Виктор Павлович Кин. По ту сторону
страница №4
... не так.Безайс молчал.
- Но если ты отказываешься, я, конечно, обойдусь и без тебя.
Безайс поднял на него глаза. Он почувствовал, что если откажется, то не
простит этого себе никогда в жизни.
- Я не отказываюсь, - сказал он. - Вместе так вместе.
Они рядом, в ногу, пошли к саням. Безайс сосредоточенно хмурился и
старался вызвать в себе возмущение и злобу. Он до мелочей вспоминал фигуру
Жуканова, лицо, сцену с солдатом. "Око за око, - говорил он себе. - Так ему
и надо". Но он чувствовал себя слишком усталым и не находил в себе силы,
чтобы рассердиться. Тогда он начал убеждать себя в том, что Жуканов,
собственно говоря, пешка, нуль. Подумаешь, как много потеряет человечество
от того, что он через несколько минут умрет. В конце концов все умрут. Умрет
он, умрут Матвеев и Варя.
Из-за деревьев показались лошади и сани. Безайс услышал голос Жуканова:
- Вы еще молоды, барышня, учить меня. Да и я стар, чтоб переучиваться.
Вы говорите - деньги. Боже меня упаси чужое взять. Но ведь эти деньги-то
тоже не ваши. Партийные деньги. А это все равно что ничьи.
- Как же это - ничьи?
- Да так и ничьи. Скажите мне, как фамилия хозяина? На какой улице он
живет? Это деньги шалые, никто им счету не ведет, не копит, не интересуется.
Матвеев и Безайс подошли к саням. Варя держала револьвер, как ядовитого
паука, и казалась подавленной ответственностью, которую на нее возложили.
Она чувствовала, что выглядит забавной с револьвером в руках, и была рада
случаю вернуть его Матвееву.
Жуканов встретил их с угрюмой насмешливостью.
- Как видите, не убежал, - сказал он. - Напрасно вы расстраивались - я
от лошадей никуда не убегу.
Он подождал ответа, но Матвеев молчал.
- Да и зачем мне убегать? - продолжал он. - Я никого не грабил, не
убивал. Документы у меня в порядке. Другие, например, не имеют документов и
скрываются. Или набезобразничают, а потом убегают. А мне зачем убегать?
- Подите-ка сюда, Жуканов, - сказал Матвеев.
- Куда это?
- Сюда на минуту.
- Зачем?
- Потом узнаете.
Жуканов задумался.
- Нет, вы скажите зачем.
- У меня к вам есть одно дело.
Некоторое время они неподвижно смотрели друг на друга. Потом Жуканов
встал и пошел к ним, переводя взгляд с одного на другого.
Они пропустили его вперед и пошли вслед за ним на несколько шагов.
Безайс, сдерживая дыхание, опустил руку в карман, вынул револьвер и поднял
его на уровень глаз.
Ему не было жаль Жуканова. Он думал только об одном и мучительно боялся
этого: что Жуканов обернется, увидит револьвер и поймет. Он боялся крика,
умоляющих глаз, рук, хватающих за полы шинели. В этот момент Жуканов
обернулся, и Безайс мгновенно выстрелил.
Он почувствовал толчок револьвера в руке и услышал почти одновременно
выстрел Матвеева. Большая серая ворона сорвалась с дерева и полетела,
степенно махая крыльями. Жуканов свалился на бок, в сторону, и, падая,
судорожно обхватил руками дерево. Скользя по стволу, он опустился на снег.
- Так! - вырвалось у Матвеева.
Они подождали несколько минут. Жуканов не двигался. Тогда они тихо
обошли тело и взглянули на него спереди. Он лежал со строгим выражением на
помертвевшем лице. Сквозь полузакрытые веки виднелись белки глаз. Крови не
было.
Матвеев, держа револьвер в руке, опустился на колени и расстегнул
пуговицы его пальто. На груди, около горла и у левого плеча, темнели два
кровяных пятна. Матвеев засунул руку в боковой карман и вынул кожаный
бумажник с документами.
Назад они возвращались быстро, спеша. Варя встретила их молча,
пристально поглядела и отвернулась.
- Скорей! - крикнул Безайс, вскакивая в сани и хватая вожжи. Он ударил
по лошадям, и сани понеслись.
- Вы его убили? - спросила Варя, не поднимая глаз.
- Убили, - коротко ответил Безайс.
Они подъехали к дороге. Безайс остановил лошадей, и Матвеев пошел
вперед.
- Мучился он? - спросила Варя.
- Нет, - ответил Безайс. - Он свалился, как мешок с отрубями. Я попал
над сердцем, в плечо, - добавил он.
Варя передернула плечами.
У нее осунулось лицо, волосы выбились из-под шапки беспорядочными
прядями. Она беспомощно взглянула на Безайса.
- Не понимаю, как это вы можете, - сказала она, отворачиваясь. - Убить
человека! Ты не жалеешь, что убил его?
- Нет.
- Ничуть?
Безайс резко повернулся к ней.
- Отстань от меня! Чего тебе надо? Ну, убили. Ну, чего ты пристаешь?
Он отчетливо вспомнил узкую дорогу, немую тишину леса и каблук
Жуканова, подбитый крупными гвоздями. В нем поднималось чувство физического
отвращения к этой сцене, и, чтобы заглушить его, он заговорил быстро и
вызывающе:
- Подумаешь - важность какая! Одним блондином на земле стало меньше.
Так ему и надо! Он получил свою долю сполна. Таких и надо убивать.
Он перевел дыхание.
- А тебе жалко? Может быть, его надо было отпустить на все четыре
стороны? Как же! Убили - и прекрасно. Одним негодяем меньше.
- Перестань, - сказала Варя.
Вернулся Матвеев.
- На дороге никого нет, - сказал он. - Можно ехать.
ОСКОЛОК КОСТИ
Они подъехали к Хабаровску, когда уже стемнело. Небо вызвездилось
крупными, близкими звездами, на западе широкой лиловой полосой потухал
закат. По редкому лесу они въехали на гору, и Хабаровск внезапно встал перед
ними. После узкой, неровной дороги и черного леса город показался огромным.
Над ним колебалось мутное зарево огней, в сумерках блестели освещенные
окнами вереницы улиц. Издали город огибала широкая полоса занесенной снегом
реки, в синеватом воздухе тонким кружевом выделялся громадный, в двенадцать
пролетов, Амурский мост. Здание электрической станции горело красными
квадратами больших окон. И уже чувствовалась торопливая жизнь, шорох шагов,
теплое дыхание людской толпы.
- Приехали, - сказал Матвеев, чтобы нарушить молчание.
Безайс, перевесившись через край саней, взволнованно смотрел на город.
Хабаровск рисовался ему чем-то отвлеченным, ненастоящим - черным кружком на
карте. Теперь он колебался внизу пятнами огней - большой город с живыми
людьми.
- Видите, вон там, справа, идет бульвар, - говорила Варя, вытягивая
шею. - А дальше, по набережной, за той большой трубой, - там наш дом. Ах,
что будет с мамой!
Безайс не видел ни бульвара, ни трубы.
"Что будет с нами?" - машинально отметил он про себя.
Он оглянулся на Матвеева и встретился с ним взглядом. Матвеев сидел,
откинувшись к спинке саней, и сосредоточенно кусал соломинку. Позади острыми
вершинами чернел в небе редкий лес.
- Это дешевый трюк, - сказал Матвеев, скривив лицо. - Если они на
секунду заподозрят неладное, - все лопнет. Глупо - кто поверит, что мне
сорок восемь лет? Это для детей.
Безайс резко бросил вожжи и сдвинул шапку на затылок. Было очень
скверно.
- Но что же делать? - сказал он тихо и виновато. - Старик, мне самому
это не нравится. Тут все напропалую, что выйдет.
Он поднял голову и глубоко вздохнул. Надо было перешагнуть и через это.
- Ну, а если?
- Что ж - если...
И, подумав, прибавил:
- Все там будем.
- Где? - с тихим ужасом спросила Варя.
Она была напугана до смешного, до меловой бледности, и Безайсу стало
совестно при мысли, что он может быть хоть немного похож на нее.
- Да ничего, - сказал он. - Думаю, все обойдется. И потом я заметил,
что у белых караульная служба поставлена скверно. Часовые бегают пить чай,
спят. Как-нибудь.
Матвеев судорожно, с усилием зевнул.
- Да-а, - сказал он неопределенно.
Он вытянул другую соломинку и начал ее кусать, что-то придумывая, пока
не поймал себя на том, что он просто оттягивает время - эту последнюю, уже
наступающую минуту. Тогда он бросил соломинку и сказал, торопясь:
- Ну, поезжай!
Сани разом тихо скользнули вниз и пошли, наезжая боком на сугробы.
Город огнями поплыл в сторону, замелькал сквозь черные ветки и на секунду
исчез, - снова была звездная ночь, снег, спокойный лес. Матвеев вдруг,
торопясь, достал папиросу, закурил, мельком взглянул на часы.
- Без четверти девять, - сказал он.
Из-за косогора снова показались городские огни. Он машинально глядел на
них и вдруг вспомнил, что где-то здесь, в одном из этих домов, живет Лиза.
Была такая же ночь там, в Чите, когда они ходили, держась за руки и болтая
вздор. За последнее время он как-то не думал о ней; может быть, потому, что
было некогда, или потому, что в лесу, в мороз, женщины и любовь нейдут на
ум. Теперь воспоминание о Лизе было овеяно опасностью, стерегущей внизу у
подножья горы, и зажгло в нем кровь. Город уже не был таким чужим.
- Безайс, - сказал он, - ты слышишь? Если они остановят и попробуют
задержать, гони лошадей. Черт с ними! Что будет. Удерем - и все.
- Хорошо.
"Удерем - и все", - повторил Матвеев про себя эту успокоительную фразу.
Было все-таки легче думать, что есть еще один выход.
Теперь город стал ближе, поднялся вверх, и кое-где стали намечаться
отдельные дома. Показались низкие крыши предместий, скворечни и длинные
огороды. Стало еще темней. Далеко впереди, в конце улицы, блестел одинокий
фонарь.
- Сейчас начнется, - сказал Матвеев, роясь в кармане. - Ну, Безайс,
теперь держись крепче.
Пронеслось еще несколько мгновений.
- Там направо, - сказал вдруг Безайс жарким шепотом. - Это часовой.
- Сам вижу, - тихо ответил Матвеев.
Справа стоял небольшой дом с освещенными окнами. С низкой крыши
нависали пухлые сугробы снега. В небольшом палисаднике росли поникшие
березы. Еще издали они заметили темную фигуру на дороге, против дома. Они
подъехали ближе и увидели граненое острие штыка, торчащее из-за спины.
Солдат окликнул их; хотя Безайс давно ждал этого, он невольно вздрогнул.
- Стой! - громко сказал часовой.
Безайс придержал лошадей.
- Кто едет?
Часовой был одет в огромную овчинную шубу, доходившую до земли. Он
утопал в ней - снаружи виден был только верх его папахи.
- Свои, - ответил Безайс обязательной фразой.
- Кто такие?
- Местные. Хабаровские жители.
Наступила тишина. Безайс слышал, что впереди о чем-то тихо говорят. По
снегу заскрипели шаги. "Ну, чего же ты смотришь?" - услышал он. Кто-то вышел
из ворот с фонарем, и желтый свет заколебался по снегу.
- Вы кто? - спросил другой голос.
- Хабаровские жители, - повторил Матвеев.
Впереди снова о чем-то заговорили. Безайс слышал обрывки фраз, но не
мог ничего понять. Сердце коротко и глухо отбивало удары. "Скоро, что ли?" -
вертелась тоскливая мысль.
На крыльцо, хлопнув дверью, вышел кто-то. Видны были только освещенные
щелью фонаря сапоги. От изгороди падали на снег густые, чернильные тени.
- Ну что? - спросил громко стоявший на крыльце.
Ему ответили.
- Позовите Матусенку, - продолжал он. - Вы кто?
- Мы хабаровские жители.
За воротами звенели цепью. Лаяла собака. Лошади стояли, опустив головы.
- Откуда сейчас?
- Из Жирховки. Пропустите нас, будьте любезны.
Ворота, скрипя, открылись.
- Заводите лошадей во двор. Раньше утра в город въехать нельзя.
- Но мы же здешние, - крикнул Матвеев. - У меня документы есть, все в
порядке. Пропустите, пожалуйста.
Слышно было, как стоявший на крыльце зевнул.
- Въезд в город только по разрешению коменданта, - ответил он. - Ночь
переночуете здесь.
- Да как же так?
- Ничего не могу. Заводите лошадей.
Безайс нагнулся к Матвееву.
- Ну? - спросил он.
- Погоди, - шепотом отозвался Матвеев.
И громко крикнул, бессознательно подражая Жуканову:
- Сделайте удовольствие, пропустите нас! Я больной человек, мне нельзя
так. Да и дома нас ждут.
Ответили не сразу. Кто-то засмеялся.
- Не сдохнешь, - услышали они.
- Гони, - чуть слышно сказал Матвеев.
Безайс шумно вобрал воздух в легкие, привстал и хлестнул кнутом. Толчок
саней отбросил его назад. Он больно стукнулся подбородком, но тотчас
поднялся на колени и снова ударил кнутом. Мимо мелькнул фонарь и темные
фигуры людей. Сзади кричали, но Безайс не разбирал слов. Комья снега летели
в сани. Стоя во весь рост, он хлестал по спинам, по бокам, не разбирая.
Навстречу кто-то бежал прямо на лошадей, крича и махая руками. Он
отскочил в последний момент, и сани промчались мимо.
Сзади хлопнул выстрел, и Безайс инстинктивно пригнулся. Ему показалось,
что пуля пролетела около виска, шевельнув прядь волос. Снова раздался
выстрел.
- Господи! - услышал он восклицание Вари.
Улица казалась бесконечно длинной. Дома, прыгая, неслись навстречу
черной грудой. Выстрелы оглушительно отдавались в ушах. Из ворот выскочила
собака и побежала за санями, остервенело лая. Безайс смотрел вперед на
перекресток, где можно было свернуть за угол. "Успеем ли доехать?" - думал
он.
- Безайс!
Голос доносился глухо, точно по телефону. Он медленно, не сразу, понял,
что его зовут.
Перекресток приближался. Безайс сжимал вожжи так, что руки у него
онемели до локтя. Он подался вперед, думая только о том, что надо скорее
доехать и повернуть за угол. Отвяжется когда-нибудь эта собака?
На углу он резко потянул вожжи, и сани сделали крутой поворот,
накренившись набок. Безайс ухватился за передок, ожидая, что сейчас они
вывалятся в снег. Но в следующую секунду сани уже неслись по темной улице.
Белая пыль колола лицо, и воздух свистел около ушей. Кони, храпя,
крепко били копытами по укатанной дороге. Вся жизнь сосредоточилась в этом
стремительном движении. После Безайс смутно помнил, что они повернули
несколько раз в переулки, спускаясь и поднимаясь по какой-то горе, проезжали
мимо церкви и длинного дощатого забора, из-за которого торчали голые сучья
деревьев. Несколько раз он слышал, что ему кричат что-то, но он не
вслушивался. Лошади сами перешли в рысь, хотя Безайс продолжал машинально
хлестать их кнутом. Он поднес руку к подбородку и почувствовал боль. "Это я,
наверное, о передок ударился", - догадался он.
- Безайс, - услышал он. - Да постой же ты! С ума сошел?
Безайс медленно собирался с мыслями. Он только теперь заметил, что на
нем нет шапки. Лоб и щеки были совершенно мокрые от снега и пота.
- Ну, что с тобой? Я не могу тебя дозваться. Погляди на Матвеева. Ну,
двигайся скорей, ради бога.
Безайс вытер лоб.
- Что с ним? - спросил он, нащупав в ногах измятую шапку и надевая ее
на голову. - Что ты кричишь? Говори тише.
Он остановил лошадей и зажег спичку. Некоторое время он бессмысленно
смотрел, соображая, что произошло. Мгновенно он вспомнил Жуканова. Лицо
Матвеева было бледно, губы закушены. Он сидел, вцепившись левой рукой в борт
саней. Голова была откинута назад и повернута набок. У Безайса захватило
дыхание. Убили?
- Матвеев, - позвал он тихо.
Но Матвеев молчал. Безайс поднял его руку - она беспомощно повисла.
Скользнув глазами, он заметил вдруг, что левая нога Матвеева в крови. Безайс
снова зажег спичку. Ниже колена, около ступни, густо проступала кровь. Из
обрывков материи виднелось что-то белое, сначала ему показалось - белье. К
крови прилипло несколько соломинок. Но потом он вдруг с мучительной ясностью
заметил, что кусок белого был осколком кости, - острый, овальный, с
неровными краями осколок. Это перевернуло в нем душу. Варя была поражена
бессмысленным выражением его лица.
- Он жив? - спросила она.
Безайс снова поднял его руку и стал щупать пульс. На тротуаре, против
них, остановился человек, постоял и пошел дальше.
- Ну что? - спросила она.
Он никак не мог найти пульса. Напрягая память, он старался вспомнить
правила первой помощи. В это мгновение Матвеев слабо пошевелил пальцами.
Безайс бережно опустил руку.
- Ну что? - повторила Варя. - Он уже умер, да? Да что ты молчишь,
Безайс?
- Он живехонек! - воскликнул Безайс. - Ты знаешь, где здесь живет
хороший доктор? Самый лучший, самый дорогой доктор?
- На Набережной есть хороший доктор. У него лечилась тетя Соня. Только,
Безайс, милый, езжай скорей. Ведь, правда, он жив, Безайс?
- Ну, разумеется, жив!
Он стал поворачивать лошадей, когда вдруг Варя вспомнила, что доктор на
Набережной - специалист по легочным болезням.
- Дура! - сердито сказал Безайс.
- Я совсем сошла с ума. Погоди!.. - ответила она, прижимая ладони к
вискам. - А какой нам нужен? Как он называется?
- Хирург.
- Хирург? Сейчас, сейчас! Погоди, я сейчас. - Она крепко закрыла глаза,
покачивая головой.
Безайс глядел на нее с нетерпением.
- Скоро ты? У тебя голова набита опилками?
- Погоди, Безайс, голубчик, - повторила она умоляюще. - Я стараюсь
вспомнить, но у меня ничего не выходит. Хирург?
Безайс ждал, нетерпеливо стуча каблуками. В эту минуту он ненавидел ее.
Надо было спешить, не теряя ни минуты, а она сидит и не может вспомнить! От
его влюбленности не осталось ничего - ему хотелось отколотить ее.
- Пока ты здесь сидишь, он истекает кровью! - воскликнул Безайс. - Ведь
он умереть может, пойми ты!
Она молчала.
- Полено! - простонал он.
Плечи Вари вздрогнули. Она заплакала.
- Я... ничего... не могу вспомнить... - сказала она, всхлипывая. - У
меня голова идет кругом. Он еще не умер?
Безайс вскочил в сани и взмахнул вожжами.
- Безайс, послушай, - сказала Варя, быстро вытирая слезы. - Хирурги не
прививают оспу?
- Где тут ближайшая аптека?
- Прямо и направо. Не гони так, трясет очень.
Улица шла далеко вперед ровной линией. Сквозь ставни домов на дорогу
сочился мягкий свет. Небо было по-прежнему ясно и холодно светилось
крупными, близкими звездами.
ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ ПОДХОД
В прихожей на вешалке грудами висели пальто и шубы. За стеной на
пианино играли бравурный марш. Безайс впервые за несколько месяцев увидел
свое лицо в зеркале. Ссадина на подбородке и клочья выбившихся из-под шапки
волос делали его лицо настолько странным, что он с трудом узнал самого себя.
Он снял шапку и приглаживал волосы, когда в прихожую вошел доктор.
- Вы ко мне?
- Доктор, пожалуйста... Случилось несчастье: мой брат ранен. Я заплачу
вам любые деньги, только помогите мне.
Он испугался, что доктор обидится и откажется.
- Я не стал бы вас беспокоить, но рана очень серьезная, - продолжал он
с натянутой улыбкой, просительно глядя доктору в глаза.
- Но у меня нет приема сейчас. Отчего вы не обратились в больницу?
- Я приезжий и не знаю города. Мне указали на вас.
Доктор вынул зубочистку и поковырял в зубах, раздумывая.
- Кто вас направил ко мне?
- Мне рекомендовали вас в аптеке как лучшего хирурга.
За стеной пианино смолкло. Задвигались стулья. Безайс с беспокойством
ждал ответа, ловя каждое движение его век.
Многое зависело от этого приземистого доктора с желчным лицом. В его
белых сухих пальцах вздрагивала, теряя кровь, судьба человека.
Доктор поиграл брелоком.
- Хорошо, ведите его сюда.
Безайс бегом бросился на улицу. Обхватив плечи Матвеева, он стал его
поднимать, стараясь быть как можно осторожнее. Нагнувшись, он положил его
руку себе на шею.
- Держи его за поясницу, Варя!
Он поднял его и пошел к двери, шатаясь под тяжестью бессильного,
обвисшего тела.
- Безайс, ты упадешь! - крикнула Варя.
Он поднялся по лестнице, ощупывая ногами ступеньки. Наверху стояла со
свечой горничная в аккуратном переднике и смотрела на Матвеева с
нескрываемым любопытством. Дойдя до прихожей, Бейзас совершенно выбился из
сил и стал бояться, что упадет вместе с Матвеевым.
- Куда нести? - спросил он, задыхаясь.
В дверь заглядывали женские лица. Маленькая девочка с розовым бантом
сосредоточенно рассматривала его.
Безайс вошел в небольшой кабинет и, изнемогая, положил Матвеева на
кожаный диван. Доктор снимал пиджак и говорил что-то горничной.
- Разденьтесь, - сказал доктор, надевая халат. - Вы не боитесь крови?
Вымойте руки.
В кабинете стоял сложный запах старого, годами обогретого жилья. На
письменном столе скопились кучи открыток с морскими видами, валялись
искусанные карандаши, распиленный и застегнутый на медные крючки череп, бюст
Толстого и огромные книги. Над столом висела картина, на которой выводок
полосатых котят возился с клубком шерсти. В стеклянном шкафу тускло блестели
золочеными переплетами ряды книг.
Горничная внесла спиртовку и таз с водой, вкатила белый железный стол и
спустила с потолка большую лампу. Безайс мыл руки, поглядывая на доктора.
Небольшого роста, узкоплечий, с угловатыми движениями, доктор был под
стать своему кабинету с его старомодной, потертой мебелью. Одет он был
неловко, в просторный пиджак и брюки с вытянутыми на коленях мешками. Седая
борода была подстрижена клинышком, на лбу колебался хохолок редких волос. Он
носил золотые очки с толстыми стеклами, которые делали выражение глаз
упорным и странным.
- Как это случилось? - спросил он, осматривая Матвеева.
- На нас напали хулиганы...
- Ну?
- И... ударили его. Выстрелили.
Доктор снял очки и потер их платком.
- Давно?
- Час назад, полтора. Почему он без памяти, доктор?
- От потери крови...
Он осмотрел ногу, выпячивая губы и что-то пришептывая, неодобрительно
качая головой.
- Хулиганы... А зачем вы к ним полезли, к хулиганам?
- Они сами полезли.
- Коне-ечно. Сами полезли. А вы бы ушли без скандала. Надо было драку
начать?
В комнату вошел высокий худой человек с зеленым лицом и длинными
зубами. Он поздоровался, мельком взглянул на Матвеева и стал надевать халат.
- Вот... полюбуйтесь, - сказал доктор.
Худой - его звали Илья Семенович - подошел к дивану, застегивая на
спине халат.
- Перелом?
- Пулевая рана. Задета кость.
Они перенесли Матвеева на железный стол с откидными спинками и спустили
лампу к самой ноге, отчего по углам сгустилась темнота. Илья Семенович
потрогал ногу и скривил свое длинное лицо.
- Как же это его? - спросил он, и Безайс снова повторил историю с
хулиганами, чувствуя, что она неправдоподобна. Доктор смотрел на него с
явным неодобрением, точно Безайс сам прострелил Матвееву ногу.
- Хорошо, хорошо, - сказал он нетерпеливо.
Илья Семенович разложил на куске марли блестящие инструменты. Они
пугали Безайса своими сверкающими изгибами и безжалостными остриями,
сделанные, чтобы проникать в живое тело. За ним вытянулась линия бутылей с
притертыми пробками. Несколькими взмахами кривых ножниц Илья Семенович
взрезал напитанную кровью материю и обнажил ногу Матвеева. Доктор строго
взглянул на Безайса.
- Не разговаривайте и не кашляйте, - сказал он. - Возьмите часы и
считайте пульс, - все время. Умеете считать пульс?
- Умею. А что с ним, доктор? Серьезно?
- Серьезно. Не разговаривайте, я вам сказал.
Он нагнулся и принялся очищать залитую кровью кожу, обтирая ее
скрипящими комками белоснежной ваты, снимая запекшуюся, уже бурую, корку.
Безайс считал как машина, вкладывая в это все силы и едва удерживая дрожь в
пальцах. Сбоку искоса он видел кровь, обнаженное мясо, и ему стало страшно.
Тогда он решительно, одним усилием повернул голову. Он увидел большую, с
рваными краями рану, выходившую на внутренней стороне ноги. Прорвав кожу,
показался небольшой, в полтора сантиметра, осколок кости бледно-розового
матового цвета с алыми прожилками. Сквозь запекшуюся кору проступала наружу
крутыми завитками свежая кровь. Пальцы ноги были неестественно белы и
неподвижны.
Безайса охватило чувство мгновенной дурноты и слабости, за которое он
тотчас возненавидел себя. Закрыв глаза, он стоял, чувствуя, что не может
смотреть на это. Вид раны вызывал в нем мысль о мясной лавке, в которой
лежат на потемневших столах липкие куски говядины. Но какая-то внутренняя
сила заставила его открыть глаза и смотреть, подавляя ужас, как доктор
захватывает щипцами края кожи и выравнивает порванные мускулы.
Лампа ярко освещала стол, быстрые пальцы доктора, вату и ряд
инструментов. За этим меловой белизны кругом стояла полутьма, из которой
слабо поблескивало золото переплетов. На спиртовке клокотала вода, пар таял
под абажуром, покрывая стекло влажным бисером.
- Сколько? - спросил вдруг доктор.
Безайс не сразу понял, что это относится к нему.
- Триста семьдесят один.
- Что-о? Сколько?
Безайс повторил.
- Нельзя же быть таким бестолковым, - сказал доктор, дергая щекой. -
Надо по минутам считать. Сколько в минуту. Поняли?
Он снова наклонился над Матвеевым. Его руки были в крови. Пальцы
двигались с непонятной быстротой. Илья Семенович работал, как автомат,
движение направо, движение налево, - не уклоняясь и не спеша. Безайс прямо
перед собой видел его спину с острыми лопатками. В комнате резко пахло
спиртом и перегретым воздухом. Горничная бесшумно вынесла таз, наполненный
кровавыми комками ваты. В тишине сдержанно шипело синеватое пламя спиртовки.
Илья Семенович однообразно двигал руками, и все это - холодный стол,
тикающие часы, белый халат доктора, пульс, вздрагивающий под пальцами
Безайса, - рождало острую тоску.
- Сколько? - спросил доктор.
Безайс тупо молчал. Из-за толстых, блестящих стекол доктор взглянул на
него с тихой ненавистью. Он ушел в работу с головой, и каждый промах Безайса
принимал как личную обиду. Безайс чувствовал, что, не будь доктор так занят
операцией, он пырнул бы его тонким блестящим ножом, который держал в руке.
- На часы надо смотреть, а не на меня, - что вы пялите глаза? - сказал
доктор. - Говорите вслух каждую минуту, - сколько. Ну!
Безайс стал глядеть на часы. Стрелка быстро бегала по циферблату. Опять
вошла горничная. По комнате пополз запах - сладковатый, крепкий, оставляющий
на языке какой-то привкус.
- Семьдесят два, - сказал Безайс.
Ему стало стыдно. В конце концов, он не баба же. Они вместе работали и
вместе были под пулями. Для товарища надо сделать все, - и уж если
приходится кромсать ему ногу, то надо сделать это добросовестно и чисто.
- Семьдесят три, - сказал он.
Под конец Безайс измучился и не сознавал почти ничего. Тяжело
передвигая ноги, он перетащил вместе с Ильей Семеновичем Матвеева на диван,
слушал шутки доктора, внезапно подобревшего, когда перевязка кончилась, и
машинально улыбался. Илья Семенович вымыл руки, оделся и ушел в столовую
пить чай. Толстая повязка белела на ноге Матвеева ниже колена. Безайс стоял,
вспоминая, что надо делать, - надо было одеть Матвеева. Опустившись на
колени, он начал застегивать пуговицы. Доктор снимал халат и плескался водой
около умывальника.
- Однако вы ловко все это сделали, - сказал Безайс, чувствуя
необходимость сказать ему что-нибудь приятное.
Доктор вытирал руки мохнатым полотенцем.
- Да, я немного маракаю в этом. Но он совсем еще мальчик. Сколько ему
лет?
- Н-не знаю... Двадцать - двадцать один.
- Хм... Странно - не знать, сколько лет брату.
- Я забыл, - сказал Безайс, подумав.
Пуговицы никак не застегивались. Матвеев коротко стонал, мотая головой.
Тут Безайс вспомнил, что на улице его ждет Варя. Он совсем забыл о ней, как
забыл обо всем другом. Что она там делала одна на морозе с чужими лошадьми?
- Доктор!
Безайс вскочил, сжав кулаки, готовый драться со всем городом. Доктор
стоял около телефона, держа трубку в руке.
- Куда вы хотите звонить?
- В больницу.
- Зачем?
- Чтобы приехали за ним.
- Пожалуйста, не звоните. Я отвезу его домой.
- Почему?
- Потому что отвезу. Я не хочу, чтобы он лежал в больнице. Повесьте
трубку!
- А если не повешу?
- А если... Повесьте трубку!
- Но ему надо лежать в больнице. Так нельзя. Нужен тщательный уход.
- Уход будет самый тщательный. Не звоните, я вас прошу.
Доктор повесил трубку и засунул руки в карманы.
- Так-с, - сказал он неопределенно, выпячивая щетинистые губы.
Безайс снова опустился на колени и, лихорадочно спеша, надел чулок и
ботинок.
- Смотрите, - услышал он, - на вас опять могут... - доктор помедлил, -
хулиганы напасть.
- Не нападут.
Он чувствовал на затылке внимательный взгляд доктора и спешил, как
только мог. Надо было скорее убираться, становилось что-то очень уж горячо.
Слышно было, как доктор шуршал бумагой на столе и укладывал
инструменты. Потом он принялся ходить по комнате, кашлять, щелкать пальцами,
сопеть; наконец, подойдя к Безайсу почти вплотную, он остановился у него за
спиной.
- Ну, а теперь скажите мне правду, где его ранили? Не обманывайте меня.
И, понизив голос, сказал:
- Вы большевик. И он - тоже большевик.
Безайс медленно поднялся с колен и прямо перед собой увидел золотые
очки, мясистый нос доктора и его бородку клинышком. Опустив глаза, он
взглянул на шею в мягком воротничке домашней рубашки; потом, выставив вперед
левое плечо, он твердо уперся ногами в пол.
- Слушайте, - сказал он, равномерно дыша и распрямляя пальцы. - Бросьте
эти штуки. Это может плохо кончиться для вас.
- Плохо? - тихо переспросил доктор.
- Совсем плохо, - так же тихо ответил Безайс.
И вдруг он увидел, как на лице доктора, около глаз, дрогнули и
разбежались веселые морщинки. Это немного сбило его с толку, - но лицо
доктора было по-прежнему серьезно.
- Вы меня убьете? Потащите в угол и придушите подушкой?
- Посмотрим, - ответил Безайс неуверенно.
- Нет, без шуток?
- Посмотрим, посмотрим.
Он отошел на несколько шагов, не спуская с Безайса удивленных глаз.
- А сколько вам лет?
- Девятнадцать, - угрюмо солгал Безайс.
Доктор минуту смотрел на него с непонятным выражением лица, что-то
обдумывая, потом спросил:
- Вы не обедали сегодня, правда?
- Не обедал.
- Сумасшедшие, - сказал он, качая головой. - Ну не делайте такого лица,
я знаю, что вы вооружены до зубов. Зачем вы так рано вмешиваетесь в
политику? Что это вам дает? Ведь сейчас вам надо было бы выпить стакан
молока и ложиться спать. Вы изводите себя. Сначала надо вырасти, окрепнуть,
а потом делайтесь белыми или красными. У вас совершенно больной вид. Здесь,
под лопатками, не колет?
- Нет.
- Общество, коммунизм, идеалы, - надо и о себе немного подумать. Так вы
уморите себя. Отдыхайте, дышите свежим воздухом и лучше питайтесь. Вы,
конечно, скажете, что это меньшевистская программа. Но я уверен, что если бы
ваш Ленин был здесь, он уложил бы вас в постель. Да вы не слушаете меня?
Безайс был измучен и сознавал только, что доктора бояться нечего.
- Слушаю, - ответил он. - Если бы Ленин был здесь, он уложил бы меня в
постель. У вас профессиональный подход к делу. Есть много вещей на свете,
которых вы не сумеете понять.
- Стар?
- Может быть.
- И глуп?
- Нет. Просто вы чужой человек.
- Чужой? А вы мальчишка!
Безайс с удивлением заметил вдруг, что доктор волнуется.
- Чужой... говорите прямо: кровосос. Еще и выдаст, чего доброго,
правда?
Он оборвал себя самого.
- Я пошутил. Конечно, чужой. Знаете что? Пойдемте поешьте чего-нибудь.
У вас совершенно заморенное лицо.
- Спасибо, не могу. На улице меня дожидается одна девушка.
- Тоже сестра какая-нибудь? Ну, как хотите.
- Сколько я вам должен за работу?
- Какие у вас деньги? Купите себе на них леденцов.
Он отошел к столу, написал несколько рецептов и долго объяснял Безайсу,
что надо делать. Он настаивал на том, чтобы Безайс на другой же день привел
его к Матвееву.
- Политика политикой, а гангрена сама собой.
Безайс машинально кивал головой. Он был оглушен событиями этого дня и
чувствовал себя невыносимо скверно.
- Хорошо, - сказал он безрадостно.
Он кое-как одел Матвеева, заложил его руку за шею и приподнял с дивана.
Матвеев все время невнятно мычал, и Безайсу это напоминало, как на бойне
мычит сваленный последним ударом бык. Нести было тяжело, но Безайс отказался
от помощи доктора.
- Я сам.
Он вынес его на улицу и бережно уложил в сани, укрыв пальто. Подумав,
он снял шинель и тоже положил ее на Матвеева, оставшись в куртке.
- Что с ним? - спросила Варя. - Ты простудишься.
- Ничего. Ну, поедем.
Он оглянулся. Доктор стоял в дверях, ветер трепал его редкие волосы и
полы пиджака. На его лице отражалось волнение, и глаза за толстыми стеклами
казались большими и темными. Точно вспомнив что-то, Безайс вылез из саней и
подал ему руку.
- До свидания. Я и мои товарищи - мы вас благодарим.
- Ладно, - сказал доктор. - Какое вам дело до меня? Конечно, вы правы:
у вас слишком много дел, чтобы обращать внимание на стариков. Из стариков
надо варить мыло, правда?
Он захлопнул дверь и снова открыл ее.
- Но завтра обязательно приходите за мной.
НОГА
Матвеев открыл глаза и вдруг разом почувствовал, что жизнь
переменилась, - будто и земля и воздух стали другими. Сбоку он увидел окно,
тюлевую занавеску и ветку сосны, качавшуюся за стеклом. Кто-то осторожно
ходил по комнате.
- Можно, - услышал он голос Безайса. - Но только тише, тише,
пожалуйста. Скажи, чтоб затворили дверь из кухни. Кажется, их надо держать
пять минут. Крутых он не любит, надо в мешочек.
Ему ответили шепотом. Матвеев снова стал дремать, но его вдруг поразил
звук, от которого он давно отвык. Где-то мяукала кошка - и он живо
представил себе, как она ходит, выгибая спину, и трется об ноги. Он повернул
голову, и голоса смолкли. Безайс присел на край кровати.
- Как дела, старина? - спросил он, широко улыбаясь. - Дышишь? Лежи,
лежи. Привыкай к мысли, что тебе придется порядочно полежать.
- Жарко, - ответил Матвеев. - Сними с меня эту штуку.
Он почувствовал боль в левом плече и поморщился.
- Больно? - спросил Безайс, стряхивая термометр. - Дай, я тебе
поставлю. - Он приложил руку к его лбу. - Жар. Тебя лихорадит. Не
раскрывайся.
- Где это мы сейчас?
- У Вари. Ты разве не помнишь, какой здесь вчера был переполох, когда
мы ввалились?
Он ничего не помнил - голова была как пустая. Все его мысли
сосредоточились вокруг тюлевой занавески, окна и мохнатой ветки, однообразно
качавшейся перед глазами. Тело болело ноющей болью - это было совершенно
новое ощущение. Он обрезал себе пальцы, падал, в драке ему разбивали
голову, - но такой странной боли он не испытывал никогда.
Тут он вдруг вспомнил давнишний, забытый им случай с колбасой,
происшедший несколько лет назад. По карточкам выдавали колбасу, и он на
рассвете стал в длинную, на несколько улиц растянувшуюся очередь. Очередь
двигалась медленно - наступило утро, по улицам с песнями прошел отряд ЧОНа,
в учреждении напротив красноармеец долбил на машинке одним пальцем. После
обеда пришли рабочие строить на площади арку к какому-то празднику. К
прилавку он дошел уже вечером, и тут, когда приказчик отвесил ему полфунта
ярко-пунцовой колбасы, оказалось, что Матвеев взял с собой карточки на
керосин. И теперь ему вдруг стало неприятно и обидно на свою рассеянность.
"Те были синие и с каемкой по бокам, а эти розовые и без каемки", - подумал
он.
Но он опять забыл об этом случае и вспомнил, что рядом с ним сидит
Безайс.
- А что со мной, Безайс? Почему я лежу?
Безайс уронил ложку и долго искал ее.
- Тебя хватило в ногу, - ответил он, вертя ложку в руках. - Но теперь
опасности нет, не беспокойся. Мы тебя выходим.
Какая-то новая мысль беспокоила Матвеева. Она не давала ему покоя, и он
беспомощно старался вспомнить, в чем дело. Но он знал, что дело важное и что
вспомнить он обязан непременно.
Безайс тихо спросил:
- Ты какие любишь яйца больше: всмятку или в мешочке?
- Я люблю... - начал он и вдруг вспомнил. - А деньги? А документы? Целы
они?
- Не беспокойся. Все цело.
- Безайс, это правда? Они у тебя?
Безайс покорно встал и достал из мешка сверток. Но когда он вернулся к
кровати, Матвеев спал уже, Безайс пошел к двери. У косяка сидела Варя.
- Пойдем отсюда, пусть он спит.
Они вышли в другую комнату. Варя подошла к окну. Это была столовая,
здесь стоял обеденный стол, исцарапанный мальчишками буфет и клеенчатый
диван. На стене висели барометр, карта и рыжая фотография Вариной мамы,
снятая, когда мама была еще девушкой и носила жакет с высоким воротником.
- Это хорошо, что он спит, - сказал Безайс. - Значит, рана его не очень
беспокоит. Но мне прямо страшно вспомнить, как доктор вчера чинил ему ногу.
Бедняга! Александра Васильевна пришла?
- Нет.
- Ты бы не могла смотреть на это. На польском фронте, в госпитале,
когда мне вырезали опухоль под правой рукой, я насмотрелся на жуткие вещи.
Доктора орудовали ножами направо и налево. Они вошли во вкус и хотели
начисто оттяпать мне руку. Я едва отвертелся от них. Они привели меня в
операционную, раздели и положили на ужасно холодный мраморный стол. Я
страшно замерз и дрожал так, что стол заскрипел. Докторша потрогала опухоль
и - р-раз! Два!
Он выдержал паузу.
- Они сделали мне под мышкой такую прореху, что можно было засунуть
кулак!
Варя молчала, прижавшись лбом к стеклу. Безайс подождал, что она
скажет. Но у нее не было желания разговаривать.
Безайс прошелся по комнате, посвистел. Ему стало тоскливо.
- Сегодня обошлось. Но что я потом скажу ему? К черту, к черту! - как
только он встанет, я увезу его из вашего проклятого города! Уедем при первой
возможности. Это худшее место на всей земле!
Варя обернулась.
- Вы уедете? Когда?
- Не знаю когда. Как только смогу его увезти.
- Безайс, почему? Вы опять попадете в какую-нибудь историю. И тебя тоже
ранят.
Он махнул рукой.
- Все равно - пропадать!
- Но это глупо! Почему не подождать, пока придут красные?
- А если они через год придут?
- Нельзя же так ехать - неизвестно куда. Особенно теперь.
- На это и шли. У тебя психология беспартийного человека: мама, папа,
убьют. А я видал всякие вещи.
День был тусклый, по комнате стлался мутный свет, Варя снова
повернулась к окну. Безайс прошелся по комнате, чувствуя себя отчаянным и
решительным.
- У нас, в Советской России, настоящие парни, - сказал он, хмурясь. -
Мы все рискуем шкурой. Сегодня ему ногу, а завтра мне голову. Это серьезное
дело. Матвеев сам отлично все понимает, и его не надо уговаривать.
Он подошел к зеркалу и стал рассматривать свое лицо. Кожа обветрилась и
покраснела, около глаз лежали темные круги. Худым он был всегда, но теперь
похудел еще больше. За дорогу он отвык спать в постели и есть за столом. Но
он никогда не придавал этому значения. "Быть здоровым, - говорил он, - это
все равно, что быть брюнетом: кому повезет, тот и здоров. В наше время
только мещане имеют право на здоровье, а нам прямо-таки некогда лечиться и
прибавлять в весе".
Он прислушался - из комнаты Матвеева ничего не было слышно. Мать Вари
пошла к доктору - было решено, что Безайсу лучше первое время не
показываться на улице. Чтобы заняться чем-нибудь, Безайс нагнулся к зеркалу
и сделал сердитое лицо. Некоторое время он рассматривал свое отражение, а
потом высоко поднял брови и скосил глаза. В эту минуту ему показалось, что
Варя всхлипывает. Он обернулся и увидел, что она действительно плачет.
Волосы упали ей на лицо, она вздрагивала и вытирала глаза рукой.
- Варя, что это значит?
Она не отвечала. Он вынул из кармана носовой платок, но после минутного
размышления сунул его обратно.
- Что это такое?
Вопрос был праздный, и Безайс чувствовал это. Женщины всегда были для
него сплошным сюрпризом, и он никогда не мог угадать, какую штуку они
выкинут через минуту. Когда у мужчины неприятности, он курит и режет стол
перочинным ножом. А женщины плачут от всего - от горя, от радости, от
неожиданности, от испуга, - и что толку спрашивать их об этом? В тягостном
настроении он вынул папиросу и закурил.
- Как тебе не стыдно, - сказал он, подбирая выражения. - Взрослая,
передовая, развитая девица ревет ревмя! Му-у! Ты плакала вчера, плачешь
сегодня. Это, кажется, переходит у тебя в привычку. Придет твоя мать и
подумает бог знает что. Она подумает, что я... что ты...
Он замолчал с полуоткрытым ртом. Его поразила новая, неожиданная,
стремительная мысль. Ему показалось, что он настал, этот день, ожидаемый
давно и упорно, - его праздник. Надо было петь, орать, бесноваться, а не
болтать эти вялые и пошлые утешения. Он уезжает, - и она плачет! Мяч катится
ему навстречу, и надо было держать его обеими руками.
- Неужели? - прошептал он взволнованно. - Безайс, старина!..
Он потрогал ногой половицу и пошел к Варе, обходя каждый стул. В сером
квадрате окна ее фигура с круглыми опущенными плечами казалась трогательной
и милой. Волосы светились вокруг головы тусклым золотом. У Безайса была
только одна цель, опьяняющая и блестящая, дальше которой он не видел ничего:
обнять ее за талию. Мир раскрывал перед ним самую странную и прекрасную из
своих загадок, которую он хранит для каждого человека - даже когда у того
веснушки и розовые уши.
- Варя!
Она спрятала свое лицо, и он видел только шею и вздрагивающую грудь.
- Варя! - повторил он о каким-то воплем, сам пугаясь своего голоса.
Она оттолкнула его руку.
- Пусти! Какое тебе дело?
- Не плачь!
- Отстань от меня!
Он постоял, а потом рванулся, точно его держали за воротник, отбиваясь
от самого себя, и обнял ее за талию. Тут он успокоился и некоторое время
стоял, упиваясь этим новым ощущением и ободряя себя к дальнейшему
продвижению. Пока можно было действовать молча, одними руками, было еще
сносно, но вскоре надо было начать говорить. Он боялся этих неизбежных уже
слов и в то же время страстно их желал. "Я тебя люблю".
- Успокойся... ну, я тебя прошу, - исчерпывал Безайс свой скудный запас
нежных разговоров. - Очень прошу.
- Я... не скажу... ни одного слова.
- Ну, пожалуйста, оставь, - тихо сказал он, совершенно иссякая.
Она словно сопротивлялась, но Безайс охватил ее плечи и повернул к
себе. Тогда она отняла руки от лица и подняла на него полные слез глаза.
"Какая она хорошенькая!" - подумал он возбужденно.
- Ты понимаешь, Безайс, - заговорила она взволнованно и уже не стыдясь
своих слез, - он даже не спросил обо мне! Хоть бы одно словечко, Безайс, а?
Ведь меня могли ранить, даже убить, а ему все равно! Он спрашивал о тебе, о
деньгах, о бумагах, обо мне даже не вспомнил. Значит, я для него совсем не
существую? Он обо мне ни капельки не думает? Да, Безайс?
Сдерживая дыхание, она вопросительно смотрела на него. Безайс, расширив
глаза, стоял глухой и слепой. Невозможно угадать, какую штуку они выкинут в
следующую минуту. У мужчин все это гораздо понятней и проще, а женщины
сделаны, как шарады: кажется одно, а получается совсем другое.
У него на языке вертелись только самые пошлые, самые избитые фразы:
"Ах, вот как?" Или: "Вы, кажется, того?" Или: "Я давно кое-что замечал!" Но
это здесь не годилось. Ее ресницы слиплись от слез, и глаза стали большими и
блестящими. Безайс осторожно отвел руки от ее талии.
- Какая ты глупая! - воскликнул он с плохо сделанным удивлением. - Он,
наверное, толком не понимает даже, где он находится и что с ним случилось.
Ранили бы так тебя, ты узнала бы, что это такое. Когда мне на фронте
вырезали опухоль под правой рукой, я никого не узнавал. И не удивительно -
потеря крови, лихорадка, слабость. Это хуже всякой болезни.
- Но ведь о бумагах и деньгах он вспомнил же?
- Да, о бумагах. Это партийное дело. Оно важнее всяких болезней. Ты
никогда не поймешь, что это такое.
Она покачала головой.
- Вовсе не поэтому. Я знаю, он считает меня мещанкой и дурой.
- Почему ты так думаешь? - уклончиво ответил Безайс. - Он мне ничего
такого не говорил. Сейчас он просто болен, и глупо требовать от него
галантности. А ты ревешь, разводишь сырость и устраиваешь мне сцену. Хочешь,
я покажу, как ты плачешь?
Он скривил лицо и всхлипнул. Она быстро вытерла слезы и оттолкнула его.
- Ну, уходи, - сказала она, смущенно улыбаясь и краснея. - Уходи, чего
ты на меня смотришь?
Безайс повернулся и вышел. В столовой он мимоходом взял со стола пышку
и сел перелистывать семейный альбом. Откусывая пышку, он машинально
рассматривал пожелтевшие фотографии бородатых мужчин и странно одетых
женщин.
- Нет, - сказал он, захлопывая альбом. - Каждый человек может быть
немного ослом. Но нельзя быть им до такой степени.
Он встал, походил и остановился перед гипсовой собакой нелепой масти,
стоявшей на комоде. У нее был розовый нос и трогательные голубые глаза; одно
ухо было поднято вверх. Безайс пощелкал ее по звонкому носу.
- Это ваше личное дело, - прошептал он. - Вы влюбляетесь и рыдаете. Но
за что я, Виктор Безайс, обязан выслушивать все это? А если я не хочу? Какое
мне дело, позвольте спросить?
Собака неподвижно смотрела на него гипсовыми глазами.
На другой день снова пришел доктор. Он осмотрел метавшегося в жару
Матвеева, долго писал рецепт и расспрашивал Варю. Потом он встал и отвел
Безайса в угол.
- Это правда, что он ваш брат? - спросил он.
- Нет. Это мой товарищ.
Доктор взял Безайса за рукав и засопел.
- Хотя все равно. Но отнеситесь к этому, как мужчина. Вы слушаете?
- К чему? - спросил Безайс, холодея.
- Ему придется отнять ногу. Больше ничего сделать нельзя.
На мгновение он перестал видеть доктора. Перед ним был Матвеев -
здоровый, широкоплечий, на груди мускулы выпирали из рубашки.
- Это невозможно! - воскликнул Безайс. - Как же так?
- Кость раздроблена, срастить ее нельзя. Началось нагноение.
Безайс взволнованно взъерошил волосы.
- Доктор, неужели нельзя? Вы не знаете, какой это человек! Он такой
сильный и здоровый. Что он будет делать без ноги?
Доктор сердито пошевелил бровями.
- Не надо лезть! - сказал он со сдержанной яростью. - Дома надо сидеть,
а не лезть на рожон. Ну, зачем вы полезли? Кто вас просил?
Безайс не слушал его. Он понимал только, что Матвееву собираются
отхватить ногу около колена, и ничто на свете не может ему помочь.
- Вам ничего не втолкуешь. Идейные мальчики!
- Но его лучше прямо убить! - с отчаянием сказал Безайс. Он не мог
представить себе Матвеева с одной ногой. - А если не резать?
- Он умрет, вот и все.
- Так пускай лучше он умрет, - ответил Безайс.
Доктор заложил руки за спину и прошел из угла в угол. Матвеев бормотал
какой-то вздор.
- Думаете - лучше? - спросил доктор задумчиво, останавливаясь перед
Безайсом.
- Лучше.
Прошло много времени - минут пятнадцать.
- Куда он денется? - сказал Безайс. - И на что он будет годен? Заборы
подпирать? У него горячая кровь, он сам здоровый - что он будет делать?
Опять наступила пауза.
- Операцию я все-таки сделаю, - сказал доктор. - Это его дело
распоряжаться своей жизнью, а не ваше. Вы слушаете меня?
- Слушаю.
- Я думаю - завтра.
- Это - окончательно? Никак нельзя поправить?
- Я же сказал. Если вы обращаетесь к врачу, надо ему верить.
- Где вы думаете сделать это?
- Не беспокойтесь, он будет в безопасности. Операцию сделаю в больнице.
Я ручаюсь, что никто не будет знать, кто он такой. Иначе невозможно, - на
дому таких вещей делать нельзя. Это сложная история.
Безайс молчал.
- Вы мне не верите? - спросил доктор с горечью. - Думаете - выдам?
- Нет. Но вы сами уверены, что никто не узнает?
- Я ручаюсь.
Поздно вечером приехали за Матвеевым - доктор, Илья Семенович и одна
женщина. Они увезли его, и на другой день, тоже вечером, привезли обратно -
левая нога Матвеева кончалась коротко и тупо. Безайс ушел в темную столовую
и сел на расхлябанный диван. Ему хотелось рычать.
Он чувствовал себя виноватым - виноватым за то, что он здоров, что у
него целы ноги, что мускулы легко играли под кожей. Ехали вместе и вместе
попали под пули, но Матвеев один расплатился за все. Безайс тут ни при чем,
это его счастье, что ни одна пуля не задела его - но иногда так невыносимо,
так дьявольски тяжело быть счастливым!
ГИПСОВАЯ СОБАКА
Матвеев очнулся сразу, точно от толчка. Он вздрогнул и открыл глаза.
Комната в серых сумерках, незнакомая, странная, медленно поплыла перед его
глазами.
Его охватило тяжелое предчувствие чего-то страшного. Все вокруг имело
дикий, несоразмерный вид. Потолок и стены кривились острыми зигзагами. У
кровати на стуле стояли бутылка и стакан с чайной ложкой. Они показались
огромными, выросшими и заполняли собой все. Комод, стоявший у
противоположной стены, виднелся точно издали, как в бинокль, когда смотришь
в уменьшительные стекла. В углах шевелились сумерки. Он прислушивался к их
тихому шороху, не понимая, что сейчас - утро или вечер.
Закрывая глаза, он чувствовал, как кровать начинает качаться под ним
медленными, плавными размахами. Сначала ноги поднимались вверх, потом
опускались, и начинала подниматься голова. Он открыл глаза, повернулся и
вдруг дико вскрикнул. За окном, прижавшись к стеклу широким лицом, стоял
кто-то и неподвижно смотрел на него.
Ужас придавил его к кровати. Все ощущения мгновенно приобрели остроту и
напряженность. С мельчайшими подробностями он видел, как темная фигура за
окном подняла руки, надавила на раму, и стекла высыпались, падая на одеяло.
Темный силуэт просунулся в комнату и оперся на подоконник - осколки
хрустнули под его локтями. Матвеев видел большую голову, широкие плечи и
завитки волос над ушами, но лица разглядеть не мог - вместо лица было
какое-то серое пятно.
В комнате ходил ветер, хлопая занавеской. Несколько снежинок
закружилось над Матвеевым.
Исчезающими остатками сознания Матвеев понял, что это бред.
- Ничего нет, - прошептал он.
И действительно, на секунду силуэт побледнел, и сквозь него стали видны
очертания рамы. Последним усилием Матвеев старался освободиться от тяжелой
власти кошмара, точно разрывая опутывающие его веревки. Но затем он сразу
погрузился в дикий призрачный мир, и бред сомкнулся над его головой, точно
тяжелая вода. В ...
