страница №1
Сергей Николаевич Сергеев-Ценский. Преображение России. Львы и солнце
Эпопея
Львы и солнце
Повесть
---------------------------------------------------------------------
Книга: С.Н.Сергеев-Ценский. Собр.соч. в 12-ти томах. Том 12
Издательство "Правда", Библиотека "Огонек", Москва, 1967
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 30 ноября 2002 года
---------------------------------------------------------------------
Содержание
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Примечания
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В 1917 году 25 февраля в Петрограде появилось в одной малотиражной
газете объявление:
ПРОДАЮТСЯ ЛЬВЫ
Новоисаакиевская, 24, 3.
В те времена продавалось все, потому что все бешено раскупалось, потому
что гораздо больше было денег, чем товаров, но львы, которые продавались
кем-то в Петрограде, - это было слишком неожиданно даже и для тех
неожиданных дней.
Иван Ионыч Полезнов, разбогатевший на крупных поставках овса в армию,
раньше приказчик мучного лабаза, а ныне владелец приличной зимней дачи
вблизи Бологого, человек лет пятидесяти двух, но еще без единого седого
волоса в русой бородке, видный собою, полнокровный, хотя и недавно, но зато
очень прочно поверивший в свою звезду и потому благодушный, живший теперь в
номере хорошей гостиницы в начале Невского, ближе к Зимнему дворцу, прочитав
за утренним чаем это объявление, сказал весело вслух самому себе:
- Ну-ну!.. Львы!.. До львов дошло!.. Вот так штука!..
Он просмотрел потом еще несколько объявлений (с них обыкновенно начинал
он читать газету) и опять наткнулся на то, что продаются львы: это было
напечатано крупно и на видном месте.
Полезнов подумал: "Что же это, цирк распродается или зверинец?" - и
привычно потянулся к трубке телефона, чтобы узнать, так, между прочим,
сколько именно продается львов и по каким ценам, но, присмотревшись к
объявлению, не нашел там номера телефона.
Убежденный в том, что такие коммерческие предприятия, как цирк или
зверинец, не могли бы сдать объявления в газету, не указав номера своего
телефона, Полезнов посвистал тихонько и, как только окончил чаепитие, оделся
и вышел на Невский, от которого Новоисаакиевская очень близко, и в первую
очередь решил пройтись полюбопытствовать, что это за львы, кем именно и
почему продаются.
Было средне морозно. Стояли длинные хвосты очередей вдоль тротуаров.
Проходя мимо них, Полезнов участливо спрашивал, за чем стояли - за хлебом
или за сахаром?..
Сам он был очень запаслив, и склады всякой снеди и других житейски
необходимых товаров у него в Бологом были большие; самому ему еще не
приходилось стоять в подобных хвостах, но был он человек общественный и
очень любознательный до всего, что касалось торговли. Команда молодых
солдат, совсем еще мальчишек, плохо державших шаг и равнение, пересекала
Невский, остановив вагоны трамвая и длинный ряд автомобилей. Угорелые
газетчики бегали с телеграммами и что-то кричали, но в крики газетчиков в
последнее время перестал уже вслушиваться Иван Ионыч и телеграмм сознательно
не покупал. Как бы ни шла война, его она касалась только стороной -
поскольку был еще овес на северо-западе России и лошади в русской армии.
Того, чтобы немца допустили взять Петроград (столицу!) и вместе с ним
станцию Бологое, он решительно не допускал. Детей на фронте у него не было и
быть не могло: женился он лет за семь до войны, и дети его, всего четверо,
были еще младенцы. Когда он бывал дома, то чувствовал себя с ними в одно и
то же время и отцом и даже как бы дедом, что только усиливало его к ним
нежность; и вот теперь, доходя до Новоисаакиевской, он представил, как туда,
в свое гнездо в снегах, он возьмет да и привезет вдруг, шутки ради, живого
льва в железной клетке и какой радостный визг и крик подымут около такой
необыкновенной игрушки дети.
С гурманством северянина (он был костромич родом) Полезнов втягивал
широкими легкими стынь февральского воздуха и жесткие порывы ветра с Невы, а
свою кунью шубу он даже несколько распахнул, так как от ходьбы нагрелся.
С некоторых пор, когда вообще появилось так много нового в русской
жизни, Иван Ионыч усвоил и всячески развивал в себе спасительную привычку
как можно меньше обращать внимания на все кругом и удивляться.
Война, сделавшая его поставщиком овса, на этом именно новом для него
деле и требовала сосредоточить все его мысли: где купить овес, почем купить,
как доставить, почем посчитать казне, помня о том, как падают деньги, -
одних только этих забот было вполне довольно для Полезнова, чтобы еще
замечать пристально, что такое творится кругом. И если шел он узнавать
насчет львов, то только потому, что как раз теперь выдалось у него
свободного времени два-три часа, а потом предстоял деловой разговор с
интендантским полковником князем Абашидзе.
Дворника в воротах не было. Полезнов на черной табличке сам отыскал,
что квартира 3-я во дворе налево, нижний этаж.
Когда он позвонил, открыли не сразу и только на четверть, на длину
дверной цепочки. Чей-то черный глаз, пытливо блеснувший, оглядел Ивана
Ионыча с бобровой шапки до калош, и спросил оттуда сильный женский голос:
- Вы насчет львов?
- Вот именно, - солидно отозвался Полезнов.
- Львы почти уже проданы...
- Очень сожалею... Однако не совсем еще?..
- Однако... если вы, конечно, предложите больше... Войдите!
Цепочка загремела, дверь распахнулась, и Полезнов вошел в прихожую, где
хотел было скинуть шубу, но сильная на вид, высокого роста, молодая
черноглазая женщина в накинутом на плечи котиковом боа сказала:
- Можете и не раздеваться... Боюсь, что у меня порядочно прохладно...
- Это как же, - вы, стало быть, лично продаете львов? - степенно
спросил Полезнов, когда уселся в шубе на слишком мягкий, с беспомощной
пружиной, пуф.
- А как же еще? - удивилась женщина, шевельнув высокой прической. -
Лично?.. Конечно, лично... Львы мои, а не чьи-нибудь...
Комната была большая, но плохо обставленная, и, что сразу обратило на
себя внимание Полезнова, кое-где на высоте человеческого роста висели обои
кусками, а в двух-трех местах они были прикреплены сильно блестевшими
английскими булавками. Высокая белая дверь в другую комнату была как бы
изрезана в разных местах перочинным ножом, а ближе к медной, давно не
чищенной ручке даже и очень густо изрезана... И воздух в комнате показался
плохо проветренным, хотя форточка и была приотворена.
- Гм... Та-ак... И сколько же у вас львов этих самых? - с большим
любопытством поглядел на женщину Полезнов. - В газете сказано: львы... Стало
быть, не один, а несколько...
- Два!.. Два льва... Оба самцы...
Женщина наблюдала его пытливо и даже несколько строго, - так ему
показалось.
- От-лич-но... Два... И где же они у вас помещаются?.. При доме ли, в
сарае, или еще куда ехать к ним надо?
- Здесь, - быстро ответила женщина.
- То есть где же именно здесь?
- Здесь - это значит здесь же, где и мы с вами: в соседней комнате.
И не успел еще подумать Полезнов, не шутка ли такой ответ, как женщина,
придерживая крупной белой рукой боа на шее, другой распахнула изрезанную
дверь, и в комнату вошли, мягко, по-кошачьи ступая, два песочно-желтых
больших зверя, которых по первому взгляду он даже и не принял за львов. Но
уже в следующий момент он вскочил с пуфа, инстинктивно выставив перед собой,
точно для защиты, бобровую шапку, и первый ближайший к нему зверь вдруг
встал на задние лапы, а передние положил ему на плечи, и так близко пришлись
к его глазам хмурые зеленые львиные глаза, что Полезнов откинулся головою и
ударился о стену затылком, и если бы не стена пришлась сзади него, он, может
быть, упал бы на пол от страха.
- Жак! - крикнула женщина и добавила что-то еще на языке, Полезнову не
понятном.
Лев мягко снял свои лапы, поглядел на него еще раз внимательно снизу
вверх и отошел, чуть двигая хвостом.
- Это - Жак, а тот - Жан... они - братья, - сказала женщина, как будто
Полезнов не побледнел от страха и не ушиб затылка.
Когда же несколько пришел он в себя, то отозвался обиженно:
- Предупредить, мадам, надо было, предупредить, а не так сразу!.. А не
то чтобы вот так... Это ведь звери!..
- Они совершенно ручные! - даже чуть улыбнулась женщина, точно
забавляясь его страхом. - Они всего по третьему году и совершенно,
совершенно ручные!.. Все равно как собаки...
- Хо-ро-ши со-баки! - сильно упирая на костромское "о" от растерянности
(чего в спокойном состоянии он не делал), бормотал Полезнов. - Я полагал,
они у вас в клетке где-нибудь... в сарае, что ли... а не так... И как же вы
с ними тут одна? - попробовал он замять это бормотанье.
- Прислуга моя ушла достать для них мяса... хотя, конечно, это теперь
очень трудно... А тут, как нарочно, с утра лезут в дверь всякие... конечно,
из пустого любопытства...
- Выходит, и я тоже из любопытства... из дурацкого?.. - не без
угрюмости вставил Полезнов, потирая затылок.
- Ка-ак так из любопытства? - явно обиделась она. - Так вы, значит, не
желаете покупать их?
Полезнов посмотрел на ее большое красивое лицо, с чуть посиневшей на
полных, здоровых щеках кожей, и слегка улыбнулся:
- Имел большое желание, а теперь начинаю бояться.
- Бо-ять-ся? Чего же именно?
- Вы говорите: ручные... Вас-то они, конечно, слушают, а с какой стати
им меня слушаться? Меня они могут в клочки изорвать!.. Что я с ними буду
делать? Хо-ро-шее дело!
- Позвольте, что такое? Ничего я у вас не пойму!.. - сделала женщина
пренебрежительную гримасу. - Для чего именно хотели вы там купить львов, это
не мое, конечно, дело, но ведь вы же пришли за чем? чтобы купить их?
- Да я так, признаться, ни за чем... Просто блажь нашла... Притом же я
ведь хотел, чтобы в клетке и по крайней мере одного, а не двух... Зачем мне
двух?
- Одного нельзя!.. Они братья, и один без другого не может... Вот!
Тут она быстро схватила одного из львов за загривок, впихнула его в
соседнюю комнату и закрыла дверь. Тогда оставшийся в комнате лев
вопросительно посмотрел на нее и с тихим урчаньем начал царапать дверь лапой
около медной ручки. Полезнов понял теперь, почему ему показалось, что
изрезана ножами дверь, и почему висели клочьями обои.
Он сказал, как бы между прочим:
- Придется вам сделать потом ремонт в квартире...
- Это уж мое дело, - обиделась хозяйка львов. - Может быть, сделаю,
может быть, нет...
- А почему же это львы? Львы, а, между прочим, гривы у них небольшие? -
тоже обиженно спросил Полезнов.
- Потому что они - молодые, вот почему... У совсем молодых самцов грив
не бывает...
- Не знал!.. А как же они, молодые, к вам попали?.. Я это по поводу
того, что вот уже третий год война, и мы, стало быть, окончательно
отрезаны... Даже апельсинов нельзя провезти, не то что львов пару...
- Вы намерены их купить или нет? - резко оборвала женщина.
В это время задребезжал дверной звонок, и она, не дождавшись ответа,
легко, как львица, выскочила из комнаты в переднюю.
Иван Ионыч обмахнул шапкою шубу в тех местах, к которым прикоснулись
львиные лапы, потом ударил раза два перчаткой по шапке и сказал самому себе:
- Не-ет!.. Нет, брат, это не модель!
А между тем в передней раздались сразу два бурных голоса - хозяйки и
еще кого-то, вошедшего срыву.
"Ну, еще какой-то покупатель, - подумал Полезнов. - И отлично!.. А я
уйду!.."
Но вошедший, оказавшийся низеньким, крепким, пожилым человеком с
черными усами и седыми подусниками, в лохматой, заиндевевшей, низко сидящей
шляпе и теплой короткой бекеше со шнурами, подошел к нему, взял его за оба
отворота шубы и сказал медленно, старательно выговаривая слова, но очень
громко:
- Вы... будете давать сейчас же двадьцать тисач и сего же дня их
забирайт?
При этом он глядел на него горячим взглядом, не допускающим ни малейших
возражений.
Все тут очень обидело Полезнова: и то, что его вдруг схватили за
отвороты шубы, и то, что сам он снял шапку, а перед ним в комнате стоят в
шляпе, и то, что с ним даже не поздоровались войдя, и то, что ему будто бы
даже просто приказывают купить обоих львов и непременно за двадцать тысяч.
- Нет уж, нет, - твердо сказал он, подняв брови. - Пусть другой кто
дает двадцать тысяч, а я уж пойду!
И он сделал движение руками, желая запахнуть шубу. Однако тот держал
его за отвороты крепко и рук своих отпускать, видимо, не думал.
- Вы хотит их взяйть для цирк или куда, нам это ест без-раз-лично! -
уже кричал он, сверкая сердитыми черными глазами. - Одним зловом, вы имеете
двадь-цать ти-сач и вы-ы их нам даете!
- Ого!.. Это с какой стати? - очень удивился Полезнов, и даже
шевельнулось в нем, хотя и без особого страха: не попал ли он к каким-то
таинственным грабителям.
- Послушайте, вот что, - вступила тут женщина, должно быть она была
жена этого горячего... - Для чего вам нужны львы, я уж вам говорила, нам
неважно, и мы даже не желаем этого знать... Однако ведь вы же пришли их
покупать, да?.. Вы - человек солидный, вы - человек богатый...
- А вы почем знаете, что я богатый? - с сердцем отозвался Полезнов.
- Бедный человек, о-он... ему не нады львы! Нетт! - закричал мужчина.
- Пусть я даже богатый, а мне вот тоже не надо!.. Не надо, и все!..
Никаких львов не хочу! - закричал в тон ему и даже выше Иван Ионыч.
Да, он совершенно рассердился, наконец, и сознательно взял тон повыше
этого, с седыми подусниками. Он в полный голос кричал, он по-хозяйски
кричал. Он чувствовал себя русским и в русской столице, и вдруг этот
какой-то куцый немец, по оплошности полиции пока еще не высланный за Урал,
смеет держать его за шубу, как грабитель, и требовать какие-то двадцать
тысяч!..
Однако только что он поднял голос, чувствуя себя вправе и в силе, как
из соседней комнаты донеслось рычание, точно подземный гул, потом жутко
зацарапали в дверь и снизу и на высоте человеческого роста, и вдруг дверь
распахнулась звучно, и выскочили Жан и Жак, нестерпимо светя четырьмя огнями
зеленых глаз и пружиня длинными хвостами.
"Изорвут ведь!.. В куски изорвут!.." - мелькнуло у Полезнова, и он
выдернул шубу у немца и бросился к двери.
Какой-то подземный гул от сдержанного, сквозь сжатые зубы, рычания
сразу наполнил всю комнату. Желто-песочные пятна колесами завертелись в
глазах Полезнова... Он был уже у дверей, но немец успел все-таки загородить
ему выход.
- Вашее последний злово, ну? - крикнул немец с видом столь боевым, что
чуть ли не явно угрожающим.
- Жан! Жак! - кричала в то же время его жена, руками белыми и крупными
сдерживая упругий напор зверей.
Полезнов быстро напялил шапку, толкнул изо всей силы локтем в плечо
низенького немца и выскочил в переднюю.
Но дверь из квартиры на двор была заперта. Полезнов подергал - не
отворяется, пошарил рукой - не нашел ключа в замке, а немец снова тянул уже
его, теперь за рукав шубы.
- Послушайте один мой злово! - говорил он при этом, хотя и по-прежнему
горячо глядя, но спокойнее. - И где именно вам тепер продают львы?
Ни-игде!.. Я согласен буду брайт две тисачи меньш эттой суммы, ну?
- Ключ, ключ давай!.. Дверь отопри, вот что!.. Извольте меня выпустить,
а не суммы! - кричал Полезнов.
Надев шапку, он уже чувствовал себя почти как на дворе, однако новый
взрыв львиного рычанья заставил его сразу перейти на мирный тон. Он взял
немца за руку и сказал тихо, но, как ему казалось, вполне убедительно:
- Вот что, почтеннейший... Вы сказали - восемнадцать? Это ваша
последняя цена? Уступочки не будет?
- Вы ест су-ма-шедчи! - вдруг снова вспылил немец. - Уступчик?.. Еще
уступчик?.. За пара таких львы?
Жан (или Жак) в это время взвыл как будто и тихо, но настолько жутко,
что у Полезнова холодно стало между лопаток, и он счел совершенно вредным
обижаться на горячего немца.
- Хорошо, - быстро сказал он. - Итак, восемнадцать... Я передам своему
патрону... Я сейчас к нему еду и передам... Это очень важное лицо, князь...
И передам вашу цену... У вас нет телефона?
- Нетт... Но-о... передайт надо так: двадь-цать! Двадь-цать, да!
Помнить, уступчик больше не будет, нетт!
И немец при этом даже погрозил пальцем около носа Полезнова, и
неизвестно еще, когда бы он выпустил его из передней, если бы не звонок со
двора.
На этот звонок, долго дребезжавший, вышла женщина в боа с ключом, и
дверь, наконец, открылась, и прянул с надворья в глаза Полезнова яркий,
спасительный снег.
Иван Ионыч еле рассмотрел сероглазую девушку в теплом белом платке и с
большой корзиной в руках. Довольно проворно для человека пятидесяти двух
лет, притом одетого в тяжелую шубу, он за ее спиной выскользнул на двор и
уже отсюда, погрузив в рыхлый снег калоши, услышал еще раз горячее:
- Прошу помнить: последний злово - двадьцать!
Тогда он сделал самое свирепое лицо, на какое был способен, и рука его
сама собою сжалась в кулак и задрожала в воздухе, как будто бы он грозился.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Когда Полезнов подходил к пролету ворот, густела и бурлила в нем досада
прежде всего на то, что не пихнул как следует, выходя, этого, с игристыми
усами, между тем всем своим тяжелым и набрякшим телом чувствовал, что мог бы
пихнуть его как следует, так, что не только бы затылок о стену он ушиб...
Неприятный звериный запах еще стоял у него в носу, и он раза три сильно
потянул носом и отплюнулся.
Между тем в воротах, где дворника опять все-таки не было видно, около
черной доски стоял кто-то - хорошего роста, бритый, в теплой шляпе и
беззастенчивых черных шелковых наушниках; холодный воротник пальто его был
поднят; рукою в рыжей лохматой перчатке он шарил по доске и бормотал:
- Номер третий... хм... хрр... Номер третий... А вот номер третий!..
Полезнову ясно стало, что это - новый покупатель львов... Он подумал
отчетливо: "Бритый... и в шляпе... Значит, из цирка... И пусть, черт с
ним!.. Пусть покупает..."
Он встретился с ним глазами, когда тот прошел мимо него, и даже хотел
было понимающе ему подмигнуть слегка: дескать, все это нам известно - и куда
ты идешь и зачем ты идешь, - но как-то не вышло.
Он стал у ворот и, так как не хотелось идти, высматривал извозчика, но
извозчик что-то не проезжал мимо. И в то же время не хотелось уезжать
отсюда, не решив окончательно насчет львов. Он думал, что этот бритый в
шляпе, стремительно прошедший от ворот в глубь двора, может быть, просто
хочет сделать хорошее дело с цирком, а между тем это дело мог бы сделать и
он... Двадцать тысяч за пару львов показалось ему вдруг ценой дешевой. Он
уже раскидывал, прибегая к привычному своему торговому языку: "Если за две
красных тысячи теперь купить, а к вечеру за три красных тысячи продать - это
бы все-таки было похоже на дело... И брать их отсюда не надо бы... Не дать
ли пойти задаток?.."
Посмотрел на желтый, сверху облупившийся, требующий ремонта брандмауер
на другой стороне улицы - и стало еще досаднее: кому теперь можно продать
этих львов, если не в цирк "Модерн" или цирк Чинизелли?.. И как будто этот
немец с усами не бегал двадцать раз и туда и сюда!..
Подивясь на самого себя за то, что теряет попусту время, Иван Ионыч уже
двинулся было от ворот, когда к нему подошла спешащим шагом видная из себя
девица в мерлушковой серой шапочке, или шляпке, очень странного фасона, с
раструбом на боку, и в меховом, но уж потертом недлинном пальто. Что его
удивило в ней, это чрезвычайное обилие рыжих, жарких волос, так что совсем
закрывали они уши и часть щек (тоже очень горячих). Она не то что подошла к
нему, она шла на него, подняв голову к синим цифрам 2 и 4 - номеру дома,
торчавшему на карнизе второго этажа.
Столкнувшись с Полезновым, она сказала ему звучно и совсем не смущенно:
- Я извиняюсь! - и потом добавила, очень уверенная в тоне вопроса: -
Скажите, это ведь здесь львы?
Иван Ионыч даже не успел подумать, обидеться ли ему, или нет? Не
приняла ли она его за дворника этого дома?..
Разглядывая редкостные волосы под мерлушкой, он ответил:
- Да, именно здесь.
- Куда же идти? - спросила девица, облизнув губы, полные и тоже
горячие.
Нос ее показался Полезнову маловат несколько и будто без переносицы, но
серые глаза открылись неробкие, круглые и с большими ресницами.
Муфта у нее была беличья... Переведя цепкий мужичий взгляд с ее глаз на
эту муфту, ответил Полезнов:
- Вы ведь все равно покупать не будете, а только так себе... Тогда
зачем же и вам беспокоиться и мне вам говорить?
- А вы почем это знаете, что так себе?.. (И качнулись золотые слитки
волос.) Вы, что ли, их хозяин, да?.. Это вы продаете львов?
- Допустим, что я... - поглядел на раструб ее шапочки Полезнов.
- А-га!.. До-пус-тим! - зачем-то протянула девица. - И сколько же у вас
львов?.. Большой запас?
- Пара, - серьезно ответил Полезнов.
- Лев и львица?
- Лев и еще лев.
- Ин-те-рес-но!.. Покажите же!.. Они где? Здесь?
- Наверное, цена вам будет неподходящая, барышня...
- А вы откуда взяли, что я барышня, а не дама?.. А какая цена?
Полезнов потер усы платком и сказал, не спеша и понизив голос:
- Сорок тысяч.
Когда же сказал, то сразу почувствовал, что восемнадцать или даже
двадцать тысяч за пару львов, не каких-нибудь диких ведь, а совершенно
ручных, это при нынешней цене денег - сущий бесценок, и этот бесценок он
непременно даст за них сегодня же, только бы повидаться с Абашидзе; если до
вечера их не перепродаст, пусть здесь переночуют, продаст их завтра.
- Видите ли, вот что, - как будто строго поглядела на него
золотоволосая, но тут же усмехнулась доверчиво: - Шутка сказать тоже: со-рок
ты-сяч!.. Если только вы не шутите?.. Нет? (Полезнов показал головой, что он
серьезен). Очень жаль... Но я все-таки хотела бы посмотреть их... Знаете ли
что?.. Я думаю, что найду вам денежного покупателя!
- Знаем мы этих денежных покупателей!
Мимо проходили многие, бойко и с подпрыгом, как ходят горожане в
порядочный мороз, и, может, мимоходом кое-кто думал, что говорят у ворот
дома Э 24 двое очень хороших знакомых, потому что девица вынула вдруг руку
из муфты (рука была в тонкой осенней перчатке) и забывчиво стала вертеть
пуговицу на пальто Полезнова, говоря:
- Уверяю вас, что я кое-кому скажу, и, может быть, сегодня же их у вас
заберут, а вы мне за это только покажите их, хорошо?.. Должна же я знать,
черт возьми, какие они, эти львы ваши!
- Обыкновенные, - ответил Полезнов, несколько смущаясь. - А так вы мне
даже пуговицу можете отвертеть...
- Не знаю, за кого вы меня принимаете, - строго сказала девица. - Я -
поэтесса, вот кто я! - и сняла поспешно с пуговицы руку, причем и рука эта
показалась Полезнову обиженной, так что он пожал виновато плечами и
вздохнул.
Как раз в это самое время тот, бритый, в шляпе, которую он все
выправлял на ходу, а она сидела как будто совсем по-иному, поспешно, даже
зло, шагал по двору к воротам. Обескураженность лица его Полезнов заметил.
Это его развеселило, и он сказал рыжеволосой, кивнув на него шапкой:
- Вот они видели львов... Вы их спросите-ка...
И девица тут же загородила бритому дорогу:
- Послушайте, вы, говорят, их видели, этих львов?
Бритый вопросительно поглядел сначала на Полезнова, потом на нее. Нос
его поднялся, показав неодинаковые ноздри. Он ответил свысока несколько:
- Больше слышал, чем видел... - И добавил, разглядывая девицу: - Если и
вы хотите их послушать, то... Представьте, впрочем, медные трубы в оркестре,
и только... А идти туда я вам не советую.
- Ну, вот еще!.. - возразила девица. - Я очень люблю медные трубы... Я
непременно пойду!..
- Как вам будет угодно...
Бритый взялся за шляпу и хотел было пройти, но девица его остановила,
протянув перед ним руку ребром, как шлагбаум.
- Постойте... Еще один вопрос: они где же там, эти львы?.. Кстати, вот
перед вами их хозяин!
Полезнов в это время решал, цирковой ли это артист, или из театра, - то
есть стоит ли с ним говорить вообще о деле, или лучше пока отойти. Но бритый
повернулся к нему, весьма удивленный:
- Вы?.. Так это вы их хозяин?.. Ну, знаете ли, у вас там какой-то
совершенно сумасшедший!.. Да, да!.. Его надо отправить в сумасшедший дом!..
Вы меня извините, если это ваш, например, брат или вообще... родственник,
но... знаете ли... нельзя же так себя вести сумас-бродно!..
- Он устал, - счел нужным улыбнуться слегка Полезнов. - Приходят,
конечно, всякие, и все одно только с их стороны любопытство... Это хоть кому
надоест... А он вообще... человек расстроенный, одним словом...
- Да!.. С очень расстроенным мозгом! - горячо согласился бритый.
Девица же вставила:
- Теперь все с расшатанными мозгами...
Но бритый отозвался ей как-то даже запальчиво:
- Квартира три!.. Пройдитесь, полюбопытствуйте!.. Хотите с ним
познакомиться? Пройдитесь!
И, задрав снова нос, обратился к Полезнову:
- А вы, позвольте узнать, вы вот сказали: "Всякие приходят из
любопытства..." Вы что же, дали ему указания, что ли, с кем и как надобно
обращаться?.. Как, например, вы определите, кто я такой, хотел бы я знать?
- Артист? - вопросительно сказал Полезнов. Но бритый еще выше поднял
голову и ответил гордо:
- Я, я - магистр, а не артист... Магистр зоологии!
- Из немцев? - осторожно спросил Полезнов.
- По-че-му же-с это "из немцев"?.. Нет-с, я - природный русский!..
Москвич, каким и вам быть желаю!
Полезнов улыбнулся его горячности и пожал плечами:
- Мне зачем же?.. Мне это без надобности.
И они трое еще стояли в воротах чужого всем им дома и рассматривали
друг друга, нельзя сказать, чтобы очень дружелюбно, когда со стороны улицы
донеслись до них звуки медных труб, прохваченные морозом.
Правда, в эту зиму, когда десятки тысяч беженцев нахлынули сюда из
Прибалтики и Западного края и стали заметно изменять чопорный тон
петербургской жизни в сторону суетливости, шумливости и пестроты; когда
очень часто с музыкой и песнями ходили команды солдат; когда часто хоронили
с оркестрами убитых военных, отдавая им последние почести по букве устава, -
звуки медных труб стали вполне обычны. Однако не нужно было особенно
напрягать слух, чтобы решить: как-то необычно звучали трубы на
Новоисаакиевской улице.
- Марсельеза?! - радостно потянулась к бритому девица, и слитки волос
ее задрожали.
- Марсельеза!.. Ясно! - еще радостнее решил бритый и сдвинул вдруг
шляпу на правое ухо: заблестел белый шелушащийся, лысеющий лоб.
Девица тряхнула всем своим золотом, гикнула, как годовалый стригун на
лугу, когда хочет он показать прыть, топнула ногою и запела, широко открыв
мелкозубый рот:
Aux armes, citoyens!
Formez vos bataillons!
Тогда, непонятно почему, бритый магистр страшно распростер руки и,
захватив левой девицу, а правой Ивана Ионыча, закричал во весь голос:
- Идемте!.. Идемте скорее!
Девица нагнула голову, подобралась вся и первая побежала из ворот, за
нею магистр, за ними поневоле тяжело поспешал и Полезнов, так как магистр,
сгоряча должно быть, очень крепко схватил его за карман, - мог оторвать
карман шубы, изволь тогда чинить (и что же это будет за шуба чиненая!).
Так он очутился в толпе, впереди которой оказались студенты, только что
забастовавшие, потом рабочие тоже забастовавшего завода; оркестр же был
небольшой, всего несколько труб, обрывисто гремевших в уши.
Из переулка вывернулась еще какая-то толпа, влилась в эту и сильно всех
потеснила, так что Иван Ионыч оказался вплотную притиснутым к рыжей поэтессе
и, будто ненарочно, прижался к ее пышному золоту щекою и левым глазом.
Так как ухо ее с пухлой мочкой, в которой никогда не носила она
сережки, пришлось прямо против губ Полезнова, то он сказал ей по-отечески:
- Барышня, неподходящее это!.. Пойдемте отсюда!
- Что-о? - блеснули широко удивленные глаза.
- На тротуар выйдем... А то кабы казаки, - бормотал Полезнов.
Запах ее золотых слитков действовал на него ошеломляюще.
Она заметила это. Может быть, ей было это приятно. Она крикнула,
вызывающе шевельнув полными губами:
- Вот еще невидаль: ка-за-ки!
Магистр зоологии был впереди на шаг. Он очень забеспокоился:
- Что? Казаки?.. Где казаки?
- Нет никаких казаков! Пойте! - крикнула девица азартно и сама, тряхнув
своим богатством из-под мерлушковой шапочки, запела, опережая трубы:
Ils viennent jusque dans vos bras
Egorges vos fils, vos compagnes!..
Непонятные Полезнову слова эти показались чем-то бесшабашным, шалым. Он
взял ее за локоть, боясь, что она как-нибудь продвинется вперед, к трубам, а
он не поспеет, не продерется через толпу и ее упустит. Но музыка вдруг
оборвалась и пение тоже.
Полезнов поднялся на носки, чтобы разглядеть что-нибудь впереди, и,
когда разглядел горбоносую рыжую лошадиную голову, упрекнул девицу
растерянно:
- Говорил я вам, что казаки!.. Разве же могут скопление такое
дозволить? Эх! - И он уже спасительно потащил ее за руку на тротуар.
- Куда вы? Куда меня тащите! - закричала девица, вырываясь.
- Это не казаки! - кричал и магистр спереди. - Это конная полиция!
- А не один ли черт?
- Совсем не один!
Тут много голосов раздалось кругом, и какой-то рабочий, пожилой,
морщинистый, в зло нахлобученной шапке, продираясь вперед, толкнул их всех
троих одного за другим. Он рылся в толпе, как крот. Он кричал при этом
(голос у него был низкий, хриплый):
- Ссаживай их!.. Ссаживай, не бойсь!.. Хватай за ноги!.. За ноги!
А спереди слышно было пронзительно-длинное:
- ...И-и-ись!
Должно быть, околоточный командовал: "Разойдись!" или: "Расходись!"
И другие еще стремились за рабочим в шапке... Бросали на ходу:
- Студенты там впереди!.. Куда они к черту годятся!.. Интеллигенты!..
Они еще драла дадут!.. Держись смелей!
Иван Ионыч оглянулся кругом, как бы выбраться на тротуар, чтобы
пробиться в какой-нибудь двор. Ему казалось, что сейчас засвистят по толпе
пули, а при чем он здесь? Но кругом было непробиваемо густо, и уж дышать
становилось трудно от тесноты. Он спросил магистра сердито:
- Чего же это народ хочет?
- Вот тебе на! - Магистр поглядел на него с презрением и добавил: -
Хлеба хочет!
Рыжеволосая тоже нахмурила на него чуть заснеженные (золото с серебром)
брови и шевельнула губами не менее презрительно:
- А войны не хочет! Поняли?
- Коротко и ясно! - буркнул Полезнов. - А что хлеб везли, это мне
хорошо известно... Только морозы вот... Так что у тысячи паровозов трубы
полопались, вот как было дело!
Но тут он увидел, как продиравшийся мимо вперед сутуловатый, с сажей на
крыльях носа молодой рабочий очень близко и очень тяжело на него глянул
белыми с черными точками глазами. Он ничего не сказал ему, только глянул
пристально, и Полезнов понял, что ни полиция, ни даже казаки таких не
испугают.
А когда опять донеслось пронзительное: "И-и-сь!", то сразу закричали
все вокруг, и трудно было разобрать, что именно. Потом вдруг попятились (и
он вместе со всеми), но тут же почему-то опять подались вперед. И так было
не один раз.
У Полезнова была старая привычка: в толпе держать руки в карманах. Так
он стоял и здесь, все время стараясь нащупывать пальцами карманы пиджака и
брюк.
Но вот кто-то крикнул впереди:
- Пулеметы!
- Пу-ле-ме-ты! - изо всех сил закричал назад Полезнов.
И он уже повернулся, чтобы бежать вместе со всеми: ему казалось, что
после такого страшного слова остается всем только одно - бежать.
Но никто не побежал почему-то. Даже как будто стали напирать гуще...
Рыжая девица даже смеялась чему-то, а бритый магистр, обернувшись, весело
кричал ему:
- Ерунда, Лев Львович!.. Не впадайте в панику!.. Наша берет!
Однако тут же все сильно начали пятиться. Закричали спереди:
- Казаки!.. С пиками!..
- Ну вот!.. Не говорил я? - И Полезнов сильно потянул назад за руку
поэтессу.
- Да какого вам черта нужно, послушайте! - обиделась та и тут же чуть
на него не упала: нажали спереди, а когда оглянулся Иван Ионыч, оказалось,
что видны были уж не лица, а затылки, и значительно стало свободнее. И вдруг
золото волос рыжухи и шляпа магистра мелькнули мимо него и очутились уже
сзади... Полезнов втянул голову в плечи, насколько смог, и кинулся за ними.
Он кинулся с большой силой, так что едва не сшиб с ног двух-трех
подростков. Кто-то из них обругал его "боровом". От бега и сутолоки
распустилась, он заметил, тугая коса девицы, и плескался перед его глазами
конец ее золотой рыбкой.
Когда на дворе какого-то обшарпанного дома очутились они все трое - он,
магистр и поэтесса, - переглянулись они дружелюбно, и вдруг и зоолог и
рыжуха расхохотались почему-то так весело, что даже он зачмыхал носом и
довольно покрутил головой.
- Совсем революция! - сказал он.
- Де-мон-стра-ция, господин Львов! - похлопал его по плечу зоолог. -
Пока еще только демонстрация, а ре-во-лю-ция будет своим чередом... Она не
задолжится!
- Будет?.. Неужто как в девятьсот пятом? - несколько даже испуганно
поглядел не на него Полезнов, а на рыжеволосую, подкалывавшую в это время
косу: ей он все-таки больше верил.
- Нет, не как в девятьсот пятом, а го-раз-до лучше! - успокоила та.
- Значит, опять имения будут громить?
- А у вас что? Имение?.. Вы - помещик?
- Ну вот, какое там имение, что вы! - усмехнулся он: он действительно
повеселел как-то оттого, что не успел стать помещиком, что был, и не очень
давно, случай купить, небольшое правда, имение недалеко от Бологого и не так
дорого, но он все-таки удержался, не купил, - оказалось, хорошо сделал.
Во двор между тем порядочно набилось народу, и из ближней кучки
какой-то тощий и высокий, но довольно легко одетый кричал сипло:
- А я вам говорю, что они заранее приготовились!.. На Невском везде
патрули, я сам видел!.. И казачьи пикеты!..
Тут он жестоко закашлялся, согнувшись и двигая спиной, так что Полезнов
сказал сожалея:
- Таким бы дома надо сидеть, а не по холоду с другими ходить!..
Но длинная спина кашлявшего напомнила ему тоже длинного и худого князя
Абашидзе, и он спросил зоолога с беспокойством:
- А как же с войной в подобном случае, если и в самом деле революция
будет?
- К черту войну!.. Долой войну! - ответил тот очень решительно. -
Навоевались!.. Довольно!.. Вы согласны с этим, Лев Львович?
Полезнов решил обидеться.
- Дался вам какой-то Лев Львович! Меня Иван Ионычем зовут, если вам
желается знать, а совсем не Лев Львович!
- Неужто не Лев Львович! - весело шутил бритый, а рыжуха все возилась с
тяжелым слитком волос и смотрела куда-то в сторону.
Полезнов обиделся и на него и на нее тоже и, вдруг повернувшись
решительно, пошел к воротам.
Улица была уже чиста; народ толпился только на тротуарах. Трое или
четверо конных полицейских медленно передвигались около самых тумб и
кричали:
- Про-хо-дите, вам сказано!.. Про-хо-ди-и та-ам!..
Иван Ионыч взял направление на Невский и пошел, выставив вперед правое
плечо, как он всегда ходил в толпе, которую нужно было буравить.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Когда он дотолкался, наконец, до Невского, то возле остановки трамвая
думал дождаться вагона на Знаменскую площадь, чтобы заехать к полковнику
Абашидзе спросить, когда можно будет получить в интендантстве деньги
(приходилось что-то более двадцати семи тысяч), но вагона все не было. Да и
обратно не шли вагоны: рельсы трамвая блестели пустынно. Это было бы само по
себе с непривычки жутко, пожалуй, если бы не огромная толпа около.
Но вот подъехал городовой на крупной серой лошади. Шапка с медной
бляхой заиндевела. Уздечку он держал левой рукой, а в правой, в теплой белой
варежке, зажал ременную нагайку. Был он мясист и лилово-красен. Крикнул
хрипло:
- По случаю порчи вагонов не будет ходить!..
- Что? Забастовка! - крикнуло несколько голосов ответно около
Полезнова.
- Ка-ак это забастовка?.. Я вам говорю: по случаю порчи!..
Ррасходи-ись!
- Мало ли что ты скажешь!.. Тоже: "я говорю!.." Фараон чертов!..
Сельдь!..
Полезнов видел кругом лица то насмешливые, то сумрачные, то очень
яростные... Подъехал казачий патруль - шесть всадников по три в ряд... Тут
Иван Ионыч в первый раз в жизни внимательно присмотрелся к колыхавшимся за
спинами казаков геройским пикам, но сами казаки оказались молодой и хлипкий
народ. Мелкие лошадки их тоже не понравились Полезнову. Однако он решил про
себя: "Если трамвая не будет, нечего и стоять..." Разнообразно ворочая
правым плечом, которое считал надежнее левого, он выбрался из этой толпы,
но, немного пройдя по тротуару, попал во вторую, а едва пробился через нее -
в третью... Извозчиков же нигде не было видно.
Какого-то встречного черноусого капитана он спросил:
- Неужто извозчики тоже забастовали?
Тот оглядел его небрежно и буркнул:
- Очевидно.
- Какой же им, однако, расчет? - хотел он узнать у капитана, но тот
шевельнул только бровями и прошел поспешно, точно опасаясь, как бы не задал
он ему вопроса насчет того, что это такое вообще происходит и к чему может
привести.
Именно это и хотел спросить Полезнов. Он считал, что, работая на армию,
он только офицерам мог поверить, как своим, а не какому-то бритому магистру
в шляпе.
Часто слышал он кругом чужую, колкую речь беженцев - это его заставляло
усерднее искать глазами военных.
Обычно их бывало много - не меньше половины уличной толпы, и раньше не
то что выделялись они, они давили собою штатских: просто из-за них
невзрачными, ненужными, лишними какими-то казались штатские. Несмотря на
плохие дела на фронте, они шли молодцевато, выпятив груди, очень часто
поблескивая крестами, даже и белыми на георгиевской ленте. Теперь они как
будто сами хотели теснее перемешаться с невоенными, глядели проще и
держались сутулее.
Квартала за два до Аничкова моста Полезнов хотел было свернуть в
боковую улицу, чтобы обойти Невский стороной, однако те же густые толпы и те
же казачьи патрули были и здесь.
Своих часов он не хотел доставать на улице, но в окне одного часового
магазина под крупной надписью "Самое верное время" он рассмотрел синие
стрелки часов, подходившие к двенадцати. Он очень удивился, что за такой
короткий промежуток времени - с девяти, когда он вышел из номера гостиницы,
и до двенадцати - так изменился вид Невского.
К молодому прапорщику, стоявшему у магазина, обратился он вполголоса:
- Этак, пожалуй, доведет народ до того, что войска стрелять по нем
станут, а?
Прапорщик - он был очень тонок в поясе и желт лицом, может быть только
что выпущен из лазарета, - поглядел на него подозрительно, как-то чуть
перебрал синими губами, чтобы ответить, но ничего не сказал - отвернулся.
Это даже не то чтоб обидело, это испугало Полезнова. Для него как-то само
собой стало ясно, что надо спешить выбраться не только отсюда, с Невского,
но вообще из Петрограда, к жене и малышам в Бологое, что полковника Абашидзе
он может и не застать дома (а он только квартировал на Знаменской), что
добраться теперь до интендантства еще труднее, чем до квартиры Абашидзе, что
теперь вообще нужно думать не о делах - никто здесь, в бесчисленных толпах
на улицах, явно о делах не думал, - а о том, как бы самому уцелеть.
Очень упорно и очень отчетливо он думал: "Я не бобыль какой-нибудь,
которому все равно... У меня - жена, дети... Раз тут такое что-то
заварилось, мне надо дома сидеть..." И когда он выбрался, наконец, к
Знаменской площади, он стал спокойнее. Тут было куда свободней. Но что
особенно поразило его здесь - это кучка гимназистов-малышей, не старше
двенадцати, с хохотом бросавших снежками в памятник Александру III.
После этого показалось ему, что и вокзал должен быть закрыт и что
поезда должны застыть здесь на рельсах, как где-то в парке застыли вагоны
трамвая. И очень удивило его, что дверь вокзала перед ним отворилась, что
вокзал, как всегда, был полон пассажиров, что носильщик - бляха Э 168, - к
которому обратился он с коротким вокзальным вопросом: "Поезд на Москву?",
ответил ему на ходу так же коротко: "В час дня".
Тут, стало быть, ничего не изменилось: в час дня поезд отходил
ежедневно.
Кассир из окошечка подал ему билет, как всегда (он нарочно взял билет
второго класса); швейцар в дверях пропустил его на перрон.
Тут еще был старый, привычный порядок, и, садясь в свой вагон, Полезнов
подумал даже, не слишком ли он поспешил.
В уюте мягкого купе очень ярко представлялась ему недавняя девица со
слитками червонного золота из-под мерлушки (он иначе никак бы и не мог
назвать такие волосы - слитки). Рядом с нею такой невзрачной казалась теперь
(именно теперь, в вагоне, когда вот-вот тронется и повезет к ней поезд) его
жена, ни к чему располневшая за годы войны. Белесые волосы ее, он знал, были
жидкие, и раньше, начиная чесать их, она плакала, так много их оставалось на
гребешке, плакала и швыряла гребешок на пол. Теперь на полных плечах
облезлая голова ее казалась маленькой и, если не присмотреться, чужой.
Впрочем, по праздникам, когда ходила в церковь или в гости, жена
пришпиливала к своим косичкам покупную косу...
В купе вошел последним старый отставной генерал. Что он был отставной,
Полезнов видел и по его погонам, и по светлому драпу его шинели, и по тому,
как был он заботливо укутан вытертым башлыком. И, чуть он расположился, к
нему, единственному в купе военному, обратился уже не Полезнов, а какой-то
оторопелого вида пассажир, высовывая из старого поднятого скунсового
воротника синий, или, скорее, лиловый нос:
- А каковы события в Петрограде, генерал, а?
Генерал несколько раз похлопал слезящимися веками, дрожащими пальцами
снял с верхних ресниц по ледяшке, точно не надеясь, что они на нем растают
сами собою, и, когда проделал это, отозвался недовольно и строго:
- Че-пу-ха!.. Гм... События, события... Че-пу-ха!
Поезд тронулся, за окном постепенно становилось все светлее, светлее,
наконец стало совсем светло и бело, так что старенький генерал мог смотреть
на этого, с лиловым носом, да и на всех других, выражавших беспокойство, как
одержавший победу: эти светлые, тихие снежные поля были решительно вне
всяких событий, и поезд по ним шел, как всегда.
В купе, правда, долго говорили о том, удастся ли, или не удастся
правительству решить хлебный вопрос, и можно ли действительно пить чай с
сахарной соской, как предписывал министр князь Шаховской; и о том,
изменилось ли что-нибудь к лучшему после смерти Распутина; и о том еще, как
на Каменноостровском, к дворцу балерины Кшесинской, подошли военные подводы
и выгружали солдаты балерине на виду у всех каменный уголь, а в учреждениях
нечем топить, и толпа хотела выбить во дворце стекла... и о многом еще.
Говорили две дамы и этот, с лиловым носом; генерал молчал. Он только
недовольно чмыхал и часто сморкался. Он был явно простужен. Но вдруг красные
глаза его усиленно заморгали, он повел спиной и плечами, чтобы чувствовать
себя просторнее, и сказал расстановисто и неожиданно громко:
- В тысяча восемьсот сорок восьмом году... Бисмарк... в Берлине...
пуб-лично... заявил... что все большие города надо снести... да!.. смести с
лица земли... да!.. как очаги революции!..
Сказал, оглядел всех победно и добавил:
- А Бис-марк... это был вели-чайший ум!..
Так как в руке генерала был в это время платок, то он поднял его на
высоту кисточек башлыка и, только продержав его так с четверть минуты, начал
сморкаться.
Платок у него был большого формата и, как успел разглядеть Полезнов, из
голландского полотна. Генерал вытаскивал из него, скомканного, кончики и
снова их прятал: это нужно было ему, чтобы молчать презрительно, когда тот,
с лиловым носом, длинно начал доказывать ему, что именно за Бисмарка-то
немцы вот теперь и платятся очень дорого и, чем дальше, тем дороже обойдется
им Бисмарк.
- И вы увидите, генерал, немцы о-кон-чательно сойдут на нет! - закончил
он горячо и ради этого выставил из черного скунса еще и бородку голубиного
цвета.
- Нет! - твердо сказал генерал и вздернул рыжий башлык.
- Вы увидите, что в конце концов исчезнут они как великая держава!
- Нет! - еще упрямее повторил генерал и отвернулся к окну, а Полезнов
подумал о нем: "Явный сам немец!"
Генерал на третьей станции вышел, потом скоро вышли и обе дамы, а новые
пассажиры говорили все о том же: что начинается в Петрограде что-то
серьезное, чего в сущности все давно уже ждали; что воевать с немцами мы не
можем, что заключить мир с немцами мы тоже не можем; что таких министров,
как Протопопов, терпеть нельзя, что немку-царицу терпеть нельзя, что такого
ничтожного царя такая великая страна, как Россия, ни в коем случае терпеть
не может.
Полезнова удивляло, что говорилось все это здесь, в купе второго
класса, что говорили это люди хорошо одетые. Сам он только внимательно
слушал и упорно глядел в окно.
Бологовский вокзал - огромное здание - был весь в огнях, когда подъехал
поезд. Толчея на нем была, как всегда. Носильщики, буфетчики, официанты -
все были знакомые и на своих местах.
- Тит, - спросил он извозчика, тоже хорошо знакомого, - ну, как тут у
нас, спокойно?
Оправлявший дерюгу на крашеных розвальнях старый Тит даже не понял
Полезнова; он все икал и приговаривал:
- Накормила баба груздочками, пропади они пропадом!
К даче ехал он не слободою, а прямиком через озеро, так было втрое
ближе. Чтобы говорить с ним о чем-нибудь, говорил Иван Ионыч отдаленно:
- Зря я, кажется, жену свою побеспокою...
На что отзывался Тит, также проявляя работу ума:
- Ничего, что ж... Жена, она... всегда она должна перед мужем...
Дом уже спал, только вверху, в столовой, было видно из-за штор, как
будто светилось, да внизу, на кухне, горел огонь. По тому, как около крыльца
снег чернел и дымился, Полезнов догадался, что кухарка Федосья только что
выплеснула сюда теплые ополоски.
Он даже ворчнул хозяйственно, платя старику почтовыми марками:
- Сколько разов говорил дуре бабе, чтобы около парадного не навозила,
нет, она, стерва, все свое!.. Сюда ей, видишь ли, на три шага ближе, чем к
помойной яме!
Потом он отворил дверь, запер ее изнутри, поднялся на второй этаж по
лестнице, светя иногда зажигалкой, и, когда вошел в столовую, не сразу
сообразил, что такое было перед глазами, потому что племянник его Сенька -
малый лет двадцати трех, сильно хромой, почему и не взятый на службу,
помогавший ему закупать овес и с год уже живший у него в доме, - в одной
красной рубашке распояской (очень жарко была натоплена кафельная печь),
кинулся от дивана мимо него в дверь на лестницу, а на диване распласталась
его жена, торопливо прятавшая толстую грудь, выбившуюся из расстегнутой
голубой блузки.
- Тты, хло-чо-ногий! - вне себя заорал Иван Ионыч.
Он заорал так на Сеньку, который еще стучал по лестнице, заорал от
испуга. Так вскрикивают от удара ножом. Он даже не кинулся за Сенькой - так
было непостижимо и неожиданно то, что он увидел. Почему-то дотянулся рукой
до шапки и снял ее совершенно машинально, не различая, где бобер, где свои,
совсем неживые волосы, стриженные под бобра. Он поверил тому, что увидел,
только тогда, когда жена его поднялась с дивана белая и страшная.
На столе стоял графинчик с розовой наливкой, - это пришлось сбоку глаз
и долго добиралось до сознания, - наливка, должно быть, из малины, два
недопитых стакана, и желтая, крупная моченая антоновка на тарелке.
Он видел, что жена подняла вровень с лицом руки для защиты от его
побоев, а он весь обмяк и ослабел от своего крика, и очень дергалось сердце
несообразно. Он даже допятился до стула и сел: в первый раз в жизни
случилась с ним такая непонятная слабость. И на жену, чтобы уберечь себя от
слабости еще большей, старался не глядеть: глядел на бахромки суровой с
красными полосками скатерти на столе, стянутой на один бок. Однако заметил -
это все с первого взгляда, - что жена завила свои прямые и редкие
беломочальные волосы, теперь очень растрепанные.
Голубой блузки она застегнуть не успела. Когда он сел, она опустила
руки и проворно окуталась белым вязаным платком, подхватив его с дивана.
Так как молчать ей теперь было тяжко, она заговорила вдруг:
- Не сломал бы Сенька ног там... в темноте-то... Куда это он шаркнул
так?..
Поглядела в незахлопнутую дверь, прислушалась и закрыла ее...
Это несколько озадачило Ивана Ионыча: он думал, она кинется вслед за
Сенькой. Но она подошла к нему, стала на колени и сказала тихо:
- Ударь уж, ударь, чего же ты!
И вытянула к нему одутловатое, с пятнами на щеках, несколько по-бабьи
пьяное, ненавистное для него теперь лицо.
- Мер-зав-ка! - так же тихо сказал Полезнов, не поднимая своих глаз до
ее глаз.
- Ударь уж, ударь, ну-у! - просила женщина.
Тогда он надел шапку, чтобы освободить руку, и, сидя, ударил ее по
скуле.
Она слабо ойкнула, но не подалась в сторону. Двадцатишестилетние колени
ее были прочные, это он знал. Она стояла как влитая.
Это рассердило Ивана Ионыча. Он схватил ее за косу ...
