Владимир Гиляровский. Стенька Разин
Владимир Гиляровский "Стенька Разин", 1882-1888, поэма
Date: 18 Apr 2013
Изд: "Берендеи", М., 1922
OCR: Сагдуллин Булат
В келье Никона.
Пролог.-- Благослови, отец святой, Мне постоять за волю, И с твердой вынести душой, Что суждено на долю. Тебе я каюсь: кровь пролью Широкими реками, Народа недругов побью, Расправлюсь я с царями. Кто угнетал народ - я всех До сатаны отправлю. Отец святой, деяний тез Во грех себе не ставлю. -- Ведь я иду не на разбой, Не на беду народу, Иду в открытый, честный бой За правду и свободу. Терпел народ ряды веков От тиунов татарских, И от царей и от дьяков, От самодурств боярских. Терпел и терпит. За него Своей я грудью встану, Благословенья твоего Прошу и не отстану, Пока не дашь. Или скажи, Что слово мое лживо, Что я неправ, мне докажи, Тогда свершится диво: Надев монашеский клобук, С тобой пойду молиться, Вериги дам для этих рук, Что знают только биться. Ну, что? Неправду я сказал? Народ наш сыт? доволен? Его никто не угнетал? Ну, что? Он счастлив? Волен?..
Привстал седой монах,
Его глаза блестели
И на трепещущих руках
Вериги загремели: -- Не след бы мне. Не тот мой сан... И ложь мне не годится... Что мне сказать?..
...Ты прав, Степан, Иди за волю биться.
Дон и Волга.
I.Всколыхнулась Волга-Матка, Взволновался Тихий Дон, Голытьба по степи вольной Поползла со всех сторон. Собрался народ голодный В беспокойный, грозный стан -- Во главе его поднялся Стенька-Разин -- атаман. -- Нет ни бедных, ни богатых Предо мною все равны! Кто бездомный, кто голодный С дальней, с ближней стороны -- Все за мной. Ватагой вольной Собирайтесь, молодцы -- К нам подходят на подмогу Запорожцы-удальцы. Повалили.
Вот и Волги
Зажелтели берега,
Засверкали парусами
Стеньки Разина струга.
Вниз по матушке по Волге
Шел богатый караван.
-- Навались! Сарынь на кичку!
Гаркнул Разин атаман.
Завладели караваном,
Подуванили товар
И с богатою добычей
Миновали Красный Яр.
На Яик, оттуда в море
И к персидским берегам,
Понаграбили довольно,
Погуляли лихо там.
Кораблей персидских уйма
Было пущено ко дну,
Взял в добычу Стенька Разин
Раскрасавицу княжну...
Взял Царицын, взял Камышин,
Разом Астрахань сдалась --
Голытьба потоком бурным
К атаману полилась.
-- Ой, не надо мне награды,
Быть царем я не хочу,
Воеводам да боярам
Только долг я заплачу.
Я народу дам свободу,
Я неправду изведу
И опять в свою станицу
Казаком простым уйду.
И росла, росла ватага,
Землю кровью залила,
Только счастье изменило --
Доля горькая пришла.
Под Симбирском на Степана
Хлынул войска свежий вал --
Голытьба была разбита,
Стенька на Дон убежал.
В Кагальник степной добрался
Побежденный атаман...
Порастрепана ватага,
Поредел казачий стан.
Мужики поразбежались,
Голи -- некуда уйти...
Заборонены войсками
Все дороженьки-пути.
Только Разин неизменен
Все твердит еще свое:
-- Утвержу народу волю,
Дам свободное житье...
Нет ни бедных, ни богатых --
Голытьба, вали за мной...
Да не слушает ватага
Грозный оклик призывной.
А в ответ зловещий шопот:
-- За тобой нам не рука.
Предала своя ватага
Атамана-казака.
К Москве.
II.Гудит Москва. Народ толпами К заставе хлынул, как волна, Вооруженными стрельцами Вся улица запружена. А за заставой зеленеют С цветами яркими луга, Колеблясь, волны ржи желтеют, Реки темнеют берега, Дорога серой полосою Играет змейкой между нив, Окружена живой толпою Высоких, придорожных ив, А по дороге пыль клубится И что-то движется вдали: Казак припал к коню и мчится, Конь чуть касается земли. -- Везем! Встречайте честь гостя, Готовьте два столба ему, Земли местишко на погосте Да попросторнее тюрьму. Везем! И вот уж у заставы Усталых всадников отряд, -- Они в пыли, их пики ржавы, Пищали за спиной висят. Везут телегу. Палачами Окружена телега та, А в ней, прикованы цепями, Сидят два молодца. Уста У них сомкнуты, грустны лица, В глазах то злоба, то туман... Не так в тебя, Москва-столица, Мечтал явиться атаман Низовой вольницы. Со славой, С победой думал он войти, Не к плахе грозной и кровавой Мечтал он голову нести. Не зная неудач и страха, Не охладивши сердца жар, Мечтал он сам вести на плаху Царей московских да бояр. Мечтал:
-- Я дам народу волю, И прекращу я горя стон, Свою я не сменяю долю, Пойду, казак, на Тихий Дон. Не надо мне Москву-столицу, Не для того народ я вел -- Пятиизбянскую станицу Я не сменяю на престол.
Мечтал -- а сделалось другое, Как вора Разина везут, И перед ним встает былое, Картины прошлого бегут: Вот берега родного Дона, Вот брат замученный, жена... Вот Русь, народ... Мольбы и стона Полна несчастная страна. Монах угрюмый и высокий, Блестит его орлиный взор, Вот Волги-матушки широкой И моря-Каспия простор. Его ватага удалая, Поволжья бурная гроза, И персиянка молодая. Она пред ним. Ее глаза Полны слезой, полны любовью, Полны восторженной мечты. Вот -- руки, облитые кровью, И нет на свете красоты. А там все виселицы, битвы, Пожаров беспощадных чад, Потоки крови, в час молитвы, В бою... Вот висельников ряд! На Волге, на степных курганах, В испепеленных городах, В расшитых золотом кафтанах, В цветных боярских сапогах. Под Астраханью бой жестокий, Враг убежал, разбитый в прах... А вот он ночью, одинокий, В тюрьме, закованный в цепях. И надо всем Степан смеется, И казнь, и пытки -- ничего. Одним лишь сердце больно бьется: Свои же выдали его!
Ночь перед казнью.
III.Недалеко от Болота, Там, в Малютином дому Уготовали Степану На Москве-реке тюрьму. После дыбы, после пытки Весь в крови от свежих ран Думу думает уныло Темной ночью атаман. Он на пытке не ответил Ни дьяку, ни палачу: -- С этой поганью наемной Говорить я не хочу. Ныли раны. Кровь струилась Из надорванной руки. Вдруг... шаги. За дверью шопот... Гулко скрипнули замки. С фонарем в руке неслышно -- Видит -- женщина вошла. -- Одевайся, Тимофеич, Я одежу принесла... За стеной готовы кони. Стража спит, уйти легко, Торопись, Степан, скорее, -- Завтра будешь далеко. -- Кто ты? Кто? Скажи, не знаю, Чьи мне слышатся слова? -- Я боярыня Федосья, Глеб Морозова вдова. -- Как же ты пришла, скажи мне, И зачем сюда пришла? -- А затем: в твоем порыве Я ответ себе нашла. Как и ты, душой и сердцем За народ родной стою И за праведную веру Полагаю жизнь свою. Уходи, Степан, спасайся, Не забудь, что снова ждет Удалого атамана Обездоленный народ. -- Эх, народ! Брось эту думу. Аль в народ не верил я? Глянь окрасила солому За него здесь кровь моя. Верил я в него когда-то Да разверился теперь... На словах одно -- на деле Раб душой и сердцем зверь. За него попал сюда я И в тюрьму и на правеж, Только там меня любили, Где я вел их на грабеж. Только любо жечь да грабить, Безоружных убивать, Да при первой неудаче Атаманов продавать. -- Торопись, Степан, к рассвету Скоро близятся часы... -- Не пойду. Иди отсюда, Пожалей своей красы. Мне -- конец! В народ не верю, Жизнь давно не дорога, Коль меня свои считают Не за друга -- за врага... Уходи. А завтра утром На Болото приходи, Перед плахой на помосте На меня ты погляди.
Казнь.
IV.Утро ясно встает над Москвою, Солнце ярко кресты золотит, А народ еще с ночи толпою К Красной площади, к казни спешит. Чу везут! Взволновалась столица, Вся толпа колыхнулась волной, Зачернелась над ней колесница С перекладиной, с цепью стальной. Атаман и разбойник мятежный Гордо встал у столба впереди, Он в рубахе одет белоснежной, Крест горит на широкой груди. Рядом с ним, и угрюм, и взволнован, Не высок, но плечист и сутул, На цепи, на железной прикован Фрол идет, удалой есаул, Брат любимый, рука атамана, Всей душой был он предан ему И, узнав, что забрали Степана, Сам, охотой, явился в тюрьму. А на черном высоком помосте Дьяк с дрожащей бумагой в руках Ожидает желанного гостя. На лице его - злоба и страх. И дождался. На помост высокий Разин с Фролом спокойно идет... Мирно колокол где-то далекий Православных молиться зовет. Мерно тихие катятся звуки, А народ недвижимый стоит, Кровожадный, ждет Разина муки, Час молитвы для казни забыт. Подошли; расковали Степана. Он кого-то глазами искал... Перед взором бойца-атамана Весь народ, словно лист, задрожал. Дьяк указ про "несказаны вины" Прочитал. Взял бумагу в карман. А к Степану с секирою длинной Кат пришел. Не дрогнул атаман. Кат пришел, и жесток и ужасен, Ноздри рваны, обрывки ушей, Глаз один, окровавленный красен, По сложенью - медведя сильней. Взял он за руку грозного ката И промолвил, склонясь головой: Перед смертью прими ты за брата, Поменяйся крестом ты со мной. На глазу палача одиноком Бриллиантик слезы заблистал. Человек тот о прошлом далеком, Может быть, в этот миг вспоминал. Жил и он ведь, как добрые люди, Не была его домом тюрьма, А потом уж коснулося груди Раскаленное жало клейма. А потом ему уши рубили, Рвали ноздри, ременным кнутом Чуть до смерти его не забили И заставили быть палачом. Омочив свои щеки слезами, Подал крест. Атаман ему свой. И враги поменялись крестами! -- Братья! Шопот стоял надо толпой. Обнялися ужасные братья. Да, такой не бывало родни... А какие то были объятья -- Задушили б медведя они. На восход помолился Атаман, полный воли и сил, И народу кругом поклонился: -- Православные. В чем согрубил Все простите, виновен немало, Кат за дело Степана казнит, Верил в вас я...
В ответ прозвучало: -- Мы прощаем -- и Бог тя простит. Поклонился и к крашеной плахе Подошел своей смелой стопой, Разорвал белый ворот рубахи, Лег. Накрыли Степана доской. -- Что ж, руби! Злобно дьяк обратился, Или дело забыл свое, кат? -- Не могу! Бить родных не рядился, Мне Степан по кресту теперь брат. Не могу. И секира упала По помосту гремя и стуча. тут народ подивился немало... Дьяк другого позвал палача. Новый кат топором замахнулся. И рука откатилася прочь. Дрогнул помост. Народ ужаснулся. Хоть бы стон! Лишь глаза, словно ночь, Темным блеском кого-то искали Близ помоста, и сзади, вдали И вдруг ярко, светло засияли, Знать желанные очи нашли. Да не вынес тех мук атамана Старый друг, есаул его Фрол. Как упала рука атамана, Закричал он, испуган и зол, Закричал он неистово, смело, Казней, пытки жестокость кляня: -- Государево слово и дело, Не казните, открою вам я. Вдруг глаза, непрогляднее мрака, Посмотрели на Фролку. Он стих. Крикнул Стенька: -- Молчи ты, собака! И нога отлетела в тот миг. Все секира быстрее блистает, Нет ноги, и другой нет руки, Голова по помосту сверкает, тело Разина рубят в куски. Изрубили за ним есаула, На кол головы их отнесли, А в толпе, среди шума и гула, Слышно женщина плачет вдали. Знать ее-то своими глазами Атаман средь народа искал, Знать ее-то, в тот миг, как устами, Он огнем этих глаз целовал. От того умирал он счастливый, Что напомнил ему ее взор Дон далекий, родимые нивы, Волги-матушки вольный простор. И напомнил, что пожил недаром, А всего совершить хоть не мог, Так свободу широким пожаром В сердце рабском он, первый, зажег.
Волга. Дон. Москва. 1882 - 1888 гг.
