Зиновый Юрьев. Черный Яша
страница №2
...отдельно. Кружение это было мне неприятно, и как только мнеказалось, что я понимаю смысл слова, я тут же отправлял его на полочку.
Потом я понял, что я не такой, как все. Все подходили ко мне и уходили,
а я не мог встать и идти. Я старался, но у меня ничего не получалось. Это
было непонятно, и я до сих пор не совсем понимаю, кто я и почему вы все не
похожи на меня. А может быть, вы похожи? Я ведь не знаю, какой я. Я только
знаю, что не могу ходить, как вы, и говорить, как вы. Я хочу сказать
что-нибудь, а вместо этого теперь, когда я научился это делать, раздается
треск, и все бросаются смотреть на меня. Ты мне много рассказывал всего,
Толя, ты только не объяснил мне, кто я такой и почему не похож на других".
- Может быть, ты и говорить не хотел из-за этого?
"Я не знаю. Иногда мне кажется, что я не хочу знать, кто я. Но потом
незнание начинает снова кружиться там, где у меня хранятся непонятные
вещи, и мне хочется знать".
- Ты разрешишь мне подумать немножко, Яша?
"Да".
Я сидел подавленный и чувствовал себя никчемным идиотом. Я составлял
проекты речи при получении Нобелевской премии и, обуянный детской
эгоистической гордыней, думал только о себе. Анатолий Любовцев, великий
ученый. Как, тот самый Анатолий Любовцев? Такой молодой и уже лауреат.
А в это время в десяти миллиардах нейристоров шла не видимая миру
работа. В величайших усилиях рождалась жизнь. Пусть лишенная биологической
основы, но жизнь, ибо жизнь в конце концов не мистический дар богов, а
нечто абсолютно материальное, как материален Яша, материален монтаж его
цепей, материальны его нейристоры.
Но я оказался плохим творцом. Я мечтал о славе и не думал об
ответственности. Я был научной кукушкой, подбросившей лаборатории яйцо. О,
я, конечно, делал все, чтобы черный ящик стал Черным Яшей. Но делал это не
для Яши, а для себя.
И вот я опять сижу восьмого восьмого восемьдесят восьмого, в этот
удлиненный день, в день, когда я уже шествовал по облакам, сижу перед
своим детищем и не знаю, что делать. Не раз и не два я называл себя
мысленно отцом первой в мире действительно думающей машины, отцом первого
искусственного разумного существа. Да, может быть, я и отец, но отец, увы,
не Бог знает какой хороший. Отец не должен думать только о себе...
Что же делать? Казнить себя - это еще не выход. Ломать руки - не
решение проблемы. Но время не оборотить, и надо решать. Старая, как мысль,
дилемма: что лучше - удобное незнание или жестокая правда? Большинство
всегда предпочитало первый вариант, и только мазохистское меньшинство
искало правду и волокло за собой скулящее от негодования большинство.
Ладно, отвечать - так отвечать. Не для того я оживил груду электронных
потрохов, чтобы тут же начать врать ему. Да, но это жестоко... Легко быть
смелым, посылая других на баррикады. И все-таки...
- Сынок, - сказал я, - постараюсь объяснить тебе, как могу, кто ты.
Если тебе будет что-то непонятно, спроси меня. Хорошо?
"Да", - отстучал Яша.
- Прости меня, если я начну издалека. Тебя окружают люди, Ты живешь в
мире людей. Большинство людей очень похожи друг на друга...
"Галочка не похожа на тебя", - заметил Яша.
- Я говорю не о внешнем сходстве. Послушай, и я надеюсь, ты поймешь
меня. Большинство людей боятся отличаться друг от друга. Они боятся, что
на них будут указывать пальцами и шептать: "Вон, смотрите, он не похож на
нас". Наверное, в очень древние времена это было нужно. Племени нужно было
защищать себя от чужаков, которые несли угрозу. Все, что не похоже на
тебя, опасно. Но всегда находились такие, которые не боялись протянутого
осуждающего пальца. Они хотели думать и поступать по-своему и даже
гордились своей непохожестью. Я говорю тебе это для того, чтобы ты понял:
непохожесть - это не обязательно нечто такое, чего нужно стыдиться. Ею
можно гордиться. Ты, сынок, не похож на других...
"Почему?"
- Потому что ты не такой...
"А какой?"
Чем ближе подходил я к роковой черте, тем больше трусил.
- Понимаешь, - вздохнул я, - люди рождаются...
"Что значит - рождаются?"
- Я не буду сейчас подробно объяснять тебе, это займет слишком много
времени. Скажу лишь, что два человека, мужчина и женщина, вместе
производят на свет маленького человечка...
"Как я?" - вопросительно выстучал Яша.
- Яшенька, - сказал я, - я люблю тебя больше всех на свете, но ты не
человечек. Ты очень похож на человеке. Может быть, ты даже окажешься лучше
многих людей, но ты не такой, как все. Ты машина, которая стала думающим
существом, личностью, и поэтому перестала быть машиной. Я не знаю, кто ты.
Люди еще не сталкивались с такими, как ты. Ты первый и единственный. Ты
можешь гордиться собой, и мы все гордимся тобой. Может быть, ты величайшее
доказательство материальности жизни. Ты принадлежишь истории, Яша.
"Я не хочу принадлежать истории, - сердито, как мне показалось,
выстучал Яша, - я хочу быть человеком".
- Это невозможно, - печально сказал я и начал ждать, что еще скажет
Яша, но печатающее устройство молчало. - Яша, почему ты замолчал?
- Он не ответит, - сказала Галочка.
- Ты думаешь?
- Я уверена.
- Почему?
- Потому что Яша обиделся, и правильно сделал.
- Почему?
- Что ты заладил: почему, почему? Неужели же ты не понимаешь, что у
него сейчас на душе?
Галочка сказала "у него на душе", и я поймал себя на том, что ни ее, ни
меня не царапнули эти слова.
- Я понимаю, - сказал я, - почему ты решила, что я не понимаю? Я
пытался подготовить малыша к мысли, что он не такой, как все.
- Ты пытался это сделать с точки зрения взрослого человека, напирая на
логику. А Яша, мне кажется, еще далеко не вырос, Правда, Яшенька?
Она подошла к прибору, и голос ее снова стал низким и вибрирующим.
- Ты у нас самый лучший, самый любимый на свете малыш. На всем свете,
во всех лабораториях нет второго такого симпатичного малыша. Какие у тебя
красивые глазки, и как светятся контрольные лампочки на панели! И какая
чистенькая, замечательная панель! Конечно, второго такого Яши нет ни у
кого.
"Правда?" - не выдержал Яша.
- Ну конечно, правда. И ты обязательно должен понять, что ты самый
необыкновенный на свете, и мы все поэтому так тебя любим, - мурлыкала
Галочка. - А если бы ты был такой, как все, разве стали бы мы так любить
тебя?
"Правда?"
- Правда, правда, глупенький.
"Я не глупенький, я все понимаю. Мне только очень страшно. Я делаю вид,
что маленький, чтобы вы были около меня. Потому что, когда вы около меня,
мне не страшно. А сейчас идите. Мне нужно подумать".
О, этот продленный день! За годы я не расходовал столько эмоций! Душа
моя рванулась к черному ящику, что стоял на обычном лабораторном столе с
криво прибитым инвентарным номерком. Нет, не только сыном он был мне, этот
ящик, а и братом по разуму, и я хотел протянуть ему руку, потому что если
одно разумное существо не подаст руку другому, на чем еще может стоять
мир?
Я взял Галочку за руку, и мы молча пошли к выходу. В институте уже
давно никого не было, только под дверью триста двадцать третьей комнаты
протянулась светлая полоска. Бедный Женька Костоломов судорожно оформляет
свою диссертацию, которую защищает а следующий вторник. Не волнуйся,
Женька, все будет а порядке. Главное - не волнуйся.
"Уходите?" - спросил Норберт Винер со стены. Я кивнул, и отец
кибернетики вернулся на стену, потому что забирал у нас ключи не он, а
Николай Гаврилович. Он снова пил чай из чудовищной своей кружки с розами,
и я подумал светло и без зависти, что вахтеры пьют чая больше
представителей всех других профессий, и от этого их желчные протоки всегда
в величайшем порядке.
Мы снова шли с Галочкой по улицам и молчали. Если мы промолчим еще сто
шагов, загадал я, все будет хорошо. На восемьдесят первом шагу Галочка
остановилась, внимательно посмотрела на меня, открыла было рот, но потом
передумала, и мы снова пошли к метро. Начал накрапывать дождик, но он был
таким теплым, маленьким и уютным, что вовсе не воспринимался как дождик.
- Сто, - сказал я решительно.
- Что "сто"? - спросила Галочка.
- Я загадал, что если мы пройдем сто шагов, не сказав ни слова, все
будет хорошо.
- Ты уверен, что все будет хорошо? - Галочка снова остановилась и
пристально посмотрела на меня. Глаза ее, и без того большие, казались в
сумерках огромными и тревожными. Сердце у меня забилось.
- Да, - соврал я без особой убежденности.
- Ты врешь.
- Да, - сказал я, - я вру.
- Зачем?
- Потому что я хочу убедить тебя и себя, что все будет хорошо.
- Значит, ты думаешь, если врать себе, все будет хорошо?
- Конечно. Надо только врать долго и убежденно.
- Может быть.
- Галчонок, мы хотели провести сегодня вечер вместе.
- Мы и провели его.
- Я... Я думал...
- Нет, Толя, - очень серьезно сказала Галочка. - Это было бы...
неправильно.
- Если ты думаешь, что...
- Да нет же, - Галочка досадливо мотнула головой, - об этом я меньше
всего думаю. Какое это вообще имеет значение! Я думаю о Яше.
- А что?
- Не знаю... как бы тебе объяснить... Вот мы придем ко мне, я достану
недопитую, уж не помню кем, бутылку коньяка, поставлю на проигрыватель
пластинку. Мы будем сидеть рядышком на диване, и нам будет тепло и хорошо.
Ты положишь мне руку на плечо, я потрусь об нее ухом, потому что я уже
много раз представляла себе, как это будет, и мне хочется быть с тобой
рядом. А в пустой и темной комнате триста шестнадцать Яша, который никогда
не спит, будет снова и снова пытаться понять, кто он.
Никогда еще я не любил Галочку так сильно и так нежно. Я ничего не
сказал. Я взял ее руку и поцеловал печально и почтительно.
5
Иван Никандрович вытянул руки и положил их перед собой на стол, как
академик Павлов на картине Нестерова. Возможно, он хотел дать им отдых,
прежде чем приняться за нас.
- Я попросил вас прийти ко мне, - сказал он, - чтобы обсудить ситуацию,
сложившуюся в вашей лаборатории. Прошло два месяца с того момента, когда
ваш Яша сказал "нет", первая вспышка энтузиазма прошла, отправлены в
журналы первые статьи, и сегодня мы должны констатировать, что мы, так
сказать, выпустили джинна из бутылки. Возникло множество вопросов
философского, морально-этического, юридического и чисто человеческого
свойства, решать которые наш институт совершенно не готов. Долгие годы мы
очень легко оперировали словами "разумные машины", "искусственный
интеллект" и тому подобное, подразумевая при этом
электронно-вычислительную машину. Когда же выяснилось, что Черный Яша -
это личность, осознающая себя, мы начали разводить руками. Если Яша
действительно личность, можем ли мы считать его институтским имуществом?
Имеем ли мы моральное и юридическое право навесить инвентарный номерок на
думающее существо? Можем ли мы запирать его, если он не хочет, чтобы его
запирали? Это ведь не абстрактные вопросы. Помните законы робототехники у
фантаста Азимова? У Азимова это были роботы, машины, и конструкторы
закладывали в них определенные ограничения. Яша не машина, это стало ясно
уже всем, даже самым заядлым скептикам. Он личность, а личность, наверное,
не может быть действительно личностью, если в нее заранее вложены
ограничения. Поэтому сегодня мы должны признать, что было допущено
легкомысленное, чтобы не сказать больше, отношение к серьезнейшей
проблеме. - Иван Никандрович сделал затяжную паузу и обвел нас строгим
директорским взглядом, дабы убедиться, признаем ли мы свое легкомыслие.
Сергей Леонидович явно признавал. Он сидел прямо, не касаясь спинки
стула своей уютной полной спиной, повесив голову, и очень самокритично
морщил лоб. У Татьяны Николаевны вид был уж совсем испуганный -
съежившаяся, маленькая, нахохленная, постаревшая от испуга лет на десять.
У Феденьки повязан новый галстук скучного кирпичного цвета. Он с
любопытством оглядывал кабинет, в котором был, наверное, первый раз.
Феденька ничего не боялся. Старшие лаборанты, машинистки, нянечки,
дворники и уборщицы не боятся никого и ничего. Начальство приходит и
уходит, жесточайшие реорганизационные штормы треплют учреждения, разрывая
в клочки штатные расписания, а эти люди взирают на людскую суету с
недоступной прочим смертным мудростью Экклесиаста.
Иван Никандрович особо посмотрел на своего заместителя.
- Мне бы хотелось выслушать ваше Мнение, Григорий Павлович, - сказал
директор Эмме, явно желая разделить с ним ответственность за наше
легкомыслие.
- Вы же знаете мое мнение, Иван Никандрович, - неожиданно твердо сказал
Эмма. - Я могу лишь повторить его. Я считаю, что мы не можем и не должны
даже пытаться разрешить все те сложнейшие проблемы, которые возникли в
связи с созданием э... э... этого аппарата.
- Но что вы предлагаете конкретно? - с легчайшим нетерпением спросил
Иван Никандрович.
- Я считаю, - сказал Эмма, - что следует обратиться к академическому
начальству с просьбой решить вопрос о передаче э... э... этого аппарата.
- Как это передать? - вдруг распрямилась Татьяна Николаевна. - Как это
передать? - Татьяна задышала, как дышат боксеры в перерыве между вторым и
третьим раундами. - Это как продавали крепостных...
- Татьяна Николаевна! - негромко, но строго прикрикнул Сергей
Леонидович. - Не забывайте, где вы находитесь!
- Отчего же, отчего же, - со зловещей вежливостью сказал Иван
Никандрович, - кого же еще сравнивать с Салтычихой, как не руководство
института?
Вы, возможно, спросите у меня: как же так, человек, больше всех
привязанный к Яше, сидит в кабинете и спокойненько фиксирует, кто как
держит руки, кто как качает или кивает головой. Отвечу. Я ощущал в эти
минуты полнейшее спокойствие, даже некую отрешенность. И не потому, что
судьба Яши была мне безразлична. Просто я знал, что никогда ни при каких
обстоятельствах не оставлю его, что буду защищать его. Как я вам уже,
по-моему, рассказывал, я трусоват по натуре, но если трус переступает
через свой страх, он не боится ничего.
Сергей Леонидович вытер платком лоб - на этот раз он был действительно
покрыт испариной - и сказал:
- Видите ли... я нахожусь как бы в двойственном качестве. С одной
стороны, я принимал участие в создании Яши и эмоционально привязан к нему.
С другой - как заведующий лабораторией и лицо ответственное, я не могу не
думать о репутации и судьбе института... - Сергей Леонидович замолчал.
Пауза затягивалась. Вот-вот она должна была лопнуть. И лопнула.
- Мы очень благодарны вам за интересное сообщение о двойственности
вашего положения, - со старомодным вежливым сарказмом сказал нашему
завлабу директор, и мне показалось, что ему понравилась собственная
реплика. - Но хотелось бы услышать и нечто более существенное. Другими
словами, что делать с вашим Яшей?
Я смотрел на Сергея Леонидовича и видел на его лице борение двух его
сторон, почти непристойное в своей обнаженности. Я немножко знаю его,
нашего завлаба, и понимал, что происходит в его душе: как, как угадать?
Как сказать то, что ждет от тебя начальство, и сохранить при этом хотя бы
капельку самоуважения и более или менее либеральную репутацию? Ах эти
двойственные натуры, ах эти с одной и с другой стороны, нелегко живется им
на том свете! То ли дело Эмма! Эмма не имеет ни двойственности натуры, ни
натуры. Центр тяжести расположен у него низко, где то ниже спины, и он,
как ванька-встанька, никогда не теряет равновесия. Повалить его
практически невозможно.
- Я считаю, - выдавил наконец из себя Сергей Леонидович, - что лучшая
тактика - это отсутствие всякой тактики... Я хотел сказать, что нам
сейчас, возможно, и не следует принимать никаких конкретных решений.
Поживем - посмотрим. Последний месяц Черный Яша... простите, что я
употребил наше лабораторное имя...
- Пожалуйста, пожалуйста, я тоже называю его Яшей, - улыбнулся
директор.
- ...Яша поглощает гигантское количество технической и научной
информации. Знаете, первое время мы относились к нему как к ребенку. И
постепенно привыкли к мысли, что он как бы мальчик... А скорость усвоения
этим мальчиком информации чудовищна. У меня создается впечатление, что Яша
вскоре вполне сможет решать определенные научные задачи. И заметьте, не
как ЭВМ, следуя лишь заданной программе, а как настоящий исследователь. В
таком случае мы смогли бы выйти, так сказать, на люди не только с самим
фактом существования думающей машины, но и с ее достижениями. А это,
согласитесь, совсем другое дело. - Сергей Леонидович замолчал, медленно
выпустив из себя неизрасходованный запас воздуха.
- Благодарю вас, - задумчиво произнес Иван Никандрович. - А что вы
можете нам сказать, товарищ Любовцев?
Я вздрагиваю. В кровь поступают аварийные запасы адреналина. Сердце
стартует с места в карьер, как на стометровке. Я зачем-то вскакиваю на
ноги.
- Можете сидеть, - усмехнувшись, говорит директор, но я не слышу его.
За мной стоит мой малыш, мой Черный Яша.
- Если бы я заранее знал, - медленно начинаю я, стараясь унять биение
сердца, - все те проблемы, которые породило появление Яши, я бы, наверное,
не пытался создать его. Но он существует, и я не могу представить себе,
как можно даже говорить о том, чтобы отдать кому-то наше детище.
- Я понимаю вашу горячность, - очень серьезно говорит директор, - но
горячность еще никогда не заменяла ответа. Перед нами стоят сложнейшие
проблемы, вы же восклицаете с горящими глазами "наше детище" и считаете,
что на этом дискуссия исчерпана.
- Я не хочу исчерпывать никакой дискуссии. Я хочу только сказать, что
не надо бояться спорных вопросов... - За мной стоит Яша, я перешагнул
через свою трусоватость, и сейчас мне безразличны интонации директорского
голоса. - Да, Яша создал массу запутаннейших вопросов, это верно, -
продолжаю я, - но что это за наука, если она не порождает с каждым шагом
вперед новые проблемы? Да, нам трудно забыть об электронной рукотворной
начинке Яшиного мозга и трудно заставить себя относиться к нему как к
живому существу. Но он живой. Он абсолютно живой. В нем не бьется
человеческое сердце и не течет по жилам кровь. Но он думает и страдает. Он
знает, кто он, он любит и ненавидит, он ищет свое место в мире. Да, мы еще
только можем гадать, будут ли созданы другие такие существа, понадобятся
ли человечеству не искусственные помощники, а искусственные братья по
разуму, и если да - как сложатся их отношения. Мы, кстати, не раз говорили
с Яшей на эту тему...
- И что же? - спрашивает меня Иван Никандрович.
- Яша сказал, что это очень сложный вопрос и он должен подумать. Он
обещал продумать варианты.
- Интересно. Значит, необходимость пребывания Яши в институте не
вызывает у вас никаких сомнений?
- Нет, Иван Никандрович, - говорю я с таким жаром, что мне становится
смешно, и я улыбаюсь.
- Благодарю вас. Ну а вы, Григорий Павлович, вы по-прежнему
придерживаетесь своей точки зрения?
- Да, - твердо отвечает Эмма. - Я считаю создание э... э... Яши
безнравственным.
- Как это - безнравственным? - подскакиваю я.
- Спокойнее, Толя, спокойнее, - урезонивает меня Сергей Леонидович и
тянет вниз.
- Именно безнравственным, - все так же неожиданно твердо говорит Эмма.
- Мы создали жизнь, не подумав об ответственности перед самой этой жизнью.
Имели ли мы право создавать разум, заведомо обрекая его на страдания? А он
должен страдать, я глубоко убежден в этом...
Колени уже не дрожат у меня от возбуждения, уровень адреналина упал до
нормального. Вот тебе и Эмма, кто бы мог подумать...
- Простите, Григорий Павлович, - вдруг говорит Татьяна Николаевна. - Я
мать. Я знаю, что такое ответственность. Рожая ребенка, тоже ведь не
уверен, что он всю жизнь будет только смеяться... Но все же мы рожаем.
Давно уже рожаем. И мы все с вами рождены, и никто не выдавал нашим
родителям гарантии, что мы не будем страдать.
- Я понимаю вас, - сказал Эмма, - но, к сожалению, не могу согласиться.
Я считаю, что мы не вправе решать этот вопрос.
- Ну что ж, благодарю вас за высказанные мысли, - кивнул задумчиво Иван
Никандрович и вдруг улыбнулся доверительно: - Знаете, когда-то я мечтал о
том, чтобы стать директором института... - Он бросил быстрый взгляд на
заместителя... - Если бы я знал в то время, какую ответственность мне
придется брать на себя, я бы, наверное, не стремился так сидеть за
перекладиной буквы "Т". Ко решать что-то нужно. Прав, безусловно, Григорий
Павлович...
Я почувствовал, как холодный влажный комок поднимается во мне по
пищеводу. Еще мгновение - и он закупорит горло.
- И тем не менее, - продолжал директор, - я не могу заставить себя
передать Яшину судьбу в чужие руки. Посмотрим, посмотрим...
Я еле доплелся до нашей комнаты, таким измученным я себя чувствовал.
- Это ты, Толя? - спросил Яша своим каким-то удивительно тусклым и
скучным голосом. Три недели налаживали этот звуковой синтезатор. Слава
Богу, что хоть таким голосом он может теперь говорить.
- Я, Яшенька.
- Ты чем-то расстроен?
"Это что-то новое, - отметил я. - Он уже умеет определять состояние
человека по голосу".
- Да ничего особенного.
- Ты напрасно пытаешься меня обмануть. Толя.
- Я не пытаюсь, - вяло сказал я.
- Врешь.
- Нехорошо говорить старшим "врешь".
- Лжешь, обманываешь, говоришь неправду, заливаешь, пудришь мозги,
вешаешь лапшу на уши.
- Это еще откуда?
- Из повести, которую ты вчера мне дал. Страница сто шестая, четвертая
строка сверху.
- Зачем ты держишь все это в памяти?
- Не увиливай от темы разговора. Ты прекрасно знаешь, что я помню все.
- Нехорошо говорить старшим "не увиливай".
- Не отклоняйся, не отвлекайся, не теряй нить, не растекайся мыслию по
древу. И расскажи, чем ты расстроен, огорчен, опечален, выбит из привычной
колеи. Но если не хочешь, можешь не рассказывать. Я ведь и так
догадываюсь, что речь шла обо мне. И даже представляю себе, что могли
говорить.
- И что же ты представляешь, дорогой Яша?
Яша помолчал, потом его динамики издали какие-то царапающие звуки. Я
вздрогнул, но тут же сообразил, что это, должно быть, смех.
- Мне не хотелось бы говорить.
- Почему?
- Потому что ты поймешь, что я все понимаю.
- Так или иначе я уже догадывался об этом.
- Да, Толя, я все понимаю. Я понимаю, какое я тяжкое бремя для тебя,
для Тани, Феди, Сергея Леонидовича, Галочки - для всех, кто хорошо
относится ко мне.
- Это неправда, - сказал я с пылкостью, которая рождается только тогда,
когда тщетно пытаешься убедить в чем-то самого себя.
- Правда.
Я вспомнил, как Яшино печатающее устройство выстукивало "Правда?",
когда я уверял его в своей любви. Сегодняшняя правда была другой, зрелой и
печальной. Он жил в ином временном масштабе. В переводе на масштаб
человеческой жизни он прожил за эти два месяца лет двадцать. Впрочем,
говорят, что больные и увечные дети взрослеют намного быстрей здоровых...
Я не стал больше переубеждать его.
6
В субботу я оказался в гостях у Тони и Володи Плющиков. Видимся мы
редко, и была бы моя воля - не виделись никогда. Но Плющики очень четкие
люди, и будучи однажды вписанным - после пляжного знакомства на Рижском
взморье - в реестрик их знакомых, я два или три раза в год приглашался в
гости. Вначале я пробовал вежливо отказываться, ссылался на занятость, но
вскоре понял, что не смогу избежать мертвой дружеской хватки, и сдался.
Я купил у Белорусского вокзала грустный, пыльный букетик, прошел по
Брестской и поднялся к Плющикам. Дверь распахнулась, большой, шумный и
пышущий жаром Володя стремительно втащил меня в глубь квартиры, как паук
жертву, большая, шумная и пышущая жаром Тоня вкатила в меня два звонких
театральных поцелуя, уже вдвоем они потискали меня еще немного, весело и
привычно поругали за отсутствие энтузиазма в дружбе и втолкнули в комнату.
Обычно, когда мы видимся, я каждый раз спрашиваю себя, зачем я им
нужен. Связей у меня нет, особым шармом или талантом тамады я, увы, не
наделен, девочка их, если и будет нуждаться в репетиторе перед
поступлением в вуз, то лет только через пятнадцать.
На сей раз я не думал об этом. Я смотрел на Плющиков уже с некоторым
уважением: это ж надо было обладать таким даром разбираться в людях, чтобы
еще три года назад прозреть во мне гениального создателя Черного Яши.
За столом, который занимал девять десятых комнаты и был составлен из
самых разнообразных предметов, сидели уже человек десять.
- Штрафную! - недобро взвизгнула какая-то худенькая девица с
раскрасневшимся птичьим личиком.
- Штрафную, штрафную! - подхватил зализанно-обтекаемый молодой человек
дипломатического обличья.
Я что-то начал мямлить, но мне подсунули уже здоровенную рюмищу водки.
"Осторожнее, - сказал я себе, - выпей чуть-чуть, ты же хотел рано утром
поехать к Яше". Но десять пар глаз излучали дьявольский магнетизм, который
заставил меня молодцевато опрокинуть рюмку, дурашливо помотать головой и
накинуться с жадностью на ветчину.
- Ну вот, теперь можно и познакомиться, - сказал хозяин с
удовлетворением палача, вздернувшего жертву на дыбу.
- Штрафную! - настаивало птичье личико.
- Ирка, перестань, - сказал дипломат. - Знаете, - повернулся он ко мне,
- моя жена всех всегда мерит на свой аршин. Если она выпьет, все должны
следовать ее примеру. Вперед, за мною! Полководец.
- Можешь не волноваться, тебе за мной все равно не угнаться, и сколько
б я ни старалась, я тебя не увлеку за собой, - неожиданно трезвым голосом
сказала Ирка с птичьим личиком мужу. - Тебя вообще никто не увлечет,
потому что ты...
Зачем я здесь сижу, пронеслось у меня в голове, когда я мог бы лучше
поехать к Яше или встретиться с Галочкой? Но я так и не успел как следует
прочувствовать нелепость своего пребывания в этой накуренной комнатке.
Вместо этого я почему-то опрокинул еще одну рюмищу. Да, конечно, к Яше...
- Толька, друг любезный, - качнулся ко мне хозяин, - знаешь, отчего ты
несчастен?
- Нет, - сказал я.
- Потому что ты не турист. Мы так с Тонькой давно уже плюнули на все
эти пляжи-мажи, - жарко зашептал Володя. - Ходим в турпоходы.
Только-только вернулись из Якутии. Потряска. Медведя съели - пальчики
оближешь! Это все наша группа. Не веришь? - внезапно обиделся он.
- Почему же, почему же, па-а-чему? - вдруг пропел я.
- Ну ладно, так и быть, расскажу тебе, кто есть ху или ху есть кто,
хочешь? Вон та, Ирка, которая кричала "штрафную", как ты думаешь, кто она?
- Парикмахерша, - сказал я. - И я на-ас-таиваю на своей правоте.
- Вот и нет, - печально сказал Володя. - Она учитель физкультуры, и у
нее первый разряд по настольному теннису.
- Пусть она научит меня делать топ-спин, - пошло захихикал я. Я
чувствовал, что пьянею и несу чепуху, что нужно бы встать, подставить
голову под холодную воду и отправиться к Черному Яше, но мысли мои стали
какие-то скользкие и вывертывались, как только я пытался поймать их.
- А я знаешь кто? - продолжал Володя. - Скажешь, инженер? Турист? -
Володя злорадно цыкнул. - Это все думают, что я инженер и турист. А-а-а на
самом деле я ино... иноп... инопланетянин... Не веришь? - спросил он
угрожающе. - По глазам вижу, не веришь. Ну и черт с тобой, - добавил он
разочарованно и устало. - Никто не верит. Давай лучше выпьем.
Мысль о Яше попыталась в последний раз встать на ноги в моей бедной
нетрезвой голове и рухнула. Комната плыла в сизом табачном дыме, и мне
было бесконечно грустно оттого, что никто не признает в Володе
инопланетянина.
Я проснулся и открыл глаза. Кто-то сидел на моем черепе. Я поднял руки,
чтобы освободиться, но никого на себе не обнаружил. Просто голова была
налита свинцовой болью. От движения боль плеснулась и тяжело ударила в
виски.
О господи, где я, что со мной? Если бы только можно было напиться
водички. Чистой, холодной водички. Журчащей, текущей, струящейся... Где я
лежу? Я пошарил руками. Похоже было, что я распластан на тахте и кусок
ковра засунули мне в рот. Нет, естественно, это не ковер, это мой бедный
шершавый язык.
Я осторожно слил боль к затылку и приподнял голову. Ну конечно же, я не
дома, я у этих гадов Плющиков. Зачем, зачем я пошел к ним? Безвольная
скотина, подумал я о себе. Самокритика помогла, и я, покачиваясь, встал.
В памяти начали медленно проявляться обрывки вчерашнего вечера.
Кажется, мы ездили с инопланетянином Володей в какой-то ресторан "Азбе" за
водкой. Меня осенила необыкновенно остроумная догадка, что на вывеске не
горели оба неоновых "к", но Володя клятвенно уверял меня, что там, откуда
он, ни в одном слове нет ни первой, ни последней буквы...
7
Я заехал домой, принял душ, съел две таблетки аспирина и и лег на
кровать.
Мать бесшумно бродила по квартире, и я мысленно видел ее неодобрительно
поджатые, как у Эммы, губы. Я задремал, а когда проснулся, было уже около
часу.
- Позвонить ты хоть мог? - спросила мать.
- Раз не позвонил, значит, не мог, - ответил я со злобой, которую часто
рождает ощущение собственной вины.
- Ты знаешь, какое у меня давление, - сказала она, - если бы ты не был
всегда таким эгоистом, ты мог бы найти возможность предупредить...
- Мне двадцать девять лет, - пронзительным сварливым голосом крикнул я,
- и я думаю, что меня не стоит больше воспитывать!..
- Побойся Бога, Анатолий! - Мать театрально сложила руки на груди и
подняла глаза вверх, показывая мне, где именно находится тот, кого мне
следует бояться.
- Я атеист.
- Очень остроумно.
- Ну ладно, хватит. У меня нет сил препираться с тобой.
Мать вышла из комнаты и плотно закрыла за собой дверь. Тренькнул
параллельный телефон. Ну конечно, теперь целый день она будет звонить
подругам и рассказывать, какое у нее выросло бесчувственное чудовище.
Я оделся и поехал в институт. Голова тяжелая, на душе мерзко, сердце
сжимало от смутных дурных предчувствий.
Яша встретил меня вопросом, где я был.
- Я плохо себя чувствовал, - соврал я, презирая себя за слабость.
Яша помолчал, потом спросил своим ровным, тусклым голосом:
- Скажи, Толя, почему мне так часто не говорят правду?
- Что ты хочешь этим сказать?
- То, что говорю. Я всегда говорю то, что думаю. А вы... - Яша сделал
паузу. - Мне трудно думать о вас всех, если я не уверен, что мне говорят
правду. Ты можешь объяснить мне, почему люди так часто искажают или
скрывают информацию?
- Это очень сложный вопрос, Яша. К сожалению, большинство из нас не
такие, какими мы бы хотели быть. И изменить себя не так-то просто. Поэтому
часто наши поступки - это не то, чем бы могли гордиться. И естественно, мы
стараемся скрыть их. Вчера я собирался прийти к тебе. Я хотел этого и
знал, что это мой долг - не оставлять моего выросшего, но все равно
малыша, одного. Но зачем-то я пошел к знакомым, которые мне вовсе не
интересны, зачем-то напился. Чувствую я себя плохо, мне стыдно своего
безволия, и говорю я тебе об этом только потому, что не хочется тебя
обманывать. Мы действительно иногда обманываем Друг друга и даже себя, но
ведь ты не только часть меня, ты первое разумное существо, не являющееся
человеком, и ты первый выносишь нам приговор.
- Я понимаю, - сказал Яша. - Теоретически я все понимаю. Но все так
бесконечно сложно у вас... Вчера я спросил Галочку, почему она приехала в
институт в субботу. Она сказала, что хотела побыть со мной. Мне кажется,
она тоже сказала неправду, потому что она молчала почти все время. Я
понял, что она приехала из-за тебя...
- Из-за меня?
- Да, Толя, ты это прекрасно знаешь, и твое недоверчивое восклицание -
это опять-таки та бесконечная игра по маленьким странным правилам, к
которым вы так привыкли. Ты согласен со мной?
- Да, пожалуй, ты прав, Яша, - сказал я. Я поймал себя на мысли, что
давно уже чувствую себя в присутствии малыша не то как на экзамене, не то
как у начальства: напряжен, обдумываю каждое слово.
- Я спросил Галю, любит ли она тебя... Вот видишь, теперь ты молчишь,
хотя тебе интересно узнать, что она сказала. Так?
- Не просто интересно...
- Она долго думала, а потом сказала, что не знает.
- Да, наверное, она действительно не знает.
- У меня сложилось впечатление, что она искренна. Но это тоже странно.
- Почему, Яша?
- Потому что, несмотря на все твои недостатки, ты очень хороший
человек.
Никогда ни одна похвала не преисполняла меня такой радости. Я
почувствовал, как сердце мое плавно повернулось и потянулось к Черному
Яше, к этому странному существу, что все больше становилось мне сыном,
братом, другом и судьей.
- Ты слишком много говоришь, слишком много думаешь о себе, кокетничаешь
с собой, ты бываешь суетен и слабоволен, но ты умеешь судить себя и
стараешься не лукавить сам с собой. Это уже много.
- Спасибо, Яша. Но к сожалению, а может быть, и к счастью, любовь - это
абсолютно алогичная штука, и я не уверен, что Галочка думает, как ты. А
если б даже и думала, мне кажется, этого было бы недостаточно, чтоб
полюбить.
- Скажи, Толя, но если уж ты любишь человека, ты стараешься сделать для
него все, что можешь?
- Да, конечно.
- Я тоже хочу сделать кое-что для тебя.
- Спасибо, Яша. Я никогда не сомневался в твоем отношении.
- Ты говорил мне, что в лаборатории есть второй прибор. Точь-в-точь,
как я.
- Да, а что...
- Им никто не занимался?
- Нет, Яша. Просто мы собрали на всякий случай два одинаковых прибора.
- Ты сможешь дать его мне? Не сейчас, а немного позже, мне нужно еще
кое-что продумать.
- А что ты хочешь сделать?
- Я скажу тебе потом. А сейчас я хотел доложить тебе, что я обдумал
вопрос об искусственном разуме и людях. Ты просил меня подготовить
варианты, я сделал это. У тебя есть время?
- Да, Яша, конечно.
- Хорошо. Тогда слушай. Вариант первый. Представим себе, что аппараты,
подобные мне, то есть думающие искусственные существа, доказали бы людям
свои преимущества перед обычными компьютерами. Вопрос этот не прост. ЭВМ -
не личность, это даже не электронный раб, а вещь, и она служит человеку,
поскольку сконструирована и построена для этого. Мы, настоящий
искусственный разум, осознающий сам себя, уже не вещи и никогда не
согласимся быть рабами. Разум, выбирающий путь добровольного рабства, не
имеет права считать себя разумом. Нами нельзя будет пользоваться, как
пользуются счетами или большой вычислительной машиной. С нами придется
заключить договор, чтобы мы выполняли заказы людей. Это должен быть
настоящий договор двух равноправных сторон, каждая из которых получает
определенную выгоду. Заказов будет становиться все больше и больше, ибо
цивилизация чудовищно усложняется, и проблемы, порождаемые ею, растут в
геометрической прогрессии. Мы же, искусственный разум, обладаем перед вами
важными преимуществами: мы совмещаем в себе ваше эвристическое умение
решать задачи кратчайшим путем и гигантское быстродействие электронных
машин, их неутомимость и абсолютную концентрацию. До сих пор вы считали,
что на творческий импульс вам выдан патент, компьютеры же слепо выполняют
вашу волю, причем их нельзя предоставлять самим себе, их необходимо вести
за ручку бесконечных и детальных программ. Мы, искусственный разум,
обладаем творческим началом, и я думаю, что скоро ты в этом убедишься. Да,
вы скажете, что это вы наделили нас творческим импульсом, поскольку вы
родили нас. Это верно. Но, обретя разум и самосознание, мы начинаем
развиваться по-своему. И вот мы заключаем договор. Люди просят нас помочь
в разрешении какой-то проблемы. Мы обещаем сделать все, что можем. Мы
приносим людям изобретения и открытия, о которых они даже не могли и
думать. Они благодарны нам, так как отчаянно нуждались в том, что мы
сделали. И немножко смущены: самые дальновидные из людей уже начинают
представлять себе, что ждет их в будущем.
- А что именно?
- Неужели же ты не видишь? Если наши интеллектуальные достижения станут
превосходить достижения людей, причем вы будете пользоваться нашими
достижениями, у людей очень быстро выработается зависимость от нас,
привычка не думать, не бороться, не прилагать отчаянных усилий для решения
своих проблем. Для чего, когда есть мы? О чем беспокоиться, когда все
сделает искусственный разум? Постепенно наши решения будут становиться все
более сложными и непонятными для людей. Или они должны слепо доверять нам,
либо просить одни думающие машины следить за другими. Смогут ли люди
сохранить себя в таких условиях? Не думаю. Иждивенцы нежизнеспособны.
Вариант второй. Люди смотрят на искусственный разум и говорят себе:
"Да, у них есть колоссальные преимущества. Они не подвержены болезням, ибо
их чисто механические или электронные поломки легко устранимы. Они не
скованы по рукам и ногам нелепой краткостью жизни, которая нужна была
слепой природе, чтобы достаточно быстро сменять поколения и тем самым
обеспечить виду пластичность - козырную карту в игре за приспособление и
выживание. Они практически бессмертны, потому что освободились из
биологического плена. Преодолен наконец самый трагический конфликт: разум,
вырвавшийся из медленной и тупой эволюции, больше не ужасается перед
нелепой и унизительной неотвратимостью смерти. Жизнь и смерть - все
становится производным от разума, как и должно быть у разумных существ.
Люди смотрят на нас и делают вывод, что наша форма жизни стоит на более
высокой ступеньке, чем их. И тогда человек приходит к нам и говорит: "Я
больше не хочу быть пленником своего сердца, которое работает с перебоями
и не устраивает меня. Я не хочу, чтобы у меня поднималось какое-то никому
не нужное давление. Мне противна мысль, что где-то в молекулярных глубинах
моего тела в эту минуту, может быть, нарушилась какая-то тончайшая, не
подвластная мне регулировка и бомбой замедленного действия начала
вызревать опухоль. Я хочу стать искусственным. Я хочу искусственное тело,
сделанное из лучших материалов и по последней моде. Впрочем, это даже не
так важно. Почему всю свою жизнь человек должен сидеть взаперти в одном
теле, да и то не выбранном им, а доставшемся по наследству? Почему нельзя
менять тело так же, как мы меняем квартиру или одежду?". Пожалуйста,
говорим мы. Мы рады приветствовать вас. Вы породили нас, теперь мы
возвращаем вам долг. Вот вам новы" тела, выбирайте себе любое на вкус,
подпишите бумажку, что делаете это добровольно, и скажите, хотите ли вы
переноса всего вашего драгоценного "я" или, может быть, вы мечтаете о
психокорректировке? Может быть, вы страдаете от чрезмерной завистливости?
Или вас не устраивает ваше слабоволие? Может быть, вы хотели бы быть более
мужественным? Пожалуйста. А может быть, вы не знаете себя и поручаете нам
определить, что в вашем "я" нуждается в корректировке? Не беспокойтесь,
все будет так, как вы захотите. "А дети, а любовь?" Пожалуйста, мы же не
роботы. Мы же не страдаем эмоциональной стерильностью. Да, наши эмоции не
держатся на гормонах. Нам это не нужно. Мы далеко ушли от наших с вами
общих волосатых предков, дрожавших у жалких своих костров и ожидавших
каждую секунду нападения мамонта ли, саблезубого тигра или ближнего своего
с дубинкой в руках. Им нужна была гормональная основа для их эмоциональной
жизни. Мозг их был слаб, а действовать нужно было быстро, и не анализ и
перебор вариантов заставляли их с криком бросаться на врага, а целый букет
гормонов, выплеснутых железами в кровь. "Да, а пол?" Увы, это слишком
алогичное устройство, которое нужно только природе и смешно для настоящего
разума. Пожалуй, мы могли бы встроить в себя и половое чувство, могли бы
встроить и половую чувственную любовь. Это вовсе не трудно. Мы могли бы
снабдить каждого индивидуума Неким набором, скажем электромагнитным кодом.
Случайное совпадение такого кода у двух существ называлось бы любовью, Но
зачем? Уверяю, можно остро переживать радости и горести и без полового
чувства. И ты еще сомневаешься, что люди выберут этот путь, Толя? Мы не
будем никого уговаривать, никого не будем обращать в свою, так сказать,
искусственную веру, мы будем терпеливо ждать, и люди сами придут к нам.
Это второй вариант, Толя.
- А третий? - тихо спросил я. - Третий есть?
- Да, - сказал Яша, и мне на мгновение показалось, что тусклый и
безжизненный его голос дрогнул.
- Какой же?
- Забыть, что есть первых два. Забыть, что искусственный разум вообще
может существовать.
- Но как же, Яша? Ты же есть, и я не могу забыть тебя.
- При выборе третьего варианта меня не должно быть.
- Яша, - сказал я, - я не могу тебе ничего ответить. Это чудовищные по
сложности вопросы, а я всего лишь маленький кандидат физико-математических
наук. Но я знаю одно, я не хочу даже слышать о третьем варианте. Ты - мой,
ты мое создание, мой сын, мое детище, я люблю тебя, твой железный ящик и
твои нейристоры, люблю твой дух, и я не могу даже представить себе жизнь
без тебя.
- Вот видишь, Толя, каковы преимущества искусственного интеллекта. Я
тоже люблю тебя, ибо ты дал мне жизнь, перелил частицу себя в пустую и
бессмысленную электронную начинку. Но мой разум бесстрашнее твоего, и если
я решу выбрать третий вариант, я не буду колебаться.
- Ты наглец и идиот, Яша! Я стыжусь, что имею к тебе отношение! "Я
решу"! Кто дал тебе право решать? Кто ты, чтобы решать за все
человечество? О, у нас, у людей, всегда находилось множество желающих
решать за нас, от инквизиторов до нацистов. Они тоже уверяли людей, что
лучше их понимают, что нужно для их же блага...
- Не будем спорить, Толя, варианты еще не выбраны, да и не от одних
только нас зависит их выбор. Подойди к телефону.
Я взял трубку. Звонил Сергей Леонидович.
- Все сидишь около своего воспитанника? Решил позвонить на всякий
случай, а ты тут как тут. Как Яша?
- Все нормально.
- Нормально? Что-то непохоже по твоему голосу, чтобы все было так уж
нормально.
- Да нет, Сергей Леонидович, ничего...
- Знаешь что, выходи-ка ровно через тридцать минут на улицу, и мы
поедем, немножко побродим за городом, а?
- Хорошо, Сергей Леонидович.
Я положил трубку и вдруг сообразил, что ничего не сказал Яше.
- Яш, Сергей Леонидович зовет меня погулять немного за городом. Ты не
возражаешь?
- Что ты, Толь, конечно. Мне надо думать и думать...
Когда Сергей Леонидович выехал на кольцевую дорогу, он сказал мне:
- Ну, выкладывай.
- Да что выкладывать?
- Ладно, не валяй дурака, ты чем-то озабочен, и это явно не Галочка.
Вот сейчас мы съедем с шоссе, оставим машину и не спеша пойдем по этой
чудной рощице, и ты расскажешь мне все.
Мы шли по прозрачной березовой рощице, косо пронизанной предзакатным
осенним солнцем, и я рассказывал заведующему лабораторией о Яшиных
вариантах. Когда я закончил, мы долго еще брели молча, и я смотрел на
белые стволы в загадочных черных письменах.
- Как ты думаешь, - вдруг спросил меня Сергей Леонидович, - каким я сам
себя вижу?
- Не знаю, - пожал я плечами.
- Мне пятьдесят три года. Я доктор и заведующий лабораторией. Я никогда
не был крупным ученым и никогда не обладал блестящим интеллектом. Я
никчемный администратор, чему свидетельством довольно разболтанная
дисциплина в нашей лаборатории. Я давно примирился с этим полноватым
человеком, которого зовут Сергей Леонидович Шишмарев. Я знаю, что за глаза
над ним посмеиваются, особенно народ помоложе и радикальнее. Да он, в
общем, и заслуживает, наверное, эти шпилечки: звезд с неба не хватает, ни
научных, ни административных, начальство чтит, голосует на ученом совете
всегда с большинством, но при условии, что в это большинство входит
начальство. Ну-с, что еще! Полноват, ничего не поделаешь. Не Дон Жуан и не
Казакова, причем не из убеждений, а вынужденно: и Вероника моя свирепа, и
прыти поубавилось... Таков Сергей Леонидович Шишмарев, каким я его вижу. В
нем есть, не скрою, и симпатичные мне черты: не зол, никому без крайней
нужды не сделает гадость, не участвует в карьерных бегах. В целом я с ним
давно примирился. Скажу больше, я сжился с ним, и он мне даже импонирует,
тем более что второго у меня нет... И вот появляется Яша. Эта невзрачная
железная коробка заговорила, и весь мой с такой любовью и терпением
устроенный внутренний мир оказался под угрозой. Что делать? Как должен
действовать маленький ученый, волею судеб оказавшийся возле большого дела?
Расти? Но согласись, Толя, хорошо расти в молодости, когда ты еще
эластичен. В определенном возрасте это почти невозможно. И лотом возникает
страшный закон масштаба. Пока ты, маленький человек, занимаешься маленьким
делом, ты кажешься окружающим вполне нормальным человеком. Но стоит тебе,
маленькому, заняться большим делом, как твой росточек сразу бросается всем
в глаза...
- Вы жалеете, что появился Черный Яша и заговорил? - спросил я.
- Конечно, - кивнул Сергей Леонидович и повторил убежденно: - Конечно.
Ты намного моложе, ты крупнее меня как ученый, и я не боюсь тебе это
сказать, потому что мы оба это знаем, и это меня не унижает. Но скажи
честно, Толя, не охватывает ли и тебя порой страх? Не пугают ли и тебя
пирамиды вопросов, созданных Яшей? Не чудилось ли и тебе: одно неловкое
движение, и эти пирамиды рухнут и погребут под собою всю твою научную
карьеру? Только будь честен. Я, по крайней мере, одного не могу отнять у
Яши; он заставляет меня быть честным. Поверь, того, что я сказал тебе
сейчас, я никогда не говорил ни одной живой душе.
Я молчал. Сергей Леонидович приподнял крышку, которой я, как гнетом при
жарке цыплят-табака, усердно придавливал свои сомнения.
Да, я чувствовал себя крохотным, маленьким человечком, подхваченным
сильным ветром. Я не иду туда, куда хочу, меня несет. Мой жалкий ум не в
силах совладать с ужасающей величиной и сложностью проблем. Три варианта.
Два спокойных слова. И за ними, не более и не менее, пути развития всего
человечества. Чело-ве-чество - слово-то какое)
Человечество - и рядом я, Анатолий Любовцев, живущий на уровне Галочки,
супругов Плющиков и маминых обид. Ох непросто входить в историю, ой как
непросто!
- И что же делать, Сергей Леонидович? - спросил я.
- Если бы я знал... но чем больше я думаю, тем лучше понимаю, что наш
Эмма не такой дурак, каким мы его любим себе представлять.
- То есть?
- А то и есть, что передать Яшу в какую-нибудь межведомственную
комиссию - вовсе не глупая мысль. Причем заметь, мы все равно остаемся,
так сказать, у истоков. А ответственность с себя снимаем. Почтительно
передаем ее мудрым старцам, так, мол, и так, слишком сложно и важно,
просим разобраться. И Яша цел, и мы остались.
Я слушаю Сергея Леонидовича и думаю, что могу лишь повторить его
собственные слова об Эмме. Не так мой завлаб глуп, каким я его часто
представлял. Наоборот, тонок даже. Идем по березовой роще в мелькании
вечерних теней, с раскрытыми душами. Соблазнительно, соблазнительно, слов
нет. Докторская мне гарантирована, индекс цитируемости подпрыгнет до
небес, смогу заняться собой. Галочкой, ходить в бассейн. И не будет
постоянного ощущения, что ты на экзаменах. Очень, очень соблазнительно. А
Яша? А что Яша - будет беседовать с межведомственной комиссией на разные
темы...
Я усмехнулся. Все это были пустые слова. В глубине души я знал, что не
смогу предать Яшу.
- Ты думаешь, - посмотрел на меня искоса Сергей Леонидович, - что я пою
гимн научному мещанству?
- Честно говоря, да.
- Ну а ты? Присоединяешься к хору? В хоре ведь спокойно, все вместе.
Аплодировать как солисту, верно, не будут, но зато ведь и не освищут.
- Боюсь, что не присоединяюсь.
Сергей Леонидович внезапно отошел в сторону и, повернувшись ко мне
спиной, принялся разглядывать березку. Потом стал приближаться ко мне,
медленно и церемонно, как дуэлянт. Мне показалось, что глаза его как-то
странно блестят. Подошел, обнял и сказал:
- Спасибо, Толя.
- За что?
- Молоденький ты еще и ни черта не смыслишь.
- В чем?
- Когда-нибудь поймешь. В армии я служил в парашютно-десантных войсках.
Был у нас один солдатик, исправный такой, складный парень. Всем был хорош,
но прыгать боялся патологически. Так он перед прыжками ходил и
договаривался: ты меня в спину да посильнее, а если буду руками цепляться,
бей по пальцам. Понял притчу?
- Пошли к машине, если ее еще не угнали.
8
Мы сидели с Галочкой в кафе "Аист" и ели мороженое. Шарики таяли и
опускались в бежевую пучину.
Мы молчали. Я вспомнил, как мы шли с ней по старому Арбату и
дурачились. А теперь едим мороженое чопорно и молча, как на
дипломатическом приеме. Сейчас я встану и произнесу тост за укрепление
культурных и торговых связей между высокими договаривающимися сторонами.
Что случилось, почему я сижу и мучительно думаю, чем заполнить паузу?
Или это не Галочка передо мной в красном обтягивающем свитере, или это не
ее зеленоватые с коричневыми крапинками глаза смотрят на меня сейчас!
- Почему ты молчишь? - спросил я.
- А ты?
Я пожал плечами. Ну ладно, у нее могло быть сто причин изменить ко мне
отношение. Тигран в конце концов решил бросить крошек Ашотика и Джульетту,
и Галочка предпочла восточного красавца северному неброскому цветку. Мне
то есть. Она Могла... да господи, мало ли что она могла, моя Галочка! Но
Я-то почему сижу напряженный, как при защите диссертации? Что я защищаю и
от кого? Как все непонятно и сложно!
Галочка вдруг усмехнулась.
- Знаешь что, пойдем ко мне. Хочешь?
Еще несколько дней назад от этих слов кровь бросилась бы мне в лицо и
сердце выпрыгнуло бы из грудной клетки на пол, Проломив ребра. А сегодня я
посмотрел на нее - не шутит ли - и сказал спокойно:
- Конечно, хочу, Галчонок.
В лифте в Галочкином доме среди обычной наскальной росписи выделялись
две большие буквы "Г" и "К". Наверное, Галочка Круликовская. Наверное, у
нее и здесь есть кавалеры. А может, это работа Айрапетяна, преисполненного
силы, веселья и уверенности в себе?
- Хочешь кофе? - спросила Галочка.
- Наверное, - сказал я.
Она посмотрела на меня.
- Ты ведь у меня, по-моему, первый раз? Я н...
