Алексей Иванович Пантелеев. Ленька Пантелеев
страница №10
...о только несколькотомов "Жизни животных" Брема, которых никто не покупал.
Несколько ночей подряд Ленька ночевал в газетном киоске. Днем он читал
и продавал Брема. Он готов был отдать его за совершенные гроши, чуть ли не
даром. Но покупателей почему-то, как на грех, не находилось.
Только на пятый день, когда карманы у Леньки опять опустели, покупатель
нашелся. Это был пленный немец, сапожник, который почти не говорил
по-русски. Он долго разглядывал тигров, леопардов и крокодилов, потом
оторвался от книги и машинально спросил:
- Wie teuer?
Ленька напряг память, вспомнил немецкие уроки в училище и ответил:
- Funf Tausend.
Немец пришел в восторг, схватил Леньку за руку, принялся трясти ее и
что-то говорить быстро-быстро по-немецки. Ленька хоть и не понял ни слова,
но отвечал:
- Ja. Ja. Ja.
Кое-как - на двух языках - он растолковал немцу, что он - сирота,
бездомный, что ему нечего есть.
Немец предложил ему работать у него в мастерской и прямо с базара
потащил его к себе на квартиру.
Жена его - толстая рыжеволосая эстонка или латышка - встретила Леньку
не очень приветливо. У Франца, как звали Ленькиного хозяина, работал уже в
подмастерьях молодой австриец - тоже военнопленный, - и хозяйке казалось,
что второй помощник, да еще такой маленький и тщедушный, совершенно не
нужен.
С первого же дня она возненавидела Леньку. За обедом она подала на
второе плошку жареных почек. Леньке очень хотелось есть, и он положил себе
на тарелку сразу две почки. И пока остальные раскладывали по тарелкам свои
порции, он их уже съел. Вдруг он услышал голос хозяйки:
- Где же еще одна почка?
Оказалось, что хозяйка приготовила каждому по одной почке. Ленькина
прожорливость оставила ее без жаркого.
- Ты жрешь, как свинья, - сказала она, выскребывая из опустевшей плошки
остатки картофельного пюре. И с этих пор иначе как "свиньей" Леньку не
называла.
Но все-таки Ленька прожил у Франца около двух месяцев. И если бы не
хозяйка - может быть, он так и остался бы навсегда сапожничать в Казани.
Но хозяйка была самая настоящая "сапожницкая" хозяйка. Она посылала
Леньку на базар, била его шпандырем и колодками, заставляла чистить
картошку, мыть полы и даже штопать носки. Не раз вспоминался Леньке "Ванька
Жуков" - любимый его рассказ из школьной хрестоматии.
Осенью он ушел от Франца. Расстались они по-хорошему, - Франц выплатил
ему до копеечки все жалованье, как обещал при найме.
А Ленька подумал и решил пробираться к Петрограду.
...Неделю он просидел на пристани в ожидании парохода. Но пароходы на
север не шли. Единственный пароход, который остановился у Казанской пристани
- "Владимир Ульянов", - был до отказа набит ранеными красноармейцами.
Ленька отчаялся, скучная Казанская пристань ему опротивела, он решил
ехать куда глаза глядят, или, вернее, куда пойдет первый пароход.
Таким образом он попал в город - или в большое село - Пьяный Бор. Здесь
он опять остался без денег. На пристани околачивалось очень много таких же,
как он, бездомных бродяг. По ночам они воровали из пристанских складов
сушеную рыбу, яблоки и арбузы. Попробовал и Ленька заняться этим прибыльным
ремеслом. Но в первую же ночь, проникнув в пакгауз, где лежали арбузы, он
попал в объятия сторожа. Как ни плакал Ленька, как ни молил отпустить его,
сторож не сжалился. Он отвел Леньку в транспортную чрезвычайную комиссию.
Там Ленька просидел - в компании дезертиров, мешочников и спекулянтов -
две недели. Отсюда направили его в город Мензелинск, в детскую колонию имени
III Интернационала. Этот детдом тоже помещался в монастыре, и в первую же
ночь Ленька, по старой памяти, забрался на колокольню в надежде найти там
что-нибудь подходящее для "реквизиции". Но ничего не нашел.
Жить в колонии было и скучно, и грязно, и голодно. Город только недавно
был освобожден от колчаковцев, жизнь еще не наладилась. Ленька дождался
первых холодов, получил казенное ситцевое пальто и ушастую шапку - и дал
тягу.
До заморозков он жил в полуразрушенном здании пивоваренного завода на
берегу реки Мензелы. Пробовал воровать. На базаре из-под самого носа
татарина он стащил хорошие чесаные валенки. Тут же на базаре хотел их
продать. Попался. Рассвирепевший татарин избил его этими же самыми
валенками. А валенки были тяжелые - с обсоюзкой.
...Однажды он, голодный, бродил по городу и вдруг увидел на заборе
плакат:
"КТО НЕ РАБОТАЕТ - ТОТ НЕ ЕСТ"
Таких плакатов Ленька видел и раньше немало, но почему-то на этот раз
он очень внимательно перечитал его и задумался.
В тот же день он зашел в городской финансовый отдел - в первое
учреждение, которое попалось ему на глаза, и спросил, нет ли для него
подходящего места.
- А что ты умеешь делать? - спросили у него.
- Да что угодно.
- Финансовую работу знаешь?
- Это считать-то, - презрительно усмехнулся Ленька. - Эка невидаль!..
Но на финансовую работу его все-таки не взяли. Ему предложили работать
курьером. Работа была в самый раз. Город был маленький, учреждений немного,
ходить некуда. Два дня Ленька просидел в теплой финотделской приемной,
почитывая книжку и попивая морковный казенный чаек. На третий день, под
вечер, его позвали к секретарю.
- Отнесите этот пакет в коммунхоз, - приказал ему секретарь, вручая
запечатанный конверт и толстую рассыльную книгу.
Ленька с готовностью побежал исполнить поручение.
Но добежать до коммунхоза ему не удалось.
Финотдел помещался во втором этаже. Выбежав на площадку и увидев перед
собой широкую городскую лестницу с гладкими отполированными перилами, Ленька
не удержался, сел на перила и - как бывало когда-то в реальном училище -
покатился вниз. Но в реальном училище он скатывался большей частью
благополучно. А тут ему не повезло. Зацепившись штаниной за какой-то
неудачно высунувшийся гвоздь, он перекувырнулся через перила и с высоты
второго этажа полетел вниз.
...Очнулся он на больничной койке. Ему посчастливилось. Он мог сломать
и спину, и руку, и ногу, и что хотите. А сломал всего-навсего один большой
палец на левой руке.
Из больницы он выписался в середине зимы. Пошел в финотдел. Место его
было уже занято. Какая-то древняя старушка сидела в приемной, вязала чулок и
попивала морковный чай.
Леньке выдали выходное пособие. Неделю он жил барином на своем
пивоваренном заводе.
Потом наступили морозы, по ночам Ленька совершенно коченел.
Он уже подумывал, не вернуться ли ему в детдом. Правда, это не очень
весело - возвращаться к разбитому корыту, но что ж поделаешь.
В тот день, когда в голову ему пришла эта мысль, он встретил на улице
молодого веселого парня, подпоясанного солдатским кушаком, за которым торчал
широкий австрийский тесак.
Ленька поднимался наверх, в город. Парень бежал вниз. Он пробежал мимо
и вдруг остановился. Наверно, у Леньки был очень страшный, заморенный и
измученный вид.
- Эй, малай! - окликнул его парень.
Ленька остановился.
- Ты чей? - сказал парень.
Ленька попробовал усмехнуться и сказал, что он "свой собственный". И
пошел дальше. Парень догнал его и схватил за плечо.
- Послушай, - сказал он, - ты что - замерз?
Сказал он это так хорошо, заботливо и тепло, что Ленька вдруг
почувствовал, что он и в самом деле промерз до последней косточки. Зубы у
него застучали. Если бы парень не подхватил его под руку, он, наверно, сел
бы тут же, посреди улицы, в снег.
- А ну, пойдем поскорей греться, - сказал парень и, схватив Леньку за
руку, потащил его наверх, в город.
...Он привел его к дому, над подъездом которого висела вывеска:
ГОРОДСКОЙ КОМИТЕТ
РКСМ
В маленькой комнате, украшенной лозунгами и плакатами, сидела за столом
рыжеволосая веснушчатая девушка. Девушка что-то писала.
- Принимай гостя, Маруся, - сказал ей парень.
Увидев Леньку, девушка вскрикнула. Уши и нос у Леньки были совершенно
белые. Он отморозил их.
Он никогда не забудет эти добрые женские руки, которые полчаса подряд
заботливо растирали снегом его лицо и уши.
- Ну что - дышать можешь? - спросили у него, когда он немного согрелся
и пришел в себя.
- Да. Благодагю вас. Могу, - сказал Ленька и вдруг расплакался. Плакать
ему было стыдно, он давно не плакал, но сдержать себя он не мог.
Его успокоили, напоили чаем, накормили хлебом.
Он рассказал, кто он, откуда и что с ним случилось. Рассказал и про
ферму, и про монастырский бархат, и про валенки, и про чека, и про колонию
имени III Интернационала...
Он думал, что сейчас его выгонят или отправят в милицию. Но парень,
которого девушка называла Юркой, серьезно выслушал его и сказал:
- Вот что, товарищ Ленька... До Петрограда ты вряд ли сейчас
доберешься. Оставайся у нас - в комсомоле.
Ленька остался. Его поселили на кухне, которая только называлась
кухней, потому что там стояли плита и кухонный стол. А на самом деле там
только чай кипятили, когда собирались по вечерам в комитете комсомольцы - на
лекции, на собрания или просто поговорить, пошуметь и поспорить.
Эта зима была у Леньки очень хорошая.
Он жил в комитете вроде сторожа, получал зарплату и паек, но чувствовал
себя равноправным членом коллектива. Ходил на собрания. Слушал доклады. И
если на собрании обсуждалась резолюция и нужно было голосовать, он тоже
поднимал руку. Сначала он делал это робко, а потом осмелел и стал поднимать
руку чуть ли не выше всех. И никто не удивлялся и не возражал. Его считали
таким же комсомольцем, как и других, хотя по возрасту Ленька в комсомол не
годился, - ему не было еще и тринадцати лет.
...Городская организация комсомола была совсем маленькая. Все это была
зеленая молодежь, главным образом - ученики и ученицы Единой трудовой школы.
Юрка среди них выглядел чуть ли не старичком: ему исполнилось 18 лет. Он уже
второй год работал помощником механика на городской электростанции и
занимался; кроме того, на инструкторских курсах всеобуча. Работать ему
приходилось много. Отец его погиб еще в германскую войну, и на Юркиных
плечах лежали заботы о семье, о больной матери и о маленьких братьях и
сестрах, живших в Казани. Он сам признавался Леньке, что спит не больше
четырех часов в сутки. И все-таки он находил время позаботиться и о своем
воспитаннике.
Прежде всего он решил, что мальчику нужно учиться. Оба они долго и со
всех сторон обсуждали вопрос, - куда ему лучше идти: в бывшую гимназию или в
бывшее реальное? Хотя ни реального, ни гимназии давно уже и в помине не
было, в Леньке еще не угасла застарелая ненависть к "серошинельникам", и он
решительно заявил, что в гимназию, даже в бывшую, учиться не пойдет. Юрка
сначала рассердился на него, потом посмеялся, а потом подумал и решил:
- А и верно, пожалуй... К черту все эти гимназии. Нам, Леничка, в
первую очередь нужен рабочий класс. После войны, когда разобьем колчаков и
Юденичей, будем восстанавливать заводы, будем новые строить... Определим-ка
мы тебя, давай, в профессиональную школу! Хочешь?
- Это в какую? - не понял Ленька. - В сельскохозяйственную?
- Почему в сельскохозяйственную? В обыкновенную профшколу. Будешь
учиться на механика или на машиниста.
- В сельскохозяйственную я не хочу, - сказал, помрачнев, Ленька.
Учиться же на машиниста ему показалось заманчивым. Засыпая в этот
вечер, он даже помечтал немного: вот он кончает школу, ему дают настоящий
паровоз, он садится на него, заводит и едет... Куда? Да конечно же, туда,
куда и ночью и днем, и во сне и наяву рвалась его маленькая душа: в милый,
родной Петроград, на берега Невы и Фонтанки!..
...Но машинист из Леньки не получился.
В профшколу он пришел в середине зимы, в начале февраля. Его спросили:
где он учился? Он сказал, что учился во Втором петроградском реальном
училище. Вероятно, это звучало очень солидно, потому что ему не стали
устраивать экзамена, дали только написать небольшую диктовку из "Сна
Обломова", и когда он написал ее, сделав всего одну ошибку, в слове
"импровизирует" (написал "эмпровизирует"), его зачислили сразу в третий
класс.
Ленька вернулся домой радостный и гордый. Он весь сиял. Порадовались
вместе с ним и Юрка, и Маруся, и другие товарищи его по комсомолу.
Но уже на следующий день, явившись на занятия в профшколу, Ленька
понял, что радость его была преждевременной и что гордиться ему пока что
нечем.
Начались мучения, о которых он и не подозревал, поступая в профшколу.
Он полтора года не брал в руки учебника, забыл дроби, с грехом пополам
помнил таблицу умножения, а в классе, куда он попал, проходили уже алгебру и
геометрию.
Первое время Ленька еще пытался что-то понять. Вытягивая шею, он, не
мигая, смотрел на доску, на которой товарищ его по классу бойко вычерчивал
мелом загадочные фигурки - черточки, треугольнички, дужки, украшая их, как
елку игрушками, не менее загадочными нерусскими буквами: а, в, с, d...
Он внимательно и почтительно слушал учителя, торопливо и с ошибками
записывал в тетрадь незнакомые, ничего не говорящие ему слова вроде
"медиана", "биссектриса", "гипотенуза", и чем дальше, тем больше приходил в
уныние: он очень хотел понять что-нибудь и ровно ничего не понимал.
Наконец он махнул рукой, оставил попытки разобраться в этой абракадабре
и занялся своими делами: читал или пописывал стишки.
Последнее время его опять потянуло к сочинительству. Еще в первые дни
своего пребывания в комсомоле, узнав о разгроме колчаковских войск в Сибири,
он написал стихи под названием "Черный ворон":
Не вей над нами, черный ворон,
Ты нам не страшен уж теперь.
Для всех тиранов и злодеев
В Россию уж закрыта дверь.
Не надо нам цепей железных,
И их у нас уж больше нет...
Эти стихи он прочел Юрке.
- Ничего... Молодец! - удивился Юрка. - В общем, довольно прилично
получилось. Только, пожалуй, ужей слишком много.
- Каких ужей?
- Уж, уж...
- Без них не получается, - сказал, покраснев, Ленька.
- А ты попробуй, поработай, - посоветовал Юрка. - Над стихом надо
работать. Пушкин, я где-то читал, по восемьдесят раз одно стихотворение
переписывал.
Ленька переписал своего "Черного ворона" одиннадцать раз. Дня через два
он показал новый вариант Юрке.
Не вей над нами, черный ворон,
Ты нам не страшен ведь теперь.
Для всех тиранов и вампиров
В Россию ведь закрыта дверь...
- Вот... Гораздо лучше стало, - похвалил снисходительный Юрка.
Теперь Ленька писал потихоньку от всех пьесу. Придумывать ее он начал
еще в прошлом году, в Казани, когда жил у Франца. Пьеса была в стихах, из
казачьей жизни, и в подзаголовке ее почему-то стояло: "революционная опера".
Перед каждым куплетом, которые, по Ленькиной мысли, актеры должны были петь,
в скобках стояло: на мотив "Яблочка", на мотив "Смело, товарищи, в ногу", на
мотив "Кари глазки", на мотив "Маруся отравилась", на мотив "Шумел-гремел
пожар московский"...
В этих поэтических упражнениях Ленька находил хоть и небольшое, а
все-таки утешение. А вообще он чувствовал себя довольно паршиво. Больше
всего он боялся, что о его неудачах в школе узнает Юрка. Конечно, он мог и
сам рассказать обо всем Юрке. Но он стеснялся. Как же это так: о нем
заботятся, его поместили в хорошую школу, устроили не во второй и не в
первый, а сразу в третий класс, и вдруг он придет и скажет: "Я не могу
заниматься... ничего не понимаю".
Когда Юрка спрашивал, как у него дела в школе, он пожимал плечами и
неопределенно отвечал:
- Занимаюсь.
- Я знаю, что занимаешься... Хорошо или плохо?
- Меня еще не вызывали, - говорил Ленька.
Его и в самом деле ни разу не вызывали еще. Он был маленький,
низкорослый, сидел на последней парте, - может быть, учителя просто не
замечали его. Но рано или поздно гром должен был грянуть. Ленька чувствовал
это, но ничем не мог помочь себе: все, о чем говорилось при нем на уроках
физики и математики, по-прежнему оставалось для него китайской грамотой.
...Нисколько не лучше обстояло дело и на практических занятиях в
мастерских. В первый же день, когда Леньке выдали прозодежду - серую
долгополую рубаху, штаны из чертовой кожи и синий коленкоровый халат, - у
него спросили, по какому профилю он хотел бы заниматься: по слесарному или
по столярному? Ленька очень неясно представлял себе разницу между этими
профилями. Может быть, ему показалось, что столярное дело проще, - все-таки
дерево, а не железо! Он выбрал столярный профиль.
В мастерской ребята его класса самостоятельно делали табуретки. Леньку
поставили к верстаку, выдали ему под расписку рубанок, топор, пилу-ножовку,
угольник, долото и желтый складной футик, показали, где брать материал и
куда складывать готовую продукцию.
- Рубанок держать умеешь? - спросил у него худощавый болезненный
человек с черными усиками, которого называли инструктором.
- Умею, - ответил Ленька.
Ему показалось, что он говорит правду. Что ж тут особенного - держать
рубанок. Ему приходилось поднимать и не такие тяжести. На ферме он таскал,
правда с натугой, мешки по три пуда весом. Смешно было бы сказать - не умею.
О том же, что он никогда рубанком не работал, он сказать постеснялся.
Инструктор дал ему образец - хорошенькую чистенькую, гладко
отполированную табуреточку - и велел делать такую же. После этого он ушел и
целую неделю не подходил к Ленькиному месту. Может быть, ему было некогда,
потому что ребят под его началом работало больше сорока человек, а может
быть, хотел проверить самостоятельность мальчика.
Ленька посмотрел, как работают товарищи, подвязал тесемочками рукава
халата и храбро принялся за дело.
Прежде всего он решил делать сиденье. Он взял доску, отмерил футиком
нужную длину, заметил ее по какой-то заусенице и стал пилить. Отпилив два
одинаковых кусочка, он смерил их. Оказалось, что кусочки получились не очень
одинаковые. Тот, который подлиннее, он еще подпилил и подрубил топором.
Смерил еще раз. Теперь оказалось, что длиннее другой кусочек. Он осторожно
подтесал его и опять смерил. Кусочки были почти одинаковые. Но когда он
положил их на сиденье готового табурета, он с удивлением обнаружил, что
отрезанные им доски почти на два пальца короче тех, что покрывали образцовый
табурет. Он хотел пилить снова, но потом подумал, что, в конце концов, такая
ничтожная разница в длине большого значения не имеет. Да и пилить ему уже
надоело. Хотелось поработать рубанком.
Он положил доску на верстак, зажал ее тисками и стал скоблить рубанком,
то и дело поглядывая на соседей и стараясь во всех мелочах подражать их
движениям. Работать рубанком оказалось не так легко и просто, как это
выглядело со стороны. Рубанок почему-то то и дело спотыкался, стружка из-под
него вылетала то жиденькая, как мочалка, то грубая, толстая, толщиной с
палец. Поминутно эти дурацкие щепки обламывались, застревали в отверстии, из
которого торчал нож рубанка, и их приходилось выковыривать оттуда долотом.
Через некоторое время Ленька уже начал задумываться: зачем вообще
существует на свете рубанок, чего ради строгают доски, если после
обстругивания они делаются еще более щербатыми и неровными?
Когда он обтесывал топором табуретные ножки, к его верстаку подошел его
сосед по классу большеголовый татарчонок Ахмет Сарымсаков. Несколько минут
он любовался Ленькиной работой, потом усмехнулся и спросил:
- Ты что, малай, на самовар лучину щеплешь?
- Какую лучину? - не понял Ленька. - Почему на самовар?
- Ты что делаешь?
- Ножки.
Сарымсаков еще раз зловеще усмехнулся, покачал головой и, ничего не
сказав, пошел к своему месту.
...Ленька и сам понимал, что будущее ничего хорошего ему не сулит. Но
он не падал духом. Всю неделю он самоотверженно трудился над своим
табуретом. Он похудел, осунулся, руки его чуть ли не по самые локти были
разукрашены синяками, ссадинами и царапинами. Из пальцев торчали занозы. На
ладонях вздулись темно-лиловые пузыри.
Самое удивительное, что в конце концов ему все-таки удалось смастерить
некоторое кривоногое подобие табурета. Табурет этот с грехом пополам стоял.
У него было четыре ножки. Эти ножки кое-как связывались
палочками-перекладинами. На ножках лежало сиденье, не очень, правда, гладкое
и не очень ровное, но все-таки такое, что на него можно было поставить
рубанок или ящик с гвоздями, и они не падали. В глубине души Ленька даже
гордился немножко: все-таки, плохо ли, хорошо, а сделал. Пожалуй, если
закрыть один глаз, а другой немножко прищурить, - не отличишь от настоящего,
образцового табурета.
В конце недели, когда Ленька отделывал поверхность табурета, пытаясь
отковырнуть долотом наиболее выдающиеся сучки и заусеницы, к нему подошел
инструктор.
- Ну, как? - спросил он.
- Вот, - сказал Ленька, поднимаясь и показывая на табуретку таким
гостеприимным жестом, как будто приглашал мастера садиться.
Инструктор со всех сторон внимательно осмотрел Ленькино изделие.
- Это что такое? - спросил он.
- Табуретка, - с жалкой улыбкой ответил Ленька.
Инструктор еще раз обошел табуретку, тронул ее зачем-то ногой и, мрачно
посмотрев на мальчика, сказал:
- Это не табуретка, товарищ дорогой. Это по-русски называется - гроб с
музыкой.
- Почему? Нет... Вы посмотрите получше. Это табуретка.
- А ну, сядь на нее, - приказал мастер.
- Я?
- Да, ты.
Ленька хотел сесть, даже взялся руками за сиденье, но не решился.
- Ну, что же ты?
- Я - после...
- После? Вот то-то, брат!..
Носком сапога инструктор несильно толкнул табуретку. Она рассыпалась,
как карточный домик.
- А ну, делай сызнова, - приказал мастер.
- Табуретку?
- Да, табуретку.
У Леньки запрыгали губы. Он хотел сказать, что не умеет, что он
новичок, что товарищи его занимаются столярным делом уже третий год, а он
никогда раньше не держал в руках пилы и рубанка, но инструктор уже
повернулся и шел к другому станку.
...На следующий день на уроке геометрии, когда Ленька, согнувшись над
партой, с упоением писал революционную оперу "Гнет", его вызвали к доске. Он
знал, что когда-нибудь эта страшная минута наступит, и все-таки от
неожиданности вздрогнул, когда услышал свою фамилию.
- Ты, ты, - сказал учитель, заметив некоторую неуверенность на
Ленькином лице.
Бледный, он выбрался из-за парты, прошел, как на казнь, через весь
огромный класс и, готовый ко всему, остановился у доски, вытянув по швам
руки.
- Вертикальные углы, - сказал учитель.
- Что? - переспросил Ленька.
- Теорема о вертикальных углах.
Слово "теорема" звучало так же загадочно и туманно, как и слова
"медиана", "гипотенуза", "биссектриса" и "катет"... Это было одно из тех
слов, которые Ленька слышал каждый день, которые приводили его в священный
трепет и которые ровно ничего не говорили ни уму, ни сердцу его.
Он стоял у доски и покорно смотрел на учителя.
- Ну, что же ты?.. Пиши, - сказал учитель.
- Что писать?
- Как что писать? Доказывай теорему.
Ленька взял мел и тотчас положил его на место.
- Я не знаю, - сказал он тихо.
- Как? Не знаешь теоремы о вертикальных углах?
- Нет.
- Позволь... Но ведь мы повторяли эту теорему на прошлой неделе. Ты в
классе был в это время?
- Был.
- Так чем же ты занимаешься, оболтус?! - рассердился учитель.
Он быстро поднялся, прошел к Ленькиной парте и схватил заветную
Ленькину тетрадку.
- Это что такое?! Смотрите-ка...
- Оставьте! Не трогайте! - закричал Ленька, кидаясь к учителю.
- Смотрите-ка... Он, оказывается, пишет стихи!..
Ленька не успел выхватить тетрадку. Учитель отстранил его рукой и
громко, с выражением, прочел:
- На мотив "Бродяга Байкал переехал"... Довольно мы, братья, страдали и
тяжкое бремя несли, в боях мы свободу достали...
Ленька думал, что над ним будут смеяться. Но никто не смеялся.
Наоборот, товарищи, которые до сих пор почти не замечали его, смотрели на
него с почтительным удивлением: черт возьми! Здорово! Оказывается, у них в
классе имеется свой поэт!
Учитель вернулся к своему столу.
- Стихи можно писать и дома, - сказал он уже не так сердито. - А в
классе положено заниматься уроками.
Он задал Леньке еще несколько вопросов. Ни на один вопрос Ленька не
ответил.
- Нет, это бог знает что, - опять рассердился учитель. - Ты с кем
живешь? Отец у тебя есть?
- Нет, - ответил Ленька.
- С матерью?
- Нет.
- Значит, ты сирота? Кто же тебя воспитывает?
- Комсомол, - сказал Ленька дрогнувшим голосом.
- Кто? - не понял учитель.
- Комсомольцы... ребята меня воспитывают...
...В тот же день в школу примчался Юрка. Ленька сам ему все рассказал.
- Ничего, ничего, - утешал его Юрка. - Не огорчайся, Леничка. Уладится.
Что же ты раньше молчал, дубинка этакая?
Ему действительно удалось все уладить. Он объяснил, что Ленька полтора
года не учился, что в третий класс его приняли по ошибке. Заведующая школой
хотела перевести мальчика классом ниже, но Юрка не сразу согласился на это.
Вечером он говорил Леньке:
- Есть, Леничка, два выхода... Или перейти во второй класс. Это выход
простой и легкий. Или - остаться в третьем и догонять товарищей. Это выход
сложный и почетный...
- Как же мне догнать их, - сказал Ленька, - если они уже теоремы
проходят?!
- Догнать, дорогой, всегда можно. Надо только быстрей бегать, больше и
веселей заниматься.
- Трудно, - сказал Ленька.
- Трудно? А ты думаешь, нашим бойцам на фронте легко? А всему нашему
государству Советскому легко? Ты знаешь, кто-то подсчитал, что против нас
четырнадцать держав воюет... А? А мы одни... И при этом отстали от своих
врагов в некоторых отношениях не на один, а, может быть, на целых пять
классов. У них - техника, у них - пушки, у них - золота до чертовой матери.
А у нас с тобой одни дыры да заплаты, как на тришкином кафтане. А ведь
победим-то в конце концов мы, а не они? Правильно ведь?
- Я останусь, - сказал Ленька.
Юрка засмеялся и обнял мальчика за плечи.
- Ты, Леничка, не бойся, не дрейфь, - сказал он. - Я тебе помогу.
Ленька не ушел из третьего класса. Он занимался теперь с утра до
вечера. Он запретил себе читать книги. Он не ходил в городской клуб
"Аудитория", когда там показывали кинокартины или выступали приезжие
артисты. Даже свою оперу "Гнет" он временно забросил. Забежав после школы в
коммунальную столовую и наскоро пообедав по курсантскому талончику, он шел
домой, в горком, забирался с ногами на большую теплую плиту, обкладывался
учебниками и тетрадками и до вечера зубрил физику, алгебру и геометрию. А
вечером он шел к Юрке, или Юрка сам приходил в горком, и они опять
занимались.
Выступать в роли репетитора Юрке было нелегко: еще до революции, после
гибели отца, он ушел, не доучившись, из Казанского промышленного училища, и
теперь ему приходилось многое воскрешать в памяти.
И все-таки через месяц Ленька уже не чувствовал себя таким дураком на
уроках математики и физики. Наконец наступил день, когда он принес и с
гордостью показал Юрке первую хорошую отметку по геометрии.
- Вот видишь, - сказал Юрка. - Не так все ужасно, как тебе казалось.
- Без тебя я все равно не догнал бы, - сказал, покраснев, Ленька.
- Глупости, Леничка. Паникуешь. Это у тебя, прости меня, пожалуйста, от
твоего дурацкого мелкобуржуазного происхождения. Тебе индустриальная закалка
нужна. Тебя бы на завод, казак, - вот это бы дело! Как у тебя, кстати, с
практическими в мастерских?
- Ничего. Получше теперь.
- Табуретку сделал?
- Нет. Меня теперь Иван Иванович токарному делу учит.
В мастерских Ленька тоже начинал теперь все с азов. Инструктор Иван
Иванович научил его строгать, дал ему сосновый брусок и велел выстрогать его
не спеша до толщины двух дюймов. Ленька испортил пять или шесть брусков и
наконец добился своего: сделал точно. Тогда его поставили к токарному
станку.
Он уже входил во вкус работы. Он испытывал незнакомую ему раньше
радость, когда из бесформенного куска дерева ему удавалось выточить
какую-нибудь незамысловатую шпульку или балясину. Это было почти так же
приятно, как сочинить удачную строчку в стихотворении или придумать рассказ.
Руки его огрубели, в мышцах прибавилось силы. Приятно было, умываясь после
работы, замечать, как с каждым разом все крепче и солиднее становятся твои
мускулы.
...И в классе он не чувствовал себя теперь таким одиноким, как раньше.
Хотя никто не читал его пьесы и стихов, о нем уже ходила по школе слава, как
о сочинителе. Опера "Гнет" все еще лежала недописанная, и Ленька уже почти
забыл о ней, когда однажды в уборную, куда он зашел покурить, прибежал его
сосед по классу Ахмет Сарымсаков и сообщил, что Леньку зачем-то разыскивают
ученики старшего класса. Оказалось, что это делегация драматического кружка.
- Это ты - сочинитель? - спросили у него.
- Я, - ответил Ленька, краснея.
- Говорят, ты пишешь пьесу? Правда?
Ленька еще больше покраснел и сказал, что - да, писал, но дописать не
успел - некогда.
- Жалко. Мы думали - может быть, можно ее поставить. Восемнадцатого, в
день Парижской коммуны{206}, у нас вечер. Хотели разучить какую-нибудь
пьеску, а пьес нет. В библиотеке - всякое буржуазное барахло, читать
противно.
Было, конечно, заманчиво увидеть свою пьесу на сцене. Но дописывать ее
времени уже не было. Драматический кружок выбрал какую-то детскую пьеску из
старорежимного репертуара. В этой пьесе предложили играть и Леньке. Но, как
видно, артистических талантов у него не обнаружили, потому что роли, которые
ему давали, почему-то одна за другой переходили к другим исполнителям.
Сначала ему предложили сыграть француза-гувернера. Потом дали женскую
роль - какой-то "тети Наташи, 32 лет". Но уже на первой репетиции
выяснилось, что тридцатидвухлетнюю тетю Ленька сыграть не сможет. Эту роль
поручили более рослому и представительному парню. На Ленькину долю осталась
одна-единственная роль: мальчика Боба, 11 лет. Роль эта была очень несложная
и коротенькая. Во втором действии мальчик Боб выбегает на сцену и кричит:
- Господа, господа, идемте играть в фанты!..
Леньке показалось обидным играть такую куцую роль. Он уже хотел гордо
отказаться, но руководитель кружка заика Сумзин уговорил его взять эту роль.
- В-вот ув-видишь, - говорил он. - У т-тебя зд-дорово получится. У тебя
ж г-госп-одское п-произношение. Ты "кв-вы-са" и "в-вубанок" говоришь.
Ей-богу, никому л-лучше тебя не с-сыграть... С-согл-лашайся!
Ленька согласился. И не жалел, что согласился. По вечерам на репетициях
в школьном клубе было много шума и смеха. Ученики сами делали декорации,
сами шили и раскрашивали занавес. Готовили костюмы. Мастерили из пакли и
мочалы дамские парики. Все волновались и ждали 18 марта. И хотя роль у
Леньки была с воробьиный нос, и хотя он давно без особых усилий вызубрил ее
назубок, он тоже сильно волновался. Что ждет его: слава или позор? Свистки
или аплодисменты? Он не дождался ни того, ни другого. Вмешались другие
события, гораздо более значительные и грозные, и Леньке так и не удалось
довести до конца роль мальчика Боба, 11 лет.
...Еще в середине февраля в уезде (или в кантоне, так назывались
почему-то в то время в Татарской республике уезды) вспыхнуло кулацкое
восстание, так называемое "восстание вилочников". Вероятно, название это
бандиты получили потому, что, не имея достаточного количества винтовок и
пулеметов, они выходили бороться с Советской властью вооруженные вилами,
топорами и дрекольем. Это не значит, что у них вовсе не было оружия. Были у
них японские и американские ружья, оставшиеся от колчаковцев, было даже
несколько пушек, а главное - были опытные командиры из бывших колчаковских
офицеров и унтеров.
Вилочники наступали на Мензелинск. Небольшой красноармейский гарнизон
города, вышедший на подавление мятежа, был разбит. На помощь ему прибыл
мадьярский коммунистический батальон. Но силы противника намного превышали
силы советских войск. Мадьяры несли потери.
Город стоял под угрозой нападения. Но среди жителей его не было паники.
За эти годы люди привыкли постоянно жить на осадном положении. Война уже
давно стала бытом советских людей. В городе работали учреждения. Школьники
бегали на уроки. На базаре торговали пайковым хлебом, жевательной смолкой и
холодными, промерзшими пирожками с кониной.
Восемнадцатого марта, в день Парижской коммуны, город разукрасился
красными флагами. Жиденькая демонстрация прошла от здания кантонального
Совета в городской парк - на могилы жертв революции. Вечером в городе было
темно. Электростанция работала на последних крохах угля. Ток подавался
только в немногие здания - в военкомат, горсовет, городской комитет партии.
Неярко светились и большие окна профшколы, у подъезда которой уже вторую
неделю висел плакат:
18 марта 1920 г.
В актовом зале Мензелинской
профессиональной школы
состоится
ВЕЧЕР,
посвященный 49-й годовщине
ПАРИЖСКОЙ КОММУНЫ.
Программа:
1. Доклад: "Великое дело Коммуны живет и победит".
2. "Проказы Жужу", пьеса в 3-х действиях.
Участвуют ученики Профшколы.
3. Танцы до 3 ч.н. под рояль.
Начало в 8 ч.в.
по новому времени.
Раздеваться не обязательно.
Спектакль уже начался. Несмотря на тревожное положение в городе,
зрительный зал был набит битком. Шло второе действие. Ленька стоял за
кулисами. Он был в коротеньких, очень узких штанах и в белой маркизетовой
дамской кофточке с синим шелковым бантом. В этом костюме он должен был
изображать мальчика Боба, 11 лет.
Волнуясь и торопливо докуривая махорочную цигарку, он прислушивался к
тому, что делалось и говорилось на сцене, и ждал своего выхода.
"Господа, господа, идемте играть в фанты", - бормотал он, в тысячный
раз повторяя свою роль.
Иногда он, прищурившись, заглядывал в дырку, проделанную в холщовой
кулисе, и чувствовал тот ни с чем не сравнимый душевный трепет, который
знаком всякому, кто хоть однажды в жизни выступал на сцене.
- П-приготовиться, т-тебе в-выходить, - пробегая мимо, крикнул потный и
взлохмаченный Сумзин.
Ленька похолодел и уже шагнул к кулисе, но тут вспомнил, что по ходу
действия он должен не выйти, а выбежать на сцену. Отойдя в сторону, он
слегка разбежался и, услышав еще раз свою фамилию, с закрытыми глазами, как
ныряльщик в воду, ринулся на сцену, чувствуя заранее весь ужас того, что
должно сейчас произойти.
Темный зрительный зал. Белые пятна лиц. Сотни блестящих насмешливых
глаз, устремленных на него. Вот в первом ряду завшколой Рагимова, вот
математик Дернов, вот инструктор столярной мастерской Иван Иванович...
Почему-то не видно Юрки.
Тут Ленька вспомнил, что по пьесе он должен выбежать на сцену "с
развязной улыбкой", и, торопливо скривив на сторону рот, хриплым голосом
крикнул:
- Господа!..
В эту минуту в зале вспыхнул электрический свет. Ленька замер. Ему
показалось, что это он натворил какую-то беду, что-то не так сказал или не
то сделал.
- Господа, - еще раз пролепетал он, развязно улыбаясь.
- Товарищи! - раздался из зала молодой взволнованный голос.
На сцене и в зрительном зале все смешалось. Люди вскакивали,
оглядывались.
У входа в зал стоял, подняв над головой руку, какой-то очень бледный
парень в желтом овчинном полушубке.
- Внимание! - сказал он громко. - Всех комсомольцев и кандидатов в
члены РКСМ просят немедленно собраться у горкома.
Зал зашумел. Молодежь протискивалась к выходу. Молодые артисты
растерянно топтались на сцене. Француз-гувернер, тетя Наташа, 32 лет и еще
несколько актеров постарше, сдернув парики, устремились в зал. Все они были
комсомольцы.
"А я?" - подумал Ленька. В голове у него еще сидела недосказанная
реплика: "...идемте играть в фанты!"
"А ну их к черту, эти фанты", - подумал мальчик. И, кинувшись за
кулисы, он сорвал с себя шелковый бант и дамскую кофточку, напялил поверх
Бобиных штанов свою чертову кожу, разыскал пальто и ушанку и, на ходу
застегиваясь, побежал догонять товарищей.
...На улице стоял крепкий мороз. Снег под ногами скрипел. Где-то
впереди шли парни и девушки и громко пели любимую комсомольскую песню тех
лет:
Борцы идеи,
Труда титаны...
Кровавой би-итвы
Час настает!..
В горкоме собрались уже все комсомольцы города. Юрка - в шапке и в
полушубке - стоял на кухне у плиты и разговаривал с Марусей. Леньке
показалось, что девушка плачет.
- Юра, что случилось? - еще из дверей крикнул Ленька.
- А, Леничка! - оглянулся парень. - Ну, как твои фанты-банты?
- Да ну их! - отмахнулся Ленька. - Я не про то...
- Извини, дорогой, я не смог прийти. Очень хотел посмотреть тебя на
сцене, да видишь ли - дела такие...
- Какие дела? Что случилось? - повторил Ленька.
- Пока еще ничего не случилось. Но может получиться плохо. Вилочники
окружили венгров, форсировали Ик, идут к городу. Комсомол объявил себя
мобилизованным. Завтра уходим на фронт.
- Все? - спросил Ленька.
- Мужеска пола, конечно.
- А я?
- Еще чего?! Тебе, Леничка, я считаю, подрасти не мешает.
- Мне тринадцать лет, - грозным голосом соврал Ленька.
Юрка засмеялся, обнял его.
- Не горюй, казак. Еще повоюешь, успеешь. Впереди еще - знаешь? -
воевать и воевать. Дорога у нас дальняя, врагов много...
...Утром в городском комитете комсомольцам раздавали оружие. На всякий
случай встал в очередь и Ленька. Когда подошла его очередь, человек,
выдававший винтовки, с удивлением посмотрел на него и спросил:
- А ты куда?
Ленька привстал на цыпочки и басом сказал:
- Мне четырнадцать лет.
В это время в комнату вошел Юрка. "Ну, все пропало", - подумал Ленька.
Но Юрка, увидев его, не засмеялся и не рассердился.
- Ладно, - сказал он, - выбери ему там какую-нибудь берданку завалящую.
Запишем его в городскую охрану.
Охранять город остались инвалиды и комсомольцы младшего возраста.
Получив ружье и надев его на плечо, Ленька почувствовал гордость. Но
это не было простым мальчишеским тщеславием. Это чувство было гораздо
сильнее. Маленьким сердцем своим он понял, что ему не для забавы выдали эту
старую русскую трехлинейную винтовку, не потому, что он очень просил и
хныкал, а потому, что его считают своим, потому, что он принят в
комсомольскую семью и ему доверяют охрану самого ценного, что есть у
советского человека, - завоеваний революции.
...Вечером он прощался с Юркой. На городской площади, у жиденькой
дощатой трибуны, стояли они рука об руку - у обоих за плечами винтовки - и
слушали оратора. Оратор, пятнадцатилетний парнишка, хриплым, простуженным
голосом кричал о том, что коммунизм победит, что гидра империализма будет
раздавлена, что красная звезда Интернационала воссияет над разрушенным
старым миром. Это были привычные, знакомые, митинговые слова, но сейчас, в
тишине морозного вечера, они звучали как-то особенно страстно и горячо,
потому что это были не простые слова, а программа, за которую люди шли
умирать.
Когда оратор кончил говорить, в толпе запели "Интернационал". И Ленька,
вытягиваясь на цыпочках, надрывая голос, фальшивя, торопясь и обгоняя
других, кричал:
С Интег-на-цио-на-а-лом
Воспгя-нет год людской...
В тот же вечер комсомольцы ушли. Ночью Ленька стоял с тяжеленной
винтовкой у дверей упродкома. Он думал о Юрке. И сердце у него замирало и
екало.
Восстание было подавлено. Вилочники бежали в леса...
С духовым оркестром и с песнями возвращались в город его отважные
защитники. Но среди возвратившихся комсомольцев не было Юрки.
Ленька искал его, бегал по городу, даже шапку потерял в суете, но Юрки
он не нашел.
Дней через пять хоронили погибших бойцов.
На той же площади, у жиденькой дощатой трибуны, стояли подводы с
гробами. Их было много, этих наспех сколоченных темно-бурых гробов,
усыпанных елочными ветками. Леньке вспомнился Ярославль, госпиталь на
Борисоглебском шоссе, неожиданная встреча с Кривцовым...
Он поборол в себе страх и еще раз пошел искать Юрку. Вместе с ним
разыскивали своих мужей, сыновей и братьев несколько женщин. Женщины подняли
крышку первого гроба. Ленька заглянул туда и отшатнулся. Вместо мертвого
человека, покойника, он увидел груду посиневших человеческих ног, рук и
отдельных пальцев.
Он убежал с площади и уже не возвращался туда. Он сидел в комитете
комсомола на кухне, у жарко нагретого кипяточного бака и плакал навзрыд, не
стесняясь, не сдерживая слез и не видя перед собой ничего, кроме маленького
скрюченного пальца. Почему-то он решил, что этот палец, - именно Юркин
палец, и мысль о том, что это все, что осталось от его друга, не давала ему
успокоиться. Он плакал, как никогда в жизни не плакал.
Пришла Маруся. Она утешала его, стыдила, - он не понимал, о чем она
говорит, и не чувствовал стыда.
- Уйди! - кричал он. - Отстань! Дура!
Только к вечеру товарищам удалось успокоить его, покормить, раздеть и
уложить спать.
...Со смертью Юрки Ленька опять - уже в третий раз - почувствовал себя
сиротой. Он заскучал. Захандрил. Даже перестал ходить в школу.
Еще в начале зимы, по совету Юрки, он отправил в Петроград два письма:
одно - матери, другое - в адресный стол с просьбой разыскать мать.
Ни на то, ни на другое письмо ответ не пришел.
Он писал няньке, писал Василию Федоровичу Кривцову в деревню Чельцово.
Ответа не было.
А в воздухе уже пахло весной.
И вот Ленька надумал еще раз сделать попытку добраться до Питера.
Он знал, что его не отпустят, во всяком случае будут советовать ждать
навигации, поэтому он решил уйти потихоньку.
В самом начале апреля он ушел из комитета. Он ничего не взял с собой,
кроме письма матери и тех вещей, которые ему подарили за зиму комсомольцы.
Уходя, он оставил письмо на имя Маруси. Он благодарил ее и других товарищей
за все, что они для него сделали, и обещал вернуться, когда найдет мать.
Через много лет из какого-то случайного обрывка газеты он узнал, что в конце
1920 года Маруся и еще две комсомолки-политработницы, которых он знал,
погибли, замученные в белогвардейском плену.
ГЛАВА IX
Добраться до Петрограда Леньке и на этот раз не удалось.
Навигация еще не открылась, пароходы по Каме не ходили, и ему
предстояло идти пешком несколько десятков верст до города Бугульмы. Оттуда
он собирался ехать по железной дороге.
Он шел налегке, денег, чтобы прокормиться, было у него достаточно;
иногда он даже позволял себе роскошь и за несколько тысяч рублей
присаживался на подводу к какому-нибудь проезжему крестьянину. Но потом ему
показалось, что платить за такое удовольствие слишком жирно. Он стал
выжидать подводчиков с грузом. Наметив подходящую жертву, он незаметно
пристраивался сзади, а если присесть было некуда, вставал на концы полозьев
и ехал спокойно, как на лыжах. Если возница замечал его, ему доставалось -
один-два удара кнутом. За высокой же кладью - за сеном или за дровами - ему
удавалось иногда проехать на дармовщинку и пять верст, и шесть, и даже
больше...
Но однажды ему не повезло.
Холодным, метелистым вечером, в сумерках, он спускался с горы. Лень
этот был не очень удачный. Леньке пришлось много пройти пешком, попутчиков
не было, он устал. Вдруг он услышал за своей спиной скрип полозьев.
Оглянувшись, он увидел, что под гору рысью летит маленькая коренастая
лошадка, запряженная в широкие башкирские розвальни. Ленька сошел с дороги и
пропустил подводу. Он обратил внимание, что возница - безусый горбоносый
старик в овчинном тулупе - дремлет. Заметив это, он побежал за санями с
намерением вскочить на полозья. Обут он был в легкие татарские сапоги с
голенищами, подбитые изнутри козьим мехом. Эти сапоги ему подарили
комсомольцы. Он очень любил и берег их.
На полном ходу, когда лошадь с разбегу понесла вскачь, он вскочил на
концы полозьев. В эту минуту сани подбросило на ухабе, левая Ленькина нога
соскользнула и попала под полоз. От сильной боли он на несколько секунд
потерял сознание. Очнувшись, он увидел себя сидящим в снегу - посреди
дороги. На левой ноге его болтались остатки голенища и грязные лохмотья
портянки. Весь низ сапога - вместе с подошвой и каблуком - куда-то исчез.
Пересиливая боль, Ленька отправился его искать. Идти полубосым по снегу было
холодно. Тем не менее он искал свой опорок до темноты, пока не заболели
глаза. Но так и не нашел его. По-видимому, его или отбросило в сторону, в
поле, или он прицепился к полозу и уехал неизвестно куда.
От огорчения Ленька готов был плакать. Он присел у дороги, разорвал по
шву голенище и обмотал им больную, уже распухшую ногу.
Поздно за полночь, хромая, доплелся он до какой-то деревни. Постучал в
первую попавшуюся избу, попросился ночевать. Не особенно охотно его
впустили. Ночью он проснулся от холода. Его трясла лихорадка. Болела голова,
болели спина, поясница... Дышать было трудно, - горло словно веревкой было
перетянуто... Он потерял память.
Никто не лечил его. Но люди, к которым он попал, оказались хорошими,
добрыми людьми.
В солнечный весенний день Ленька очнулся, открыл глаза и увидел возле
себя немолодую, очень смуглую женщину с глиняным кувшином в руках. Ленька
закашлялся.
- А ну-кася, выпей-ка молочка, - сказала женщина.
Ленька прильнул губами к теплой щербатой крынке и долго, не отрываясь,
пил душистое, пахнущее дымом топленое молоко.
Потом он опять забылся. Просыпаясь, он видел возле себя все то же
доброе, смуглое, почти коричневое лицо. Он пил молоко. Кашель душил его уже
не так сильно.
Он выздоровел. Чем он хворал, в то время не знали ни он сам, ни те, кто
за ним ухаживал. Много лет спустя Леньку просвечивали рентгеном. И врач,
который разглядывал на экране его грудную клетку, заметил, что у него был
плеврит, и спросил, когда это было. Ленька не помнил, чтобы у него был
плеврит, и, подумав, сказал, что, наверное, это было в двадцатом году.
- Плеврит великолепно зарубцевался, - сказал врач и поинтересовался,
кто именно лечил Леньку, какой профессор.
- Лечил меня не профессор, - сказал Ленька, - лечила меня Марья
Петровна Кувшинникова, бедная, неграмотная крестьянка...
О Марье Петровне и Василии Емельяновиче Кувшинниковых он сохранил на
всю жизнь добрую, благодарную память. Эти люди, которые спасли ему жизнь, не
позволили ему и после выздоровления их покинуть. Они предложили ему работать
у них.
Ленька остался. Кувшинниковы жили одни. Единственный сын их служил в
Красной Армии. Родители очень любили его, посылали ему письма и посылки. Но
впоследствии выяснилось, что в это время его уже не было в живых. Он погиб в
бою на деникинском фронте.
У Кувшинниковых Ленька работал. Ухаживал за скотиной. Ходил за водой.
Окапывал гряды на огороде. Помогал по хозяйству. Но работать его никто не
принуждал, хочешь - работай, не хочешь - гуляй, читай, сочиняй песни...
Ленька писал стихи. И хозяева очень гордились им. И по вечерам
приглашали гостей - послушать Ленькины сочинения.
...Это лето было исключительно жаркое. В поволжских губерниях начался
голод. И здесь - под Уфой - тоже было не очень хорошо с урожаем. Все
погорело, посохло, одни только яблоки уродились в изобилии. Этими яблоками -
сырыми, сушеными, пареными и вареными - и питались, главным образом, местные
жители.
Потом появились беженцы - из Самарской, Саратовской и даже Астраханской
губерний. Целыми толпами ходили эти страшные, изможденные люди из деревни в
деревню, выпрашивая подаяние и рассказывая спокойными, заученными словами
про те ужасы, какие им пришлось перенести у себя на родине. Ленька долго не
мог забыть женщину, которая, сидя на земле, тихим голосом рассказывала
окружившим ее бабам о том, как на ее родине в одной семье зарезали, сварили
и съели двухмесячную девочку. Запомнилась ему и другая женщина. На желтое,
костлявое тело ее была накинута рваная холщовая рубаха. За руку она вела
пятилетнюю девочку, которая была еще костлявее и желтее, ноги у девочки были
тоненькие, как веточки, ручки, как у годовалого ребенка. Женщина просила
милостыню. Марья Петровна вынесла ей в глиняной мисочке остатки борща и
поставила мисочку на приступку. Женщина упала на колени и, стоя на
четвереньках, как собака, чавкая и захлебываясь, лакала борщ прямо из миски,
а девочка ползала рядом и тоже старалась приладиться к мисочке...
Ленька так полюбил своих новых хозяев, что ему и думать о расставании
не хотелось. Но однажды Василий Емельянович поехал в Бугульму - добывать
соль. Он взял с собой Леньку. По пути им пришлось переезжать ночью
железнодорожное полотно. В это время проходил пассажирский поезд. Ленька
услыхал паровозный гудок, увидел зеленые вагоны и пассажиров, которые
выглядывали из окошек, и у него так защемило сердце, так захотелось в город,
на родину, в Петроград, что он расплакался и сквозь слезы сказал об этом
Василию Емельяновичу. Тот огорчился, даже обиделся немного, как показалось
Леньке, но ничего не сказал и только, помолчав, спросил:
- Как же ты без сапог-то поедешь?
Ленька ходил босиком, но в эту минуту ему казалось, что он и без штанов
поехал бы.
На базаре они ...
