Зиновий Юрьев. Повелитель эллов
страница №10
...равомыслия, но мы всегда смеялись над ним. Вместо этого мыперенесли сознание нескольких десятков из нас в особые машины, поместив их
глубоко под землей. Я один из них. Меня зовут Арроба.
Предосторожность, как ты знаешь, была не лишней. В один страшный день
что-то случилось с нашими машинами, изменявшими силу тяжести. Авария
оказалась лавинообразной, все регулирующие и предохранительные системы
разом вышли из строя. На какое-то время сила тяжести на Элинии перестала
существовать, а потом мгновенно усилилась стократно. В Страшном Толчке
рушилось все. Разрушающийся мир, грохот, скрежет, пыль, закрывшая
оранжевые облака. Последнее воспоминание перед моей гибелью - огромная
тяжесть, навалившаяся на меня, хруст костей, яркая последняя вспышка
гаснущего сознания. Ты пришел сверху, Юрий, мы видели в твоем мозгу
картины Элинии. Все так, пришелец, все так.
- И... все это время ваше сознание... вы жили в машинах? - пробормотал
я. - Это же... невыносимо.
- Нет. Мы не жили. Машины продолжали работать, но сознание должно было
включиться только тогда, когда сюда кто-нибудь попадет. Этим кто-нибудь
оказался посланец далекого мира Юрий Шухмин. И это прекрасно. Ибо окажись
на Твоем месте трехглазый, мы не смогли бы найти общего языка. Смешно, но
факт. Нам легче договориться с пришельцем, чем со своими же эбрами, но
избравшими другой путь. Спрашивай, Юрий, мы готовы ответить тебе.
- Вам... знакомы чувства, эмоции?
- Конечно. Эмоции - катализатор разума, мы убедились в этом во время
странствований во Вселенной. Спокойные цивилизации быстро гибнут. Мы
видели расы, выродившиеся в полуживотных, хотя когда-то Они гордились
своей философской невозмутимостью. Мы встречали цивилизации, которые так
увлекались самосозерцанием, что не заметили, как они погибли. Мы
сталкивались с мирами, спокойными до такой степени, что они в конце концов
переступали грань между живым и неживым.
- Но сейчас... я не понимаю... как вы можете так легко общаться со
мной... что-то рассказывать, даже шутить... Когда сзади гибель вашего
мира, всего, что вы создали. Гибель ваших братьев, вашего народа, всех
эбров. Гибель, о возможности которой вы думали... Вас же должно душить
отчаяние, безмерное горе... Не понимаю...
- Ты не знаешь эбров, пришелец. Мы никогда не оглядываемся. Не смотрим
назад. Нас всегда зовет мир впереди. Пройденная дорога просто перестает
существовать. Прошлого не существует. В наших странствиях мы встречали
цивилизации, которые похожи на кометы. Ты знаешь, что такое кометы?
- Да, наверное, - пробормотал я.
- У кометы крошечная твердая головка и гигантский пыльный хвост. Так и
эти цивилизации: их жалкое настоящее блекло по сравнению с чудовищным
хвостом пришлого. Если они и пытались плестись куда-то, то спиной вперед,
ибо сердце их было в хвосте.
У нас нет хвоста. Мы мчимся вперед, не думая, не жалея о том, что
осталось позади.
- Значит, у вас все-таки нет эмоций.
- Есть, Юрий. Просто наши эмоции не совпадают с вашими, и поэтому тебе
кажется, что мы бесчувственны. Есть у нас чувства, есть.
- Какие же тогда?
- Жгучее нетерпение. Настоящий зуд. Мы сейчас бесплотны. Мой товарищ
Бурри и я. Эбры не могут оставаться неподвижны. Мы должны обрести
материальную форму, мы должны выйти на поверхность, мы должны обследовать
другие места, где мы спрятали сознание остальных эбров. Может быть, кроме
нас, выжили и другие. Мы должны расчистить развалины, построить новые
города. Мы не можем ждать. В твоем мозгу мы видели наших роботов, ты
называешь их неживыми. Они будут служить нам. Они помогут нам построить
еще тысячи и тысячи новых роботов, и эбры снова будут мчаться сквозь толщу
времен, потому что их срок еще не вышел.
- Но вам же нужны материальные тела.
- Да, конечно.
- И как же вы их приобретете? Разве тела ваши могут быть созданы?
- Мы не животные, Юрий. Только низшие существа нуждаются в естественных
телах, только низшие существа размножаются биологическим способом. Мы,
эбры, давно миновали эту стадию. Мы сами создаем себе тела - легкие,
удобные, изменяемые. Нам нужно выйти на поверхность, пусть вначале хотя бы
в телах наших роботов, а потом уже мы создадим все нужное для себя.
- Значит, вам нужны хотя бы два ваших робота?
- Совершенно верно. И ты поможешь нам.
- Они рам нужны здесь или вы можете отправиться к ним?
- Ты точно ухватил суть проблемы. Наше сознание циркулирует в
логических схемах, спрятанных в машинах за этими стенами. Радиус его
воздействия очень ограничен, поэтому-то ты и оказался здесь.
- И труба, по которой я полз...
- Как только ты ухватился за нее, ты привел в действие машины, которые
уже затем рассчитали, как надежнее доставить тебя сюда.
- Неужели я первый, кто...
- Да, Юрий. Трехглазые не просто лишены любознательности. Судя по тому,
что мы видели в твоем мозгу, они даже отказались от индивидуального
самосознания в попытке замереть, остановиться. А может быть, только сковав
друг друга общим сознанием, они затоптали в себе естественную для всего
живого жажду познания. Удивительно, как они еще не дошли до идеи
коллективного самоубийства. Это было бы идеальным средством для надежной
неподвижности, полной неподвижности. Безумцы...
- Это говоришь ты, один из тех, кто уничтожил целую цивилизацию?
- Хороший вопрос, Юрий. Да. С нашей точки зрения, даже гибель целой
цивилизации - ничто по сравнению с добровольной остановкой, с отказом от
движения, с отказом от новых знаний. Если бы ты видел сотни погибших
цивилизаций, как видели мы в наших звездных странствиях, ты бы перестал
воспринимать крушение одной цивилизации как конец Вселенной. Погибла одна
цивилизация, создадим другую. Может быть, лучшую, может быть, худшую, но
другую. Поэтому-то в наших глазах безумцы не мы, а трехглазые. Не случайно
их Семья тут же начала разваливаться от первых же проблесков самосознания.
- Хорошо, вы начнете строить новые города, вас станет много, но что
будет с трехглазыми?
- Часть из них откажется добровольно от третьего глаза. Они опять
станут настоящими эбрами. Остальные исчезнут. Им не будет места в новых
городах.
- Почему? Вы же не уничтожали трехглазых, которые призывали вас
остановиться?
- Нет. Мы и сейчас не будем их уничтожать. Они выродились и без нас.
Разве их Семья, это образование, отказавшееся от познания, движения,
чувств и самосознания, не обрекла сама себя? Останься Семья в своем
противоестественном оцепенении, и они бы вскоре стали бы на четвереньки.
- Не знаю... Мне кажется, ваши проповедники, которые призывали вас
остановиться и осмотреться, были вам нужнее, чей вам кажется.
- Они никому не были нужны, даже себе.
- Вы сами говорили, что меняется все и меняются все. Может быть,
следовало прислушаться к трехглазым...
- Они проповедовали неподвижность, а это гибель.
- Вы и так пришли к гибели.
- Нет. Пока жив хоть один эбр, даже сознание одного эбра, наша
цивилизация не погибла.
- Элиния печальна. Она покрыта руинами, сквозь которые пробивается
чахлая растительность. Развалины всегда грустны.
- Нет, Юрий. Развалины не могут быть грустными. Они сзади. Они не
существуют. Грустен тающий хвост кометы. Печаль только в прошлом, будущее
не может быть печально, ибо оно еще не существует. Мы сами создадим его,
тут же превращая в настоящее.
- И все-таки трехглазые...
- Не думай о них, Юрий. Они в прошлом. Как и развалины. Их нет.
- Но они же живые существа...
- Нет. Их нет. Они в прошлом, которого нет. Они призраки, вроде тех,
которые мы показывали тебе.
- Вы жестоки...
- Мы не жестоки. Мы не думаем о том, чего нет.
- Но они же существуют. Сейчас, в этот момент, они о чем-то думают,
что-то чувствуют, что-то делают.
- Нет, это иллюзия. Раз мы не думаем о них, значит, они не существуют.
- Но это с вашей точки зрения. С их точки зрения, можно сказать то же
самое о вас.
- Нас не интересуют ничьи точки зрения. Мы эбры, и нам достаточна одна
точка зрения - своя. Другие нам не нужны. Мы мчимся вперед сквозь толщу
времени, и разные точки зрения привели бы лишь к тому, что мы потеряли бы
координаты. Мы бы не могли определить, где будущее и в какую сторону
двигаться.
Если у тебя нет больше вопросов, Юрий, иди. Приведи к нам неживых. Мы
будем ждать.
- Как я выберусь отсюда?
- Так же, как попал.
- Опуститься легче, чем подняться.
- Все относительно, пришелец. Бывает и наоборот.
- И все-таки как я...
- Тебя опустила труба.
- Да.
- Она тебя и поднимет. Иди, ибо мы полны нетерпения. Тебе не понять
нетерпения, которое жжет нас. Иди, Юрий, иди. И приведи наших слуг. И
торопись, ибо нас снедает нетерпение.
- А если я...
- Мы могли бы ни о чем не просить тебя. Мы могли бы вторгнуться в твое
сознание - ты уже видел, что мы способны на это, - и твое тело стало бы
моим телом, орудием моего разума. Но мы не хотим растрачивать силы на
борьбу с тобой, когда наши слуги с радостью помогут нам обрести
материальную оболочку. Ты обязательно приведешь сюда неживых, потому что и
в твоем мозгу взойдут семена любви к нам. Торопись, иди.
Наверное, это была уже не просьба, а приказ. Но если я пытался
сопротивляться, когда Арроба заставил меня сесть, то сейчас меня не нужно
было подгонять. Я сделал шаг, второй, почувствовал, как взмыл над полом и
заскользил на невидимой волне.
Мне не пришлось нащупывать мою трубу - она теперь слегка светилась. Она
походила на петлю качелей. Хотелось стать на нее. Но если она начнет
выпрямляться, мне не за что будет держаться. Попробуем опять позу лемура.
Я уцепился за петлю руками и ногами. Высоко над головой в неровной
рамке сияли оранжевые облака. Они казались гораздо более реальными, чем
то, что я только что слышал и испытал в подземелье.
Плавно и бесшумно труба начала распрямляться, поднимая меня к
поверхности. Я потерял всякое ощущение времени внизу. Может быть, я пробыл
там и день, и два, и три.
Труба стала ровной, и двуногий лемур Юрий Шухмин пополз по плите, с
которой началась моя подземная одиссея. Не слишком это было торжественное
возвращение после контакта с разрушителями Элинии - я полз ногами вперед,
лицом кверху, зажмурив глаза от ярких облаков. Но все равно - возвращение.
И я был благодарен Арробе.
3
Около моего домика меня окликнул Верткий:
- Где ты был весь день, Юуран? Мы начали беспокоиться.
- Так, бродил по развалинам. У вас все в порядке?
- Да. Все спокойно. Корров никто больше не замечал.
- Хорошо, Верткий. Я устал, хочется отдохнуть.
- Прости, Юуран, я хотел спросить тебя, что ты сделал с убийцей?
- С убийцей?
- С этим корром, которого мы схватили ночью.
- А... Я не сразу сообразил, кого ты имеешь в виду. Это Варда.
- Где он?
- Я отпустил его, брат Верткий.
- Отпустил? Убийцу? Почему? Его нужно было убить.
- Он, конечно, виноват. Но его обманули. Он был лишь орудием неживых.
- Он убийца.
- Да, - вздохнул я, - я не спорю. Но его и других корров действительно
обманули неживые.
- В чем?
- Это долгая история, брат Верткий. Я очень устал, но когда я отдохну,
я обязательно расскажу тебе все, что знаю.
Верткий пристально посмотрел на меня. Мне показалось, что он не верит
мне.
- Хорошо, Юуран. Я приду.
Я поел и растянулся на своем ложе. Нужно было хоть как-то разобраться в
хаосе, что царил у меня в голове. Все перемешалось в ней: эллы, корры,
неживые, а теперь еще и неугомонные эбры. И земные образы, растревоженные
непрошеной инспекцией моей памяти, то и дело всплывали на поверхность
сознания. Мне казалось, что стоит закрыть глаза, как сон тут же явится на
помощь. Но сна не было. Он наверняка отшатнулся в испуге от гудения в моей
голове и горы неразобранных фактов.
Что делать? Надо было начинать прибираться.
Итак, я познакомился еще с одними обитателями Элинии. Пока они, правда,
существуют как бы в проекте, и их будущее в моих руках. Потому что только
я знаю, где пульсирует сознание Арробы и его товарища, только я знаю, что
им нужны неживые. И только я могу попытаться воссоединить роботов с их
пока еще бесплотными хозяевами.
Другими словами, будущее эллов, неживых, эбров, да и корров в моих
руках. Ах, не хотелось мне взваливать на себя такую ношу. Никогда не
стремился я ничего ни за кого решать, и порой я даже видел, тайное
осуждение в глазах моих пуделей: ну разве это настоящий хозяин? Вытянул бы
нас разок ремнем, мы бы его еще больше уважать стали.
И уж подавно не думал, что обезумевшие обстоятельства взвалят мне на
плечи судьбы целой планеты. Да, уважаемый Юрий Александрович, пусть
небольшой, но настоящей планеты. И ведь не сбросить с себя груз. Это ведь
не штанга, из-под которой всегда можно выскользнуть и которая с тяжким
стуком упадет на помост.
И даже бездействие мое тоже было бы действием. И еще каким! Эбры не
встретились бы с неживыми, не получили тел, не стали бы опять повелителями
Элинии, не погнали бы опять аллюром ее историю к очередной катастрофе.
Имею ли я на это моральное право? Не знаю.
Имею ли я моральное право оставить два существа, два сознания,
замурованными в некие машины? Другими словами, имею ли я моральное право,
найдя джинна, оставить его в бутылке? Не знаю. И джинна жалко - попробуй
посиди в такой скрюченной позе век-другой, и тех, кому от него достанется,
тоже жалко.
Да, эбры привели Элинию к катастрофе, но имею ли я моральное право
судить их? И выносить приговор, оставляя их сознание на пожизненное
заключение в логических цепях машины. Не знаю.
Я ухмыльнулся невесело. Похоже было, что опять я начал словесную
эквилибристику. В цирке я всегда с завистью смотрел на жонглеров. Их
искусство подбрасывать в воздух и ловить множество предметов казалось мне
непостижимым. Я пробовал делать это двумя мячиками, но они тут же падали
на пол, и я с отвращением пинал их ногами. Это их упрямство, нежелание
помочь мне заставляло меня чувствовать себя неуклюжим растяпой. Зато в
словесном жонгляже я уникален. Я подбрасываю одновременно с дюжину разных
мыслей и не даю им упасть. Пока они мелькают над головой, мне хорошо -
ничего не надо решать.
Но наплывала уже откуда-то уверенность, что решение уравнения может
оказаться проще, чем казалось. А шла эта уверенность от того, что эбры мне
нравились.
Стой, дурак, крикнул я себе мысленно. Тебя же честно предупредили там,
в подвале, что заставят тебя полюбить бесплотных духов, говоривших с
тобой. За что ты должен любить этих безумных повелителей Элинии? За
сверхъестественную самоуверенность? За абсолютное равнодушие к чужим
судьбам?
Но ведь и себя, себя они тоже не жалеют, эти отчаянные ребята. Ведь
есть, есть что-то подкупающее в их бесшабашной удали.
Нет, удаль за свой счет - пожалуйста. За счет других - это уже не
удаль, а преступление.
И все-таки, и все-таки чем-то ведь они симпатичны, эти лихие упрямцы,
стремящиеся только вперед и не хотящие даже вспоминать катастрофу,
практически уничтожившую их мир.
Итак, новая задача, Юрочка: попробуй определить, свободна ли твоя
симпатия к ним, или она насильно всунута тебе в голову. Действительно ли
они нравятся тебе, или ты похож на фаршированного гуся, который думает,
что начинка в нем - плод его любви к начинке.
В этот момент в двери показался Варда. Вид у него был измученный, глаза
ввалились, шерсть всклокочена, но никогда я не испытывал такого
облегчения, как в то мгновение, когда он просунул длинную шею в щель
двери. И за него, и за себя.
Я вскочил с ложа и бросился к корру:
- Варда! Как хорошо, что ты пришел.
- Я бежал все время, не останавливаясь.
- Отдохни сначала, потом расскажешь. Отдышись.
- Нет, я не могу отдыхать. Я должен быстрее тебе рассказать. Ты был
прав, Юуран...
- Подожди, как тебе удалось проскользнуть ко мне? Тебя кто-нибудь
видел? Ведь только начинает смеркаться.
- Нет. Я подкрался к крайним стенам, улучил момент, когда никого не
было видно, и прокрался к тебе. Можно я начну рассказывать?
- Конечно, брат Варда.
- Тогда слушай. Я прибежал к Шестому. Так ты называешь неживого,
который нашел источник. Я верил тебе, Юуран, но все-таки я хотел сам
убедиться. Где-то все-таки оставалось во мне крохотное сомненьице: а вдруг
пришелец ошибается? А вдруг все это его фантазия? Вдруг неживые
действительно учат нас добру? Я прибежал к Шестому и сказал:
- Учитель, - корры всегда так обращаются к неживым, - учитель, я
торопился к тебе, чтобы рассказать тебе. Я убил двух эллов, и все среди
Зеркальных стен посходили с ума. Все обвиняют в убийствах друг друга,
Семья распадается, здесь и там начинаются драки. Раньше среди Зеркальных
стен было всегда тихо, как бывает тихо по утрам, когда убегает ночной
ветер. А теперь там постоянные крики.
- Хорошо, - медленно кивнул Шестой. Было уже поздно, и неживые
двигались с трудом. - Хорошо, что ты несешь эллам добро, освобождая их от
рабства Семьи.
- Это не все, учитель, - торопливо продолжал я. - Я случайно подслушал
разговор. Два элла говорили о Больших развалинах...
- Ну и что ты слышал? - быстро спросил Шестой.
- Они говорили, что с тех пор, как получили имя, им стало интересно
бывать там.
- Почему? Они не говорили, почему? - Мне показалось, что будь Шестой
только что обновлен после источника, он бы схватил меня от нетерпения
щупальцами и тряс бы, чтобы побыстрее вытрясти из меня все, что я знаю.
- Говорили. Они говорили, что развалины стали совсем легкими. Один из
них рассказал, что видел дыру, в которую вообще нельзя опуститься.
- Он так и сказал? - прошептал Шестой.
- Да, так и сказал. - Я увидел, что отделять слова от смысла легко, и
тени пустых слов сами выскальзывали из меня. - Да, так он и сказал. Он еще
добавил, что несколько раз пробовал опуститься вниз, но что-то не пускало
его. В нем сразу же не оставалось тяжести, как будто он был готов
взлететь. Он еще рассказал, что один раз сделал неосторожный шаг, и взмыл
в воздух, и опустился в яму, но она удержала его и не пустила вниз, и
после этого он чувствовал себя как-то странно, легко...
- И ты знаешь, где эти развалины? - в волнении спросил Шестой.
- Конечно, учитель. Я много раз видел их.
- Ты должен сам проверить, правду ли говорил элл.
- Обязательно, учитель. Я уверен, это правда. Эллы не лгут, они не
умеют расщеплять слова, но я все равно проверю сам. А потом и вы сможете
посмотреть сами.
- Это далеко, Варда, нам не докатиться туда.
- Ничего, учитель. Мы донесем вас.
- Спасибо. Ты не представляешь, как сладостны твои слова.
Я повернулся, чтобы идти, но Шестой сказал:
- Варда...
- Да, учитель?
- Я хотел попросить тебя...
- Да, учитель?
Неживой, казалось, колебался. Наконец он пробормотал:
- Не нужно тебе больше заходить за Зеркальные стены...
- Почему?
- Эллы могут наброситься на тебя...
- Конечно. Они и сегодня едва не схватили меня.
- Правда?
- Да, я еле вырвался от них.
Неживой издал тихий стон:
- Глупые твари, жестокие твари... Они бы растерзали тебя.
- Да, они полны гнева и ненависти.
- И ты бы остался возле Стен и не пришел сюда с благой вестью... Прошу
тебя, Варда, пусть другие несут эллам добро, а ты береги себя. Мы
обязательно должны исследовать с тобой этот источник.
Я вышел от Шестого полный печали и ненависти. Теперь сомнений не
оставалось. Неживые обманывали нас. Ты был прав.
Я пришел в наш дом. Это даже не дом, а загон, стены которого защищают
нас от ночного ветра. Там был Курха и еще несколько корров. Я сказал:
- Корры, мы глупы. Нас обманывают. Нас используют в корыстных планах. А
мы бегаем, пыжась от гордости.
Наверное, мне не следовало так сразу бросаться в бой. Наверное, нужно
было быть хитрее, но я был переполнен негодования.
- Что с тобой, Варда? - спросил Курха, и в голосе его звучала тревога.
- Ты сошел с ума! - прошипел корр по, имени Раху.
- Ляг, отдохни, - попросил Курха. - Ты скорее всего бежал от эллов не
останавливаясь. Бывает, от усталости слова путаются в голове, и выбираешь
не те, что нужно.
- Нет, корры, - продолжал я, чувствуя, как меня распирает злоба на
себя, на остальных доверчивых корров и больше всего на хитрых неживых. -
Нет, корры, к несчастью, я не сошел с ума, я не путаюсь в словах, как
новорожденный детеныш путается в траве. Мы обмануты. Мы думали, что нас
учат долгу и добру, а на самом деле нами пользовались для своекорыстных
целей.
- Варда, что ты говоришь? - прошептал Курха.
- Да, корры, он сошел с ума, - вздохнул Раху. - Бедный Варда, он всегда
так старался понять учение неживых, так старался делать добро...
- Да не добро я нес, а зло! - крикнул я.
- Успокойся, брат, - ласково сказал Курха. - Ляг, положи голову на
грудь мне, я прикоснусь к тебе, чтобы разделить твою боль. Разделенная
боль всегда меньше.
- Не меня жалейте, глупые твари, себя надо жалеть! Таких глупых, таких
доверчивых, таких невежественных!
- Тш-ш, - взмолился Курха. - Тебя могут услышать. Мы-то знаем, что это
усталость спутала твои слова, что в душе ты предан долгу и с радостью
несешь добро трехглазым, но неживые могут обидеться...
Я почувствовал, что ярость моя меняет направление, как меняет под утро
направление ветер перед тем, как затихнуть. Она обратилась против моих
тупых и самодовольных товарищей, которые отмахивались от моих слов, как от
назойливых мошек. Они не только не знали правду, они ее и видеть-то в
глаза не хотели.
- Братья, - я заставил себя произнести это слово, а не назвать их
скотами. - Братья, наберитесь терпения, выслушайте меня. Я сам знаю, как
больно расставаться с привычными представлениями. Как будто кто-то
вырывает у нас из-под носа пищу, а мы, корры, не любим этого. Даже
детенышам своим мы не позволяем утаскивать у нас из-под носа вкусный
корень. Я ведь тоже корр, братья, я такой же, как вы. У меня четыре таких
же ноги, две руки, такие же два глаза, такая же шерсть. И я готов был
броситься на пришельца и разорвать его, когда он открыл мне глаза на
правду. Правда эта была отвратительна, уродлива, и от нее внутри
образовался сосущий холод. А то, чему нас научили неживые, прекрасно.
Слова учителей греют нутро и помогают нам гордиться собой.
- Ты говоришь красиво, - усмехнулся Раху, - но ты так и не объяснил, на
что же тебе открыл глаза пришелец. Если, конечно, он действительно открыл
их...
- Ты хочешь сказать, что я могу солгать? - спросил я. - Своим братьям?
Расщепить слова и смысл?
- Я ничего не хочу сказать, - Раху зевнул и почесал ухо с видом
величайшего равнодушия. - Это ты все время пытаешься...
- Обожди, брат Раху, - взмолился Курха, - не ссорьтесь. Ты же видишь,
Варда устал, он взволнован, что-то тревожит его. Пусть слова его смущают,
пусть они пугают, но мы же братья. Мы корры. Мы одно племя. Мы вышли из
леса и научились смыслу жизни не для того, чтобы отворачиваться друг от
друга. Так, брат Раху?
- Так, брат Курха, так. Я и не хочу ссориться. Я не животное, чтобы
бросаться в ярости на брата. Ты прав, мы не должны забывать слова учителей
о долге и добре.
- Ну вот и хорошо, - вздохнул Курха. - Видишь, брат Варда, он не
сердится на тебя. Ляг, положи голову на меня. Твое тело отдохнет, и
разбежавшиеся слова соберутся вместе.
Передо мной была стена. Они инстинктивно защищались от правды.
Защищались любым способом, даже добротой и участием. На мгновение
мелькнула мысль: может, они правы? Может, все будет идти как раньше? Мысль
манила. Прими меня, просила она, и не надо будет снова и снова бросаться
на защитный частокол братьев корров, не надо будет полниться яростью и
презрением. Не надо, пусть все будет по-старому.
Я вспомнил, как прекрасна и покойна была жизнь, когда не было во мне
никаких сомнений. Я и представить себе не мог, что слова могут идти в одну
сторону, а тень их - в другую. Все было ясно. Все имело свое место.
Учителя - добрые, мудрые и учат нас добру и долгу. Мы, корры, благодарны
им за то, что они ведут нас по тропе мудрости. Трехглазые ждут нашей
помощи.
Тот ясный мир был прекрасен своей четкостью и простотой, а новый нес
смятение и боль. Вернись, прошептало прошлое, вернись, пока не поздно...
Но я не мог принять соблазнительницу. Она была лжива, - а я уже был
отравлен правдой.
- Братья, - сказал я, - единственное, о чем я прошу вас, выслушайте
меня. Я принес вам правду, которую мне открыл Юуран. Выслушайте меня, а
потом поступайте, как знаете.
- Юуран пришелец, - сказал Хиал, который молчал до сих пор. - Он добр,
но он пришелец. Он не может понимать так, как понимаем мы. Вспомните,
корры, как тяжело было нам вначале понять то, чему учили нас неживые. Их
слова казались нам смешными. Добро? Что это такое? Его можно съесть?
Становится от него в животе хорошо? Нет, Варда, нельзя забывать, что Юуран
пришел из другого мира.
- Ты прав. Но я сам проверил. Я был бы рад, если он ошибался. Он не
ошибался. Неживые предали нас. Они с самого начала обманывали нас...
- Мне трудно слушать тебя, брат Варда, - сказал Раху, и голос его
звучал печально. - Я стараюсь понять тебя, но это невозможно. Как могут
обманывать учителя, которые открыли нам глаза на высший смысл жизни, на
добро, которые дали нам гордость, которые сделали из нас, полуживотных,
мыслящих существ, гордых своим новым самосознанием.
- Нет, никакого добра и никакого смысла нет в словах учителей...
- Варда! - крикнул Курха. - Умоляю тебя, опомнись!
- Наоборот, в их словах корыстное зло.
- Варда, - прошептал Хиал, - мы стараемся быть терпеливы, но всему есть
предел.
- Неживые глубоко безразличны к эллам. Им нужны не эллы, а источник в
их развалинах, сильный источник, который дает эллам силы летать. Они хотят
разрушить Семью, чтобы эллы не смогли помешать им присвоить этот источник.
Вы знаете, как нужен источник для неживых. Без него они гаснут.
- Хватит, - сказал Раху. - Твои речи безумны. Ты смущаешь наш покой.
- Не надо, брат Варда, - жалобно просил Курха. - То, что ты говоришь,
страшно.
- Да, братья, страшно. Но еще страшнее убивать невинных эллов, думая,
что делаешь добро. Не случайно ты, Курха, так и не мог перебороть свои
инстинкты и поднять камень на трехглазого. Твои инстинкты оказались умнее
и добрее, чем твой обманутый разум.
- Нет, - тяжко вздохнул Курха, - ты неправ. Я действительно не мог
заставить себя делать так, как говорили наши учителя, но только потому,
что я слаб и нерешителен... Ты и представить себе не можешь, как я мучаюсь
из-за своей никчемности.
- Достаточно! - рявкнул Раху. - Или замолчи, или...
- Что, брат Раху? - спросил я насмешливо. - Что "или"? Или ты тоже
попытаешься принести мне добро при помощи острого и тяжелого камня?
- Это ты у нас мастак по части камней, - ответил Раху. - Мы ведь не
убивали. Ты у нас удостоился такой чести. Это почему-то тебе учителя
первому доверили убивать трехглазых ради них же самих. Не нам, а тебе. Ты
лучше расскажи, как ты этого добился. И, видно, лишился от гордости
разума.
- Да можете вы понять что-нибудь своими маленькими, жалкими мозгами? -
крикнул я. - Или в них уже ничего не может проникнуть? Всунули туда
неживые свою ложь, и она заняла ваши головы целиком. Так что больше ни для
чего другого места уже не осталось. Вы не разумные существа, корры. Вы
просто орудия в руках немощных неживых. Вы и сами неживые. Хуже неживых,
те хоть катятся туда, куда хотят. А вы бежите, куда вас посылают.
- Ты не корр, - крикнул Хиал. - Ты сошел с ума. Держите его, братья,
пока он не кинулся на нас, как дикий зверь, и не разорвал нас.
Хиал бросился на меня. Я не ожидал нападения. Он сшиб меня на землю и
навалился на меня. За ним последовал и Раху. Его бок придавил мое лицо.
Шерсть лезла в рот и нос, я не мог дышать. Я пытался столкнуть с лица
груз, но Раху вцепился в меня руками. Я начал задыхаться. Грудь дергалась,
в глазах плыли багровые облака.
- Братья, - умолял Курха, - братья, не надо так...
- Хиал, - крикнул Раху, - я держу его. Беги к неживым и расскажи, что
случилось с Вардой. Мы не звери, чтобы так вот убить его, пусть научат,
что с ним делать. Учителя мудры, они научат нас.
- Ты забыл, что уже темно, неживые недвижимы. Они даже выслушать как
следует не смогут. Подождем до утра, когда они побывают в источнике.
- Ты прав. Этот безумец совсем сбил меня с, толку. Но он же опасен. Что
делать?
- Свяжем ему руки и ноги.
- Правильно.
Я уже плохо понимал их слова. Сознание уплывало клочьями, как туман на
ветру. Связать... Кого-то они хотят связать... Ах, да - это меня...
Быстрее бы, быстрее, пока я не задохнулся и не прошел остаток пути под
тяжким и жарким боком корра. Скорее. Инстинктивно я сжал зубы и укусил
Раху. Тот дернулся, и я успел вздохнуть.
- Ух, - рявкнул Раху и ударил меня рукой по голове. - Он укусил меня,
этот правдолюбец. Открывал нам глаза, правду, видите ли, он нам принес, а
сам впивается клыками. Не правду он принес, а дикость и злобу...
Мне было все равно, что он говорил. Я пил драгоценный воздух маленькими
глотками, и воздух был сладостен.
Они связали меня. Было уже совсем темно. Я лежал на боку, слушал
посвист ночного ветра, шорох раскачивающихся веток, ровное дыхание спящих
корров. Они спали крепко, как спят, когда выполнен долг. У них была чистая
совесть. Они связали брата, принесшего им правду, и были счастливы. Не
правда им была нужна, а ложь. С ней удобнее. Прав ты был, пришелец, прав.
Я не понимал, как это можно не принять правду, а теперь я видел, как
поворачиваются к ней спиной, лишь бы было спокойнее. Больше ни о чем я не
думал. Не мог думать. Не хотел думать. Мне хотелось быстрее пройти конец,
пути. Мне не было жалко навсегда расстаться с оранжевыми облаками и
свистом ночного ветра, со струящейся под тобой дорогой, когда ты мчишься,
стелясь над ней. Мир оказался слишком сложен. Я не мог в нем разобраться.
Мы слишком рано вышли из леса. В лесу все было просто. Набить живот и
опорожнить его. Набить и опорожнить. Просто и прекрасно. Мы были частью
леса, частью оранжевых облаков, частью ветра и частью развалин. Не было ни
смысла жизни, ни идеи добра. Они не были нужны ни для того, чтобы набить
живот, ни для того, чтобы его опорожнить.
Я догадывался, что сделают со мной неживые. Я был для них опасен. Моя
правда могла помешать их лжи. Они убьют меня. И будут говорить коррам, что
это добро, что так мне будет лучше, что они бы рады оставить меня в живых,
но моя смерть нужна для общего блага, и даже для меня она тоже нужна.
Может быть, они и правы.
Я задремал, и во сне мы бежали вместе с тобой, Юуран, свободные, легкие
и веселые. Мы бежали и иногда поднимались в воздух, как это делают эллы у
своих стен. Лететь было страшно, но весело, и мы оба смеялись над своим
страхом. Ты что-то говорил мне и показывал на мои ноги пальцем, но я
почему-то боялся посмотреть вниз, а потом все-таки посмотрел и увидел, что
с ног моих свисают веревки. Сейчас какая-нибудь из них зацепится за кусты,
и я рухну на землю. И действительно, веревка зацепилась за что-то, дернула
ногу.
- Тш-ш, - еле слышно прошептал голос в самое ухо. И я не сразу понял,
что это Курха, что я проснулся, что это не сон, что Курха осторожно
дергает за веревки, развязывая меня.
- Тш-ш, - снова прошептал Курха. - Еще одни путы... Все, брат мой
Варда. Беги отсюда.
- А ты? - тихонько спросил я.
- Не знаю...
- Они поймут, что это ты освободил меня.
- Пусть. Мне все равно.
- Пойдем со мной.
- Не могу.
- Почему, Курха, почему?
- Я не знаю. Меня гнетет печаль.
- Пойдем, Курха. Ты добр и смел. Ты оказался лучше нас всех. Ты не мог
заставить себя убивать. Пойдем, Курха, ты нужен мне. Мы будем вместе
бороться против неживых.
- Нет, брат Варда. Нет у меня ни сил, ни воли, ни желаний. Я пустой,
Варда, у меня осталась только печаль. Иди, милый брат, иди, пока они не
проснулись.
Я тихонечко встал, прислушиваясь к дыханию спящих корров. Я обнял Курху
за шею, как это делал ты со мной, Юуран, и ушел. Я бежал в темноте,
спотыкался, падал и снова бежал. Потом я весь день скрывался в развалинах
у стен и ждал, пока смогу проскользнуть к тебе. Я рассказал, Юуран.
Прости, что мой рассказ был так длинен. Я должен был поделиться с
кем-нибудь словами, что распирали меня. Я мог это сделать только с тобой.
- Спасибо, Варда. - Я провел рукой по его шее, и он прижался к ней. -
Ты начал расплачиваться. За все заблуждения, в которых не виноват.
- Но что же теперь делать? - прошептал Варда. - У меня не осталось
ничего...
- Ты ошибаешься, корр. У тебя осталась правда, ощущение честно
выполненного долга.
- Опять долг, - перебил меня Варда. - Я не хочу больше никаких долгов.
- Это тебе кажется, Варда.
- Может быть.
- И не печалься. Борьба только начинается, и ты нужен мне. У меня
постепенно рождается план. Пока я тебе еще не стану его рассказывать.
- Ты не доверяешь мне?
- Я тебе доверяю. Просто план еще не созрел, мне нужно додумать его...
Дверь распахнулась, и появился Верткий. Он молча уставился на нас.
- Верткий, - сказал я. - Это Варда.
- Я вижу. Это убийца.
- Не торопись, я объясню тебе.
- Теперь я понимаю, почему ты так торопился к себе. Тебе не терпелось
побыстрее увидеть убийцу эллов. Да, прав, наверное, элл, которому ты дал
имя Узкоглазый. Он говорил: ты, Верткий, не забывай, что у твоего Юурана
два глаза.
- А что это значит? - спросил я. Мне действительно интересно было, что
имел в виду Узкоглазый, и к тому же я хотел как-то разрядить напряжение.
- Два глаза - это два глаза, а три - три.
- Я не совсем...
- Только у эллов три глаза, и эллы видят третьим глазом то, что не
видят двухглазые.
- И что же ты видишь, брат Верткий?
- Я вижу, что никому нельзя доверять. Ни Семье, члены которой все еще
остаются тупыми мычащими, ни коррам, которые подстерегают нас по ночам с
камнями в руках, ни даже тебе, который прячет у себя убийцу. А может, ты и
не прячешь. Может, вы вместе прикидываете, кому следующему проломить
голову. Так, Юуран?
В бедняге даже не было ни злобы, ни ненависти. Обманутое и преданное
доверие. Так он думал, мой пылкий, яростный и беззащитный Верткий.
- Прости, - вдруг сказал Варда и низко нагнул шею. - Я принес вам зло и
скорблю теперь вместе с вами. Я не могу оправдаться, но я был обманут.
- Ты был обманут? Ты?
- Да, Верткий, Он был обманут, - сказал я. - Наберись терпения и
выслушай, что произошло.
4
В конце концов мы убедили Верткого, что неживые действительно обманули
доверчивых корров. Он пришел в величайшее возбуждение, он вскакивал,
порывался тут же бежать к ним, чтобы вырвать их щупальца, кричал,
размахивал руками.
Я еле уговорил его оставаться пока на месте. В своем воображении я уже
видел вариант Варфоломеевской ночи на Элинии: огромная толпа возбужденных
и гневных эллов набрасывается на роботов. И хотя, строго говоря, неживые
лучшей участи не заслужили, меньше всего мне хотелось разжигать здесь
войну.
Верткий ушел, а Варда заснул, вытянувшись на полу. Я смотрел на спящего
кентавра и думал об эбрах, о законсервированном сознании двух давно
погибших существ, которое мне довелось извлечь, случайно попав в
подземелье. А сейчас они снова в машинной спячке, в электронных или
каких-то иных, неведомых мне консервах. Я представил себе, что они должны
были чувствовать, когда отправляли меня на поверхность, когда их сознание
угасало, и они умирали в очередной раз с надеждой на очередное
воскрешение. А жизнь их или смерть были в моих руках. Они сами доверили
свою судьбу мне.
Доверили... А был ли у них другой выбор? Да, они могли оставить меня в
подземелье, и через несколько дней там было бы три трупа, два бесплотных и
один вполне материальный. Да, так, Юрий Александрович, ехидно возразил я
себе, но тут же услышал в ответ: у эбров был еще один вариант. Они могли
вторгнуться в мой мозг и остаться там. Технически они на это способны. И
все же они не сделали этого. Да, они копались в моей бедной голове,
перерыли все ее содержимое во время обыска, но ведь ушли, не остались в
ней. Верно. Но вряд ли можно приписать это их благородству. Что может
значить для них судьба одного чужестранца, когда они, не моргнув глазом,
погубили целую цивилизацию. О каком благородстве и деликатности можно
говорить, когда они с лихостью рубак неслись вперед, меньше всего думая о
жертвах их стремительной и безумной скачки.
Да, так, все так. И все же, все же не мог я забыть о всполохах света за
прозрачными стенами под развалинами. Не мог оставить два разумных существа
в их машинных западнях.
Стоп. Подумай. Будь честен с собой. Тебе это удавалось не слишком
часто, но сейчас не время играть с собой в жмурки. От твоих жмурок зависит
судьба планеты. Не больше и не меньше. И даже пыжиться от важности мне не
хотелось. Потому что сквозь неубедительный спор с самим собой постепенно
пробивалось осознание того, что эбры свое дело сделали - я любил их.
И как только я понял это с пугающей ясностью, все мое существо
возмутилось и восстало. Я забился, как пойманный в капкан зверь. Как, как
мог я любить этих гуннов, разрушителей? Как мог я вообще любить кого-то по
приказу? В этом было нечто глубоко оскорбительное для свободного человека.
Что могло у меня быть общего с этими всемогущими варварами, с детской
легкостью разрушившими все на своей планете и самих себя? Даже корры, эти
нелепые меховые кентавры, все еще полуживотные, были в тысячу раз ближе
мне. По крайней мере они могут сострадать.
Я не мог, не должен был испытывать никакой симпатии к эбрам. Вся этика
нашей земной цивилизации восставала против такой противоестественной
симпатии. Хватало в нашей нелегкой истории и своих разрушителей, по пути к
новым завоеваниям лихо топтавших копытами коней города, государства,
детей, женщин и стариков.
Все было так. И не так. Потому что семена, заложенные в мою голову,
прорастали сейчас противоестественным и отвратительным цветком любви к
эбрам.
Я физически ощущал теперь инородное тело в мозгу, которое отравляло
его, раздваивало, натравляло полушарие на полушарие.
И качели, настоящие качели я ощущал в себе, взмахами которых я не мог
управлять. Вот они взмыли в другую сторону, и душа вспыхнула невероятным
восхищением. Да, всадники, да, лихие, да, топтали копытами, но ведь прежде
всего себя... Ни городов своих, ни самих себя не пощадили, хотя
предупреждали их о грядущей катастрофе, и сами они видели безошибочные
знамения ее приближения. С презрительной усмешкой, даже не оглянувшись,
пришпоривали они коней и мчались вперед, пусть к гибели, но только вперед.
Все вокруг сливалось в яркие полосы, проплывавшие мимо. Будущее неслось на
них, испуганно раздваивалось и покорно обтекало, исчезая позади. Мелькали
века, чужие миры, свои города и тоже исчезали в "черной дыре" прошлого.
Вот они, "черные дыры", так долго волнующие наших земных астрономов.
"Черные дыры" - это прошлое, втягивающее в себя то, что было, есть и
будет.
И мчались, мчались эбры, смеясь на самом краю этих бездонных "черных
дыр". И видение это было прекрасно, что бы я ни говорил себе. Я мог
упираться ногами в край обрыва, но оползень нес меня вниз, к эбрам...
Новый взмах маятника - и я испускал стон от этого позорного
эмоционального рабства. Пусть они всесильны, пусть они что-то сделали с
моей головой, но все равно не должен я пускать слюни от
противоестественной любви. Если я претендую на звание мало-мальски
мыслящего существа, я просто не имею права сдавать свои мозги и сердце с
такой легкостью в аренду первому же нанимателю. Я обязан, я должен быть
хозяином своих чувств.
Маятник на излете очередного взмаха - и аргументы мои в тягостном споре
начинают менять знак. Ты не прав. Любовь - не формула. Влюбляются не по
законам логики и не с сантиметром и весами в руках. Любовь изначально
иррациональна. Тысячи книг описывают, как мужчины и женщины влюблялись
друг в друга, даже видя множество недостатков. Любовь вообще многообразна,
и можно, наверное, было бы составить толстенный словарь сравнений любви.
Ее сравнивали с цветком и рыкающим зверем, с утренней зарей и тяжким
бременем, с полетом и картошкой, которую нельзя выкинуть в окно.
Я во всяком случае не мог. Да, я пытался изринуть из себя привязанность
к эбрам, но похоже было, что чем яростнее я дергал за стебли унизительных
сорняков в мозгу, тем глубже пускали они корни.
Да, были они не похожи на меня, на нас, но все равно душа сладостно
замирала в восхищении, и хотелось склониться перед бесстрашными искорками
разума, что циркулировали в подземной машине. И томительно хотелось
служить им, помочь обрести материальную форму.
Маятник менял в очередной раз направление, и в очередной раз менялось
положение на борцовском ковре. Теперь наверху оказался здравый смысл. Он
придавил коленом позорную влюбленность и ехидно крикнул: мало тебе
стремления выпустить джинна из бутылки, ты еще должен делать это с
любовью. Ты не просто слуга, ты хуже. Просто слуга служит за деньги, а ты
служишь из-за любви. Ты дважды слуга, слуга в квадрате.
От этих споров, возни в мозгу, от этих качелей у меня болела голова, я
испытывал болезненное недовольство собой. Хаос в чувствах, спорах и
намерениях был мучителен.
И среди всего этого беспорядка подбиралось к моему разуму новое
прозрение: я понимал, что схватка, в сущности, уже проиграна. Эбры знали
свое дело. Наверное, они легко могли бы лишить меня возможности рассуждать
и бороться с собой. Взяли бы мои мозги, брезгливо потрясли, чтобы
освободить их от последних сомнений, начинили бы их одной только любовью к
господам, и я тут же помчался бы к неживым, лишь бы побыстрее услужить
повелителям. Но они этого не сделали, потому что и того, что они всунули
мне под извилины, хватало. Хватало, чтобы отправить меня к неживым.
Я знал, что пойду к ним. И хотя эта уверенность делала меня глубоко
несчастным, я не мог сопротивляться. Сила, которая послала меня служить
эбрам, была вне моего контроля. Я мог сколько угодно науськивать одно
полушарие моего бедного мозга на другое, но победить себя я не мог. Нет,
не себя, с собой я бы справился. Я не мог победить эбров. Пусть они
безумны, но они стоят на другой ступени развития. Пусть эмоционально они
дикари, но эти дикари давно странствуют по Вселенной, они пытались
приручить силы притяжения, их роботы превосходят все, о чем мы мечтаем на
Земле, они легко переносят свое сознание в машину и из машины, меняют
форму своих тел.
Я просто не мог сопротивляться. Лучник может быть сколь угодно храбр,
но его стрелы не могут даже поцарапать броню танка.
Я еле дождался утра. Я торопил облака, усилием воли пытался побыстрее
налить их дневным оранжевым блеском.
Нужно было предупредить Первенца, Верткого и других эллов, что я иду к
неживым. Нужно было предупредить Варду. Но я не мог объяснить им. У меня
не хватило бы слов. А если бы я и наскреб их, они никогда не поняли бы
силы, которая гнала меня. Я ведь и сам не понимал ее.
Я разбудил Варду и приказал ему никуда не уходить и передать Верткому,
что я скоро вернусь.
Корр посмотрел на меня сонными круглыми глазами и спросил:
- Куда ты идешь?
- Ну, так... На развалины. Да, на Большие развалины.
- Зачем?
- Ты что, допрашиваешь меня?
- Я не допрашиваю тебя. Я спросил тебя, а ты отводить глаза.
- Я... видишь ли... Как бы тебе объяснить, брат Варда... Боюсь, что все
равно не смогу это сделать.
- Я не хочу оставаться здесь. Я хочу пойти с тобой.
Я вздохнул. Неправильность того, что я собирался сделать, чувствовалась
хотя бы в том, что я должен был скрывать ото всех свои планы.
- Это невозможно.
- Почему я не могу пойти с тобой на развалины? Корры умеют лазать по
развалинам. Я смогу помочь тебе.
- Спасибо, но... Видишь ли, брат Варда, бывают минуты, когда хочется
побыть одному. Мне нужно подумать как следует, и я не хочу, чтобы меня
отвлекали.
- Я не буду тебя отвлекать. Я буду бежать на расстояние. Ты даже не
заметишь меня.
- Нет, брат Варда, не нужно.
Корр встал и печально посмотрел мне в глаза.
- Юуран, ты научил меня сомневаться, цельные ли слова я слышу, или это
потрескивает пустая шелуха. Не обижайся на меня, но мне кажется, твои
слова идут в одну сторону, а правда - в другую. А ведь это ты говорил мне,
что не нужно бояться правды.
Я набрал полную грудь воздуха и прыгнул с обрыва:
- Ты прав, брат Варда. Я действительно обманывал тебя, но не потому,
что мне этого хотелось. Просто все слишком сложно...
- Ты странное существо, Юуран. Ты учишь меня стремиться к правде, но
как я могу искать ее, если она такая многоликая, такая же, как обман.
Может ли быть столько правд? А может, они и не так уж отличаются - ложь и
правда?
- Я иду к неживым.
- Ты? К неживым? Ты понимаешь, что они сделают с тобой? Ведь корры, что
с ними, наверняка рассказали неживым, что это ты открыл мне глаза на их
планы. Ты опять обманываешь меня, и мне грустно.
- Нет, брат Варда. Нет, мой дорогой, доверчивый друг, я не обманываю
тебя. Я иду к неживым.
- Они убьют тебя. Они и корры, что служат им. И Раху, и Хиал, да и
Курха... Бедный Курха... Я не знаю, зачем ты идешь, но я не могу пустить
тебя.
- Они не тронут меня.
- Ты опять прячешь правду за спину и подсовываешь мне ложь.
Я начал отчаиваться:
- Варда, пойми, я не могу, не могу тебе объяснить сейчас всего, но я
должен идти к ним. Я надеюсь, что они не убьют меня. Наоборот, они будут
рады узнать то, что я должен сообщить им.
- Я пойду с тобой.
- Ни в коем случае. Тебя-то они уж наверняка схватят. И твои же братья
в первую очередь. Ты пытался открыть им глаза, а это редко прощают.
- Все равно, Юуран, я пойду с тобой. Я не боюсь.
- Нет.
- Ты не можешь приказать мне. Я свободный корр. Ты не можешь запретить
мне бежать за тобой.
- Тебя убьют.
- Я не боюсь.
- Ты можешь не бояться, но я никогда не прощу себе, если с моим другом
случится плохое. Ты мой друг.
- А я себе не прощу, если отпущу своего друга одного.
- Ладно, брат Варда. Мы можем так спорить с тобой весь день. Идем. Но
ты должен поклясться, что не войдешь со мной в лагерь неживых и будешь
ждать меня в ближайших развалинах.
- Хорошо.
Варда выполнил обещание и, не доходя нескольких сот метров до лагеря
неживых, он свернул с дороги.
- Я буду ждать тебя, Юуран. Если к утру ты не вернешься, я пойду за
тобой.
Через несколько минут я увидел бегущего по дороге корра. Он тоже увидел
меня, потому что замер на мгновение, а потом стремглав бросился назад.
Нетрудно было догадаться, что он помчался за подмогой. Я не ошибся.
Навстречу мне неслись с десяток корров. Молча, грозно, решительно. Трое
остановились прямо передо мной, остальные окружили.
Крупный корр с рыжеватым-мехом спросил:
- Куда ты идешь, пришелец? Ты хочешь смущать наши умы ложью? Ты хочешь
рассорить нас с учителями? Отвечай!
- У меня нет намерения смущать ваши умы, корры. Я пришел к неживым. Мне
нужно поговорить с ними.
- Ты лжешь.
- Я говорю правду.
- Ты лжешь, как лгал, когда учил Варду безумным вещам.
- Для чего нам спорить, ведь проще провести меня к вашим учителям, и
они сами разберутся, с чем я пришел к ним.
- Твои слова петляют, как урчи, когда они пытаются запутать следы. Ту
полон хитрой злобы. Где Варда? Это ты развязал его веревки, когда мы
связали его? Признавайся!
- Нет, корры. Я даже не знаю, где он. Не знаю, что вы связывали своего
брата.
- Он нам не брат! Он не корр! Ты, наверное, отвел его в Семью, чтобы он
стал эллом.
- Подумайте, корры, как он может стать эллом...
- Чего с ним разговаривать...
Я почувствовал толчок в спину, покачнулся, но устоял на ногах.
- Вы оказываете плохую услугу неживым... Они не простят вам, если вы
помешаете мне сообщить им важную весть.
- Не слушайте его! Пришелец пришел со злом в сердце, он завидует нашему
благородству. Бейте его!
Еще один корр взмахнул рукой, и я с трудом увернулся от удара. Но еще
от одного удара сзади защититься я не мог. Я не ожидал толчка и упал. Мозг
прострелила мысль: а ведь Варда был прав. Сильный удар ногой в бок
заставил меня перевернуться на спину, и я увидел, как корр с рыжей шерстью
поднимает с земли огромный камень. Вот и все. Я попытался вскочить на
ноги, но очередной удар ногой снова повалил меня наземь.
- Глупые животные! - заорал я в бешенстве. - Вы хотите убить меня и
навсегда лишить ваших учителей возможности служить своим господам.
Рыжий корр с камнем в руках усмехнулся:
- Ну конечно. Мы глупые животные. Мы такие глупые животные, что даже не
понимаем, как можно служить господам, которых давно нет. Зато ты умный,
пришелец. Ты такой умный, что пытался убедить нас через презренного
предателя Варду в коварстве неживых. Ты глуп, Юуран, и ты заслуживаешь
смерти.
Рыжий занес камень над головой. Движения его были медленны, как при
замедленной съемке. Он держал камень двумя руками. У меня было много
времени, целая вечность, чтобы вскочить на ноги. Но, наверное, и я
двигался так же мучительно медленно, как и мой палач.
- Эй, трусы! - послышался крик. Это был Варда. - Жалкие трусы, слепые
скоты!
Рыжий палач замер, и камень упал к его ногам. Я видел, как надуваются
жилы на его шее. Но я уже бежал. Я ударил одного корра, толкнул другого. Я
слышал сзади крик, топот, я каждое мгновение ожидал последнего удара в
спину, но они, очевидно, забыли обо мне и набросились на Варду, верного,
храброго Варду.
Я бежал, и в такт бегу в голове дергалась мысль: если неживые еще не
вернулись от источника, я пропал. Мне не убежать от нескольких десятков
корров.
В этот момент я увидел вдалеке неживых, которые катились от источника.
Только бы корры не успели меня схватить. Я повернул на бегу голову. Или
корры разделились на две группы, или они уже разделались с бедным Вардой,
потому что только несколько кентавров мчались за мной. Я знал скорость их
бега. Я не мог соревноваться с ними. Единственная моя надежда заключалась
в т...
