искусству! Кашлянет по театральному,
львенком этаким салонным, будто на сцене, и... испугается - будто
поперхнулся. Товарищ Дерябин в бобровой шапке, шуба внакидку, лисья... как у
Пугачева!
- Но... у него хорьковая шуба...
- Ну да! У него и хорьковая есть. А тут в лисьей. Фи-гу-ра! Или мясник
он был, или в борцах работал... а может быть, и урядник, в хлебном селе
такие попадаются... широкорылый, скуластый... Наган на стол! О просвещении
народа! Что уж он говорил!.. Ну... Да ка-ак зы-кнет!.. - так все и...
"Такие-сякие.... за народную пот-кровь... набили себе головы всяческими
науками! Требую!! раскройте свои мозги и покажите пролетариату! А не
рас-кро-ете... тогда мы их... раскроим!" И наганом! В гроб прямо положил!
Ти-ши-на... Ведь рукоплескать бы надо, а? Дождались какого торжества-то!
Власть ведь наконец-то на просвещение народное призывает! Ведь, бывало,
самоеды как живут, или как свободные американцы гражданские праздники
празднуют, и как отдыхают, и развлекаются, через волшебный фонарь народу
показать тщились, как бы хоть кусочком своего ума-знания-мозга поделиться,
на ушко шепнуть... из-под полы, за двадцать верст по грязи бежали, показать
истину-то как пытались... а тут все мозги требуется показать, а... И как
будто недовольны остались! Не то чтобы недовольны, а... потрясение!
Готовность-то изображают, а в кашле-то некоторая тень есть. Но... когда
пошли, подхихикивали! А доктор один, Шуталов... и говорит: "А знаете... мне
это нравится! Почвенно, а, главное, непосредственности-то сколько! Душа
народная пробуждается! Переварка! Рефлексы пора оставить, не угодно ли... в
черную работу!" И за товарищем Дерябиным побежал! ручку потрясти. Что это -
подлость или... от благородного покаяния?! В помойке пополоскаться?! Ведь
есть такие... Зовут полоскаться и претерпеть. Поклонимся голоте бесстыжей и
победим... помойкой! Чем и покажем любовь к народу! Правда, у таких головы
больше редькой... но если и редька начнет долбить и терзаться -
простим-простим и претерпим! - так... Источимся в страдании сладостном! Вот
она, гниль-то мозговая! Ну, с таким матерьяльцем только в помойке и
полоскаться. Во что Прометей-то, Каин-то прославленный вылился! - в босяка,
на сладостной Голгофе-помойке самозабвенно истекающего любовию! К зверям бы
ушел... не могу!..
Доктор пускает розовенькую бумажку, и она взмывает кверху и порхает
розовой бабочкой. Понесло ее к морю.
- Не спешите. Все хочу главное высказать, а мысли... мозг точат, как
мыши... все перегрызают. Не с кипарисами же говорить?! Не с кем говорить
стало... Боятся говорить! И думать скоро будут бояться. Я им пакетик хочу
оставить, в назидание. Здешние-то, конечно, и не поймут, мавры-то... а вот
бы господам журналистам-то бывшим... Они ведь все по журналистике до
кровопуска-то... Интересно, когда они один на один с собой?.. Не волк же они
или удав? когда пожрет, только бурчание свое слушает в дремоте... Если у них
человеческое что-то имеется, не могут они, когда перед зеркалом с глазу на
глаз... Плюют в себя? как вы думаете... или ржут?!! Или и перед зеркалом
себе успокоительные речи произносят? Во имя, дескать... И шахтер-махер - во
имя?! И - все? Этот вот смокинг - от всенародного портного, не носят?
человечины не едят? Как же не едят?! На каждого из них... сколько сотен
тысяч головушек-то российских падает? А они их речами, речами засыпают,
песочком красным... Так-таки и не возмерится?! О, как возмерится!.. до
седьмого колена возмерится! Вот и об этом во сне мне было... Те - не
задавят! Эти, здешние, что! Но и они наводят нa выводы... Вчера иду по
мосту. Трое звездоносцев обгоняют, в лыках витязей... в издевке-то этой над
давним нашим, - когда лыком сшивали Русь! Про пенсне мое, как полагается,
го-гочут! Молчу. И вот непристойные звуки стали производить, нарочно! Воздух
отравили и го-го-чут! Только человеку может такое в башку прийти... Животное
есть, вонючка... Так она от смерти этим спасается, жидкостью-то своею! Эти
так, а те... слово, душу заразили, все завоняли! и еще весь мир приглашают:
дружно будем... вонять! И есть, идут!! В вони этой даже какое-то искупление
и пострадание находят! возрождение через вонь ждут! Могий вместити! -
говорят!! Франциски Ассизские какие... суп себе из вышвырнутых мощей будут
кушать и... плакать! А потому - пострадание-то сладостно! Словоблудие-то
каково! Что же, уходите?
Он провожает меня, доводит до бассейна и останавливает.
- Тут потише. Я уж в свой... склеп-то и не зову. Да и все прибираюсь,
бумажки какие... Да... я вчера Кука читал, про дикарей, и плакал! Живот
болел от коллегина пирожка... Милые дикари, святые! Тоже, угощали Кука
человечинкой... от радушия угощали! по-медвежьи... и ящерицу на жертвенном
блюде подали! Как эти горы - святы в неведении своем. Горы, падите на нас!
Холмы, покройте! От них уходить жалко. Хожу по садам, каждое деревцо
оглядываю, прощаюсь. Скверно, что так с трупами, валяются там неделями! И
кладбище гнусное, на юру, ветрено... Эту вот руку собаки обгрызут...
- Ведь вce же - химия, доктор?
- А неприятно. Эстетика-то... стоит чего-нибудь? Вон художник знакомый
говорит...- лучше бы хоть удавили! Приказали плакаты против сыпняка
писать... вошей поярче пролетариату изобразить! Написал пару солидных,
заработал фунт хлеба... да дорогой детям отдал: не могу, говорит, от этого
кормиться! Нет, не говорите... Море-то, море-то каково! И блеск, и трепет...
- у Гоголя недавно где-то. Сколько прекрасного было! Ах, на пароход бы
сейчас... где-нибудь в Индийском океане... куда-нибудь на Цейлон пристать...
в джунгли, в леса забраться... Храмы там заросли, в зеленой тишине дремлют.
И Будда, огромный, в зеленом сумраке. Жуки лесные ползают по нем, райские
птицы порхают... то на плечо к нему сядут, то на ухо, чирикают про свое... и
непременно ручеек журчит... А он, давний-давний... с длинными глазами,
смотрит-смотрит, бесстрастно. Я на картинках его таким видал. Чувствуется,
что он все знает! И все молчит! Не мелкое, гаденькое, конечное... но великую
силу "четыреххвостки" или "диктатуру пролетариата", который звуками воздух
отравляет, а... Все знает! Стать бы перед ним так вот... с книгами со всеми
в голове, что за целую жизнь прочитал, с муками, какими накормили... и... -
он бы все понимал! - и сказать только глазами, руками так... "Ну, что? как с
ду-мой-то ты своей, своей?! А он бы - ни ресничкой! Зрячий и мудрый Камень!
Вот так подумаю - и не страшно! Ничего не страшно! Мудрый камень - и вниду в
он! Хоть бы полчаса, для внедрения в... сущее. Ведь я теперь уж кипарисам
молюсь! Горам молюсь, чистоте ихней и Будде в них! Если бы я теперь,
теперь... миндали сажал, миндальному бы богу молился! Ведь и у миндаля есть
свой бог, миндальный. Есть и кипарисный, и куриный. И все - в Лоне
пребывает... Там бы, у подножия, и скончать дни... упереться в Него глазами
и... отойти с миром. Может быть, "тайну" ухватишь - и примиришься. Понимаю,
почему и Огню поклоняются! Огонь от Него исходит, к Нему возвращается! И
ветер... Его дыхание!
Доктор словно хватает ветер, руками черпает. - Чатырдагский, чистый.
Теперь уж он как приятель... Сегодня ночью как зашумел по крыше...
Здравствуй, говорю, друг верный. Шумишь? и меня, старика, не
забываешь?.. А вот... с помойкой не примирюсь! Я умирать буду, а они двери с
крюков тащить! Вчера две рамы и колоду выворотили в том доме, ночью слышал.
А они чужих коров свежевать... а они с девками под моими миндалями валяться?
А они граммофон заведут и "барыню" на все корки? Каждый вечер они меня
"барыней" терзают! Только-только с величайшим напряжением в свое
вглядываться начнешь, муку свою рассасывать... - "барыню" с перехватом! Ужас
в том, что они-то никакого ужаса не ощущают! Ну, какой ужас у бациллы, когда
она в человеческой крови плавает? Одно блаженство!.. И двоится, и
четверится, ядом отравляет и в яде своем плодится! А прекрасное тело юного
существа бьется в последних судорогах от какого-то подлого менингита! Оно -
"папа, мама... умираю... темно... где же вы?!" - а она, бацилла-то, уж в
сердце, в последнем очажке мозга-сознания канкан разделывает под "барыню"!
На автомобилях в мозгу-то вывертывает! У бациллы тоже, может быть,
какие-нибудь свои авто имеются, с поправочками, понятно... Я себе такие
картины по ночам представляю... череп горит! И не воображал никогда, что в
голоде и тоске смертной такие картины приходить могут. На миндале настояно!
Нет, вы скажите, откуда они - такие?! Бациллы человечьи! Где Пастер Великий?
Где сильные, добрые, славные? Почему ушли?! Молчат... Нет, вы погодите, не
уходите... Я вам последнее дерзание покажу... символ заключительный!..
Доктор бежит к водоему: за сарайчик, где у него две цистерны - для лета
и для зимы. Таинственно манит пальцем.
- Всем известно, что у меня особо собранная вода - всегда прозрачная и
холодная! И вот глядите! Вы поглядите!!
Он подымает подбитую войлоком прикрышку люка и требует, чтобы я
нагнулся. - Видите эту... гнусность?! Вы видите?!..
Я вижу плавающую "гнусность".
- Это мои соседи с пункта, "6арыню"-то которые... Одному я недавно
нарыв на пальце вскрывал. И вот они отравили мне мою воду! Обезьяна
нагадила, что с обезьяны спрашивать? Дорожка показана "вождями" стада,
которые всю жизнь отравили!..
- Ступайте, доктор... нехорошо на ветру.
- Не могу там. Ночью еще могу, читаю при печурке. А днем все хожу...
Он машет рукой. Мы не встречались больше.
ТАМ, ВНИЗУ
Ветер гонит меня мимо Красной Горки. Здесь когда-то был пансион, росли
деревья, посаженные писателями российскими! Вырублены деревья. Я вспоминаю
Чехова... "Небо в алмазах"! Как бы он, совесть чуткая, теперь жил?! Чем бы
жил?!
Иду мимо Виллы Роз. Все - пустыня. И городишко вымер. Ветер чисто
подмел шоссе, все подсолнушки вымел в море. Гладко оно перед береговым
ветром, и только в дальней дали чернеет полоса шторма. Пустынной набережной
иду, мимо пожарища, мимо витрин, побитых и заколоченных. На них клочья
приказов, линючие, трещат в ветре: трибунала... Ни души не видно. И их не
видно. Только у дома былой пограничной стражи нахохлившийся, со звездой
красной, расставив замотанные ноги, пощелкивает играючи затвором.
Я иду, иду. Гуляет-играет ветер, стучит доской где-то, в телеграфных
столбах гудит. Пляжем пустым иду, пустырем, с конурой-ротондой. Воет-визжит
она пустотой, ветром. Я делаю крюк, чтобы обойти дом церковный, в проволоке
колючей, - там подвалы. Держат еще в себе бьющееся, живое. Там, на свалке, в
остатках от "людоедов", роются дети и старухи, ищут колбасную кожицу,
обгрызанную баранью кость, селедочную головку, картофельную ошурку...
На подъеме я замечаю высокого старика, в башлыке, обмотанного по плечи
шалью, с корзинкой и высокой палкой.
- Иван Михайлыч?!
- Ро-дной!.. Го-лубчик... - слезливо окает он, и плачут его умирающие,
все выплакавшие глаза. - Крошечки собираю... Хлебушко в татарской пекарне
режут... крошечки падают... вот набрал с горсточку, с кипяточком попью...
Чайком бы согреться... Комодиком топлюсь, последним комодиком... Ящики у
меня есть, из-под Ломоносова... с карточками-выписками... хо-роших четыре
ящика! Нельзя, матерьялы для истории языка... Последнюю книгу дописываю...
план завершаю... каждый день работаю с зари, по четыре часа. Слабею... На
кухоньку хожу советскую, кухарки ругаются... супцу дадут когда, а хлебушка
нет... Обещали учителя мучки... да у самих нет...
Мы стоим под ветром, на белом шоссе, одни... Ветер воет и между нам...
