Евгений Войскунский, Исай Лукодьянов. Очень далекий Тартесс
страница №6
...проткнут ли копьем или подыхать от язв веселой болезни. Бесстрашно ияростно бились они, тесня стражу к воротам, и вот уже передние с криками
прорвались к дому самого Индибила, окружили его. На гладко утоптанной
площадке перед домом отчаянно рубился главный над стражей. Храбро дрались
и силачи - телохранители Индибила. Свирепый кантабр кинул в главного
копье, промахнулся. Взревев, обхватил ручищами врытый в землю столб,
вывернул его и пошел на главного, крутя столб перед собой. Главный
попятился, пытаясь уклониться. В следующий миг страшный удар размозжил ему
голову.
Бой закончился лишь на рассвете. Смолкли крики и звон оружия, и стал
слышен шум горной речки. Сотни трупов устилали землю. Небольшая кучка
уцелевших стражников, окруженная восставшими, жалась, затравленно
озираясь, к крыльцу. Из дома выволокли Индибила в изодранной одежде. Его
бил озноб, нижняя челюсть отвисла. Под ненавидящими взглядами Индибил
бессильно опустился на ступеньку, ноги не держали его.
- Что будем с ним делать? - спросил Ретобон.
- На рудник! - выкрикнул кантабр. - Завалить камни - пусть подыхай,
собака!
- Правильно! - загалдели рабы. - На рудник его! Пусть отведает веселой
болезни!
- Стойте! - Из толпы выступил невысокий раб с жесткими светлыми
волосами. - Они звери, это так, но мы зверями быть не должны.
- Заткнись, Поэт.
- Добренький нашелся! Они-то тебя не жалели!
- Не нужна нам излишняя жестокость, - упорствовал светловолосый. -
Проткните его копьем, и все. Пусть в проклятый голубой рудник никогда
больше не ступит нога человека!
- Поэт прав, - сказал Ретобон. - Мы не звери. Покончить с ним сейчас
же!
Он махнул рукой в сторону Индибила и стражников. Так уж получилось само
собой, что Ретобон оказался вожаком у восставших.
Ущелье бурлило. Вырвавшиеся на волю рудокопы, плавильщики, каменотесы
разобрали оружейные склады, опустошили сарай с запасами продовольствия. Из
личного погреба Индибила вытащили пузатые пифосы с вином. Целиком жарились
на вертелах бараны из стада, принадлежавшего стражникам. Тут и там
горланили песни. Непривычная сытость и выпивка валили рабов с ног.
Ретобон и его друзья понимали, что это опасно: стоит прискакать сейчас
в ущелье отряду стражников с какого-либо из ближних рудников, и они
перебьют восставших, как кроликов. Но ничего Ретобон не мог поделать. Он
переходил от костра к костру, уговаривал рабов опомниться, доказывал, что
нужно выставить у входа в ущелье сильный заслон... Напрасно! За Ретобоном
плелся пьяный гигант-кантабр, нацепивший на голову шлем с высоким гребнем.
Он весело напевал на своем языке что-то тягучее. У одного из костров
кантабр увидел старых знакомых - Горгия и Диомеда.
- Грека! - рявкнул он и хлопнул Горгия по плечу так, что тот чуть не
подавился бараньей костью, которую как раз обгладывал. - Грека - воля -
хорошо!
Он размахнулся, чтобы и Диомеда по-приятельски хлопнуть, но тут его
занесло, и, потеряв равновесие, кантабр свалился рядом с Горгием. Он и не
сделал попытки подняться на ноги, почти сразу же захрапел.
Ретобон пристально посмотрел Горгию в лицо. Ухмыльнулся.
- Здорово, грек. Не помнишь меня?
- Где-то видел я твои рябины, - сказал Горгий, - а где - не помню.
- В порту в винном погребе однажды сидели, - напомнил Ретобон. - Тордул
еще заставил тебя пиво пить...
- Верно! Еще задушили вы там кого-то.
- Соглядатая, - кивнул Ретобон. - Как же ты очутился тут? Тебя же
Аргантоний на обед к себе позвал. Поругались вы, что ли?
Горгий коротко рассказал печальную свою историю.
- Вот как, - задумчиво проговорил Ретобон. - А я и не знал, что
Миликона прикончили... Предательством тут пахнет, клянусь Быком. - Он
почесал одной ногой другую, ноги у него были босы и черны от грязи. -
Похоже, что Миликон предал нас. Уж очень быстро нас похватали... будто
поджидали у крепостных ворот...
- Ты бунтовал вместе с Тордулом? - спросил Горгий.
- Мы дрались вместе. Потом нас всех пригнали на голубой рудник, а
Тордула оставили. А куда он подевался - не знаю.
И тогда Горгий рассказал про Счастливчика Тордула. Ретобон, присев на
камень, слушал его, неподвижно уставив взгляд в пляшущий огонь, опираясь
обеими руками на меч.
- Значит, уехал в тот самый день, как папаша его стал царем? -
переспросил он, когда Горгий умолк.
- Царем? - изумился грек. - Да ты шутишь, рябой.
- Какие там шутки. Он сын Павлидия. Сам он уехал или силой увезли? Не
знаешь... Хотел бы я знать... - Ретобон опять задумался.
Рядом затеяли игру с шлемом, свалившимся с головы кантабра. Рабы с
хохотом поддевали шлем ногами, перекидывались.
Вот кто, значит, покровительствует Тордулу, думал Горгий: сам Павлидий!
Ну и ну, с царским сынком, можно сказать, хлебал из одной миски...
Кто-то сзади произнес заплетающимся языком:
- От этих... которые с рудника... подальше держись. Заразные они...
Горгий напряженно соображал, как теперь быть. Одно ясно: надо поскорее
отсюда убираться, пока выход из ущелья открыт, пока снова не заневолили.
Вот только куда идти? Путь в Майнаку закрыт. Гемероскопейон? Есть ли туда
дорога? В этой дикой стране заблудиться ничего не стоит. С голоду
подохнешь. Или от жажды... Пробраться тайком в Тартесс, разыскать Тордула,
попросить, чтоб замолвил перед папашей словечко? Опасно, опасно... Если
даже и доберемся, то простит ли Павлидий? Простить - это значит
признаться, что сам он, Павлидий, велел убить Миликона. Вот если бы Эхиар
стал царем Тартесса...
Горгий испытующе посмотрел на рябого. Ретобон все сидел перед огнем,
глаза у него слипались, острый подбородок уткнулся в раздвоенную рукоять
меча. Может, они и впрямь заразные, эти, с рудника?
- Ты спишь? - сказал Горгий. - Послушай, есть тут в плавильне один
старый раб...
И он рассказал Ретобону, как Тордул всюду искал раба с царским знаком
на груди и как он, Горгий, обнаружил этот знак у Молчуна.
С Ретобона мигом слетела сонливость. Он вскочил, потребовал немедленно
разыскать Молчуна. Хорошо, что Полморды был тут как тут, слушал по
привычке чужие разговоры.
- Молчун в своем сарае, - сообщил Полморды. - Сам видел, как он туда
пошел.
Дверь сарая оказалась на засове. Ретобон навалился плечом - дверь
заскрипела, подалась. Тут же перед вошедшими выросла темная фигура.
- Назад, - глухо сказал Молчун.
За его спиной дымил горн. В красноватой мгле Горгий успел заметить
сколоченный из досок стол и несколько сосудов разной величины на нем.
- Я Ретобон. Я вывел рабов из рудника голубого серебра. Мы свободны. Ты
тоже теперь свободен, старик.
Да пошлют ему боги просветление, подумал Горгий, всматриваясь в
бесстрастное лицо Молчуна.
- Назад, - повторил Молчун, надвигаясь.
Ретобон и Горгий попятились. Молчун вышел вслед за ними из сарая,
плотно прикрыл дверь и прислонился к косяку.
- Кто станет теперь добывать голубое серебро? - спросил он.
- Никто, - ответил Ретобон. - Горные духи не будут больше губить людей.
- Плохо. - Молчун покачал головой. - Надо копить голубое серебро.
Один из друзей Ретобона зло выкрикнул:
- Тебе надо, так иди добывай сам!
- Еще мало накоплено, - упрямо сказал Молчун.
- С нас хватит, - отрезал Ретобон. - Послушай, как твое имя?
Старик не ответил. Бормотнул что-то под нос, толкнул дверь, намереваясь
войти в сарай. Горгий понял, что наступило решительное мгновение, угодное
богам. Он заступил старику дорогу и быстрым движением рванул рубище с его
плеча. Молчун выпрямился, по его тусклым, как бы мертвым глазам пробежал
огонек гнева.
Ретобон впился взглядом в знак-трезубец под выпирающей ключицей.
- Царь Эхиар! - закричал он радостно. - Истинный царь Тартесса! Мы тебя
нашли!
От костра к костру переходили Ретобон и его друзья. Рассказывали рабам,
как много лет назад верховный жрец Аргантоний не дал вступить на престол
законному наследнику Эхиару, обманом и силой захватил трон тартесских
царей, а самого Эхиара, лишив имени, навеки бросил на рудники. Теперь
Эхиар найден по тайному знаку на груди. Настало время восстановить
справедливость: Павлидий не царского рода, он не имеет права на престол.
Это право имеет лишь Эхиар.
Рабы слушали, поплевывая и почесываясь. Кто соглашался, а кто и
возражал:
- Может, оно и так, да гнилая рыба не слаще тухлого мяса. Нам-то что за
дело, кто будет сидеть на престоле?
- Вы, лишенные разума! - горячились друзья Ретобона. - Царь Эхиар сам
изведал рабской доли, он будет благоволить рабам. Он отпустит вас по домам
и даст вам вдоволь пищи!
- Так уж и отпустит, - опять чесались сомневающиеся. - Кто-то ведь
должен добывать медь и серебро?
- Верно, - ответил Ретобон. - Царь Эхиар разгромит гадирцев и заставит
работать на рудниках военнопленных.
- Это еще разгромить надо...
- Тьфу на вас, безмозглые!
- Эй, послушайте! - кричал Нирул, светловолосый рудокоп, известный под
кличкой Поэт. - Разве вы не слыхали от дедов, как было в старину?
Тартесситы жили, как все, они сами выбирали вождя, и старейшины решали
дела племени. Они в честном бою добывали иноплеменных рабов...
- Знаем! - гаркнули из толпы. - Тартесситы захватили нашу землю,
цильбиценскую!
- Илеатов побили!
- Да поймите же, это были честные войны, и побеждал тот, кто сильнее! -
кричал, надсаживаясь, Нирул. - Так было всегда! А потом пришли с моря
проклятые сыны Океана, они стали заводить свои порядки. Заставили
тартесситов поклоняться своему богу и копить никому не нужное голубое
серебро. Они возвысили недостойных, а теперь дошли до того, что стали
обращать в рабство своих сограждан, нас, тартесситов...
- Не то говоришь, - шепнул ему в ухо Ретобон. - Не надо про сынов
Океана. Эхиар-то ведь тоже их потомок.
Нирул озадаченно хлопал белесыми ресницами: ох, и перемешалось все в
Тартесском государстве...
А рабы меж тем орали:
- Нам-то что за дело до вашего Тартесса!
- По дома-ам!
Гигант-кантабр, окруженный горцами-соплеменниками, ревел во всю глотку,
что надо идти на проклятый Тартесс, разграбить его и разрушить до
основания. Рабы-тартесситы, опасаясь за свои семьи, истошно кричали:
- Не пускать дикарей в Тартесс! Лучше перебьем их на месте!
Страсти накалялись. Уже какой-то горячий лузитанин в войлочной шапке
замахнулся секирой на столь же пылкого тартессита. Тартессит схватился за
меч. И хотя Ретобон и его друзья срывали голос, пытаясь унять драчунов,
драка неминуемо переросла бы в страшное побоище - если бы не случай. В
ущелье на рысях влетел отряд стражников с ближнего рудника: кто-то, видно,
донес туда весть о бунте. Распри прекратилась сама собой. Рабы встретили
стражников градом камней и метательных копий. Мало кому из стражников
удалось ускакать, да и за теми пустились вдогонку рабы, улюлюкая и колотя
лошадей босыми пятками.
- Вы сами видите, - надрывался Ретобон, - нельзя терять время! Все
погибнем, если не покончим с распрей! Эй, запрягайте лошадей, грузите
оружие и пищу! Разбирайтесь по дюжинам, выбирайте старших! Царь Эхиар
поведет нас на Тартесс! Слава царю Эхиару!
- Сла-ва-а-а! - вторили одни.
- Долой! - орали другие. - Он чокнутый!
- Я честный гончар, - слышалась скороговорка Полморды. - Я всегда
исполнял законы, а против господ никогда не шел. Зачем нам другой царь?
Вот если помрет Павлидий, тогда, конечное дело, и Молчуна можно... этого
то есть Эхиара...
А в это время царь Эхиар, далекий от страстей, кипевших вокруг его
имени, в своем сарае раздувал огонь в горне ручными мехами, помешивал
горячий расплав в глиняном сосуде, бормотал в свалявшуюся седую бороду:
- Еще больше, еще немного... Отделить огонь от земли... силу от огня...
Помогите мне, тени царей Океана, будьте со мной!..
К сараю подошел Козел со свертком под мышкой.
- Я принес царю Эхиару достойную одежду, - объяснил он людям, которых
Ретобон поставил для охраны царя.
- Ого! - сказал один из охраны, развернув сверток. - Где добыл?
- В доме Индибила. Пустите меня, почтенные, к Ослепительному!
Он постучал в дверь. Эхиар не откликнулся. Он осторожно снял сосуд с
огня, слил что было сверху в другой сосуд, к густому остатку на дне
добавил щепотку порошка и снова поставил на огонь.
- Пусти меня, Ослепительный, впусти недостойного раба, - скулил под
дверью Козел. - Я принес тебе белые одежды...
- Огонь от земли... Силу от огня... - невнятно доносилось из сарая.
Подошел Ретобон с тяжелым двуручным мечом на плече. Ногой, обутой в
поножи и боевую сандалию, ударил в дверь, сорвал ее с ветхих кожаных
нетель.
- Царь Эхиар, - сказал он решительно, - веди нас на Тартесс, твой трон
ожидает тебя.
Старик вскинул на него затуманенный взгляд, отблески огня играли на его
изуродованном лице.
- Еще мало голубого серебра, - внятно сказал он. - Надо больше... еще
немного...
- Хватит, - отрезал Ретобон. И закричал, обернувшись: - Эй, царские
носилки сюда!
Шла, катилась с гор, громыхала повозками, гомонила многоязычной речью
лавина взбунтовавшихся рабов. Рудник за рудником, поселок за поселком
вливались в войско. Скакали во все стороны гонцы на запаренных лошадях,
громкими криками сзывали людей:
- Истинный царь Тартесса Эхиар, Ослепительный, прощает долги и записи!
Он дает волю рабам! Идите к нам, идите вместе с нами на Тартесс! Смерть
Павлидию, слава царю Эхиару!
Неудержимо и грозно катилось с гор воинство - к устью реки, к синему
Океану, к великому, ненавистному и любимому городу Тартессу. Впереди конь
о конь с Ретобоном ехал с тяжелым копьем наперевес могучий волосатый
кантабр. Далеко окрест разносился рев тысяч охрипших глоток:
- Слава истинному царю Эхиару!
- Понятно, какой металл вы называете голубым серебром.
Но для чего оно нужно правителям Тартесса?
- Разрешите ответить на вопрос вопросом. Для чего
фараоны тратили десятки лет и тысячи жизней на сооружение
пирамид? Для чего римляне заставляли население завоеванных
областей возводить колоссальные портики? Для чего на
острове Пасхи вырубали каменными топорами из цельных скал
огромные статуи?
- Выходит, накопление голубого серебра столь же
бессмысленно, как сооружение пирамид?
- Бессмысленно - не то слово. С точки зрения фараона,
строительство пирамиды, как выражение идеи его могущества,
имело огромный смысл. Возможно, когда-то и властители
Атлантиды копили голубое серебро с определенной целью.
Впоследствии цель забылась, затерялась, но остался ритуал.
- Опасное, опасное это занятие...
15. ГОНЕЦ ПАВЛИДИЯ
Ретобон сидел на каменистой осыпи, уперев подбородок в раздвоенную
рукоять меча, и поджидал гонца Павлидия. Отсюда, с холма в северо-западной
части острова, был хорошо виден Тартесс. Прямо на юг - крепостные стены,
за ними высились мрачный, увенчанный гребнями царский дворец, серебряный
купол храма, темно-серая башня Пришествия. На востоке, за лесом, - главная
дорога, что бежит от мостов в северной части острова на юг, к торговым
рядам, причалам и верфям. По ту сторону дороги - беспорядочная белая
россыпь жалких домишек: квартал горшечников, квартал медников, дальше к
юго-востоку дымят горны в квартале оружейников, еще дальше, на оконечности
острова, богатый купеческий квартал. Двумя рукавами Бетис охватывает
остров, и желтизна реки Постепенно голубеет, сливаясь с океанскими водами.
Тартесская гавань забита кораблями - нет им теперь хода в океан. Если
хорошенько присмотреться, можно увидеть в утренней дымке неясные черточки
на воде - корабли карфагенян. Они-то и заперли гавань. Угрожают великому
Тартессу...
На душе у Ретобона было невесело. Миновало две недели с той поры, как
победоносное войско восставших рабов, смяв заслоны павлидиевых стражников,
хлынуло но трем мостам в северную часть острова, с ходу ворвалось в
городские кварталы. Тут-то и столкнулись повстанцы с главными силами
Павлидия. В узких кривых улочках квартала горшечников несколько дней шла
свирепая сеча. Стражники были хорошо обучены воинскому искусству, и рабы
дрогнули, несмотря на численный перевес. Ретобон велел отходить в
северо-западную часть острова, рассчитывая закрепиться там в лесу, в
загородных домах тартесской знати. Много людей было потеряно при отходе -
и не только от копий и секир стражников. Кое-кто из городских, побросав
оружие, предпочел скрыться в лабиринте лачуг и мастерских, заслониться
бабьими пеплосами. Но главный урон нанес кантабр. Видя, что дело
затягивается и в открытом бою царское войско не одолеть, он увел своих
соплеменников, а за ними потянулись и рабы из других иберийских племен, и
пылкий Ретобон проклял беглецов от имени царя Эхиара.
На открытом песчаном берегу у мостов людей кантабра встретили пращники
и тяжелая конница. Много здесь было порублено рабов, много трупов унес в
океан желтый Бетис, и лишь небольшой группе удалось прорваться к мостам и
уйти на север, в далекие дикие горы.
Поредевшее войско Ретобона раскинулось лагерем, укрепилось в лесу у
подножия холма. На облетевших по-осеннему деревьях засели отборные
лучники. Полукольцо из перевернутых повозок окружило лагерь, а другой
стороной он выходил к морскому берегу. Много раз кидались стражники на
приступ, но всякий раз откатывались. Рабы отбивались с ошеломляющей
яростью - теперь им и вовсе нечего было терять. Но шел день за днем, а
запасы еды, взятые в погребах загородных домов, начинали угрожающе таять.
Теперь стражники, окружив лагерь повстанцев, выжидали. Видно, решили взять
рабов измором.
А сегодня утром, только встало солнце, в лесу загремела боевая труба.
Глашатаи зычными голосами принялись выкрикивать, что царь Павлидий пожелал
вступить в переговоры с вожаком рабов и шлет своего гонца. Ретобон велел
крикнуть в ответ, что согласен принять гонца.
Со склона холма увидел Ретобон: из северных ворот крепости выехали на
лошадях двое, один держал копье, увитое виноградной лозой, - знак мирных
намерений. Ретобон спустился к подножию холма, поросшему ивняком, прошел
на полянку с колодцем и коновязями - здесь ожидали его ближайшие друзья и
помощники.
Из-за деревьев шагом выехал павлидиев гонец, сопровождаемый пожилым
стражником и несколькими повстанцами. Взгляд Ретобона скользнул по
лиловому гиматию гонца, стянутому широким ремнем, потом поднялся выше - и
замер, прилепившись к лицу. Ретобон не верил своим глазам.
Тордул спешился и пошел навстречу.
- Не ожидал? - спросил он, улыбаясь.
- Знал бы я, какого гонца шлет Павлидий, не принял бы, - хмуро ответил
Ретобон.
- Я сам напросился. - Тордул сунул руки за пояс, спокойно оглядел
сподвижников Ретобона. - Как-никак мы старые дружки, легче будет
столковаться.
- Шелудивый пес тебе дружок, а не я, - отрезал Ретобон.
У Тордула сжались твердые губы, на скулах проступили красные пятна.
Однако он поборол гневную вспышку.
- Ладно. Сейчас ты поймешь, что ссориться нам нечего. Слушай! Мы шли
против Аргантония, потому что хотели покончить с Неизменяемым
Установлением, верно? Теперь Аргантония нет, да сожрут его кости шелудивые
псы, которых ты тут упоминал.
Тордул подмигнул Ретобону, но у того ни один мускул не дрогнул на
худом, изможденном лице.
- Дальше.
- А дальше вот что. Ты знаешь, что мы с Павлидием давно расплевались.
Но теперь другое дело. Павлидий стал царем Тартесса, и он тоже хочет
перемен. Клянусь Нетоном, все, чего мы с тобой желали... почти во всем
Павлидий согласился со мной.
- Дальше.
- Будут пересмотрены законы. Все звания, кроме блистательного, отменят.
- Тордул повысил голос: - Пища для рабов улучшится, они через день будут
получать мясо в похлебку. Ремесленникам возвратят долговые записи. Царь
Павлидий намерен поощрять искусства и ремесла. Так что, Ретобон, самое
время нам помириться.
Ретобон угрюмо молчал, опершись обеими руками на тяжелый меч.
- Если хочешь, - продолжал Тордул, - можешь прямо сейчас собрать свое
храброе войско и...
- Ты ничего не сказал про голубое серебро, - перебил его юноша с копной
жестких светлых волос.
Тордул посмотрел на него.
- Ага, это ты, Нирул, - сказал он. - Клянусь Нетоном, я рад, что ты
жив. Теперь ты сможешь рифмовать все, что вздумается. Никто не станет
совать нос в твои пергаменты.
Нирул с сомнением покачал головой.
- Сладко поешь, Тордул. Я слишком хорошо знаком с носом твоего папаши.
- Да пойми ты, времена переменились. Я сам слышал, как Павлидий говорил
толстяку Сапронию: "Выгоню, если будешь следовать старым образцам. Давай
что-нибудь новенькое".
- Скажи своему отцу, что у меня есть кое-что новенькое, - вызывающе
сказал Нирул. - Поэма о том, как мы подыхали на руднике голубого серебра.
О том, как моего отца заставили отречься от сына, как затравили до смерти
мою мать...
- Я тебя хорошо понимаю. Нирул. Но пойми и ты, теперь все пойдет
по-новому. Может, не сразу, но пойдет. Я много говорил с отцом о голубом
серебре. Не простая это штука - единым духом отменить Накопление, на
котором столько лет стоял Тартесс. Народ этого не поймет. Здесь придется
действовать постепенно.
- Ты, как я посмотрю, ходишь в главных советниках, - язвительно сказал
Ретобон. - Уж не назначил ли тебя папаша верховным жрецом?
- Нет, - спокойно ответил Тордул, - эту должность Павлидий пока
сохранил за собой. Так вот. Отец предлагает вам мир. Не такое сейчас
время, чтобы драться между собой: с суши Тартессу угрожают гадирцы, а с
моря карфагеняне. Они выжидают, чтобы мы тут передрались насмерть, а потом
Тартесс сам падет в их руки, как спелое яблоко с дерева. Перед лицом такой
опасности мы должны сплотиться.
- Иначе говоря, сдать оружие? - Ретобон осклабился.
- Не сдать, а повернуть против общего врага. Командование отрядом
останется за тобой, и никто из рабов не понесет наказания, им будут
платить как воинам. Если ты проявишь доблесть в боях с гадирцами, то
будешь произведен в блистательные.
- Почему уж сразу не в светозарные?
- Не до шуток, Ретобон. - Тордул сердито сдвинул брови. - Хорошенько
подумай, поговори с людьми. Павлидий не хочет лишней крови, он рассудил
по-государственному. И только одно у него условие: вы должны выдать
сумасшедшего, который называет себя Эхиаром.
Ретобон переглянулся с Нирулом, невесело улыбнулся.
- Недорого просит Павлидий, - сказал он. - За одного сумасшедшего -
свобода для всех, а мне - серебряные пряжки блистательного.
- Недорого, - согласился Тордул.
- Значит, так, - заключил Ретобон. - Выдать проходимцу законного царя
Тартесса. А когда с нашей помощью вы одержите победу, нас переловят, как
кроликов, - ведь на каждом из нас выжжен рабский знак. И не миновать нам
нового рабства. Верно я говорю? - он повысил голос и оглядел своих
помощников.
- Послушай! - закричал Тордул, выкатывая глаза. - Заклинаю тебя прежней
дружбой - забудь обиду! Ты пострадал от верховного жреца Павлидия, но царь
Павлидий будет милостив к тебе. Сейчас не время для обид: Тартесс в
опасности!
- Не верю я Павлидию! А тебе - еще меньше, предатель! Уходи!
Тордул круто повернулся, пошел к лесной опушке.
- Эй ты, блистательный! - крикнул вслед Ретобон. - Верно ли говорят,
что твой отец отравил Аргантония?
Погруженный в мрачное раздумье, Тордул прошел галерею Венценосной Цапли
и через зал Серебристого Овна направился к царским покоям. У колоннады
стояла группа придворных, от нее отделился Сапроний и побежал навстречу
Тордулу. Толстое брюхо его тряслось, прыгали подбородки.
- Заступись за меня, блистательный Тордул, - задыхаясь, проговорил он.
- Это все наветы Кострулия...
- В другой раз. - Тордул попытался обойти толстяка, но тот вцепился в
его гиматий.
- Когда я читал оду на восшествие Ослепительного Павлидия, - быстро
заговорил Сапроний, - все слушали с восторгом, да, с восторгом. Я сам
видел у многих слезы на глазах. А злопакостный Кострулий слушал и загибал
пальцы - считал слоги...
- Говори короче, мне некогда.
- И он расчислил по слогам, что имя "Павлидий" вставлено в оду вопреки
размеру. Будто бы по размеру стиха получается "Миликон"...
- Не надо заготовлять оды впрок, - посоветовал Тордул.
- Да посуди сам, блистательный, - взмолился Сапроний. - Оду надо
прочесть в день восшествия на престол, а на ее составление и шлифовку у
меня уходит три-четыре месяца...
- Шел бы ты в волопасы, если не поспеваешь за событиями.
Тордул вырвался и быстрым шагом пошел дальше. Сапроний растерянно
поморгал, крикнул вслед:
- Это все Кострулий! Он всегда завидовал моему таланту!
У дверей царских покоев ожидал приема Амбон, недавно назначенный
верховным казначеем. Он вежливо, но с достоинством поклонился Тордулу и
протянул руку назад. Старичок раб проворно подал амфорку с благовонием.
Тордул с изумлением узнал в старичке Эзула. Канатный купец был одет в
неприличную для его возраста короткую одежду, которая оставляла открытыми
тощие безволосые ножки, - такие одежды носили в Тартессе домашние рабы из
молодых. Под мышкой у Эзула была связка пергаментов, в левой руке он
держал поводки двух жирных кошек.
- Ты что здесь делаешь, Эзул? - Тордул не смог удержаться от улыбки.
Эзул смущенно захихикал.
- Он носит мою поклажу и причесывает моих кошек, - объяснил Амбон,
нюхая благовоние. - И хотя он иногда ленится и заслуживает палки, я
доволен его послушанием.
- Блистательный Амбон, - захныкал Эзул, - зачем ты говоришь о палке?
Разве я не стараюсь угодить тебе?
- Ты не должен забывать, что я спас тебя от рудника, старый мошенник.
- Как я могу забыть, благодетель? Я всем доволен - и едой и кровом,
только об одном слезно молю: хотя бы иногда кинь мне со своего стола
что-нибудь сладкое...
Стражники, стоявшие у царских дверей со скрещенными копьями,
посторонились, и Тордул шагнул в покои отца. Павлидий сидел в кресле с
любимым длинношерстным котом на коленях. На нем был роскошный белый
гиматий с золотыми изображениями Нетона. Перед царем стояли верховный
судья Укруф в черной простой одежде и дородный военачальник, весь в
серебряных пряжках и браслетах.
Павлидий поглядел на сына сквозь зеленое финикийское стеклышко.
- Они отказались, - отрывисто сказал Тордул, кидаясь на мягкую скамью.
- Опасаются, что ты их обманешь.
- Рабы - они и есть рабы, - презрительно сказал Укруф.
- Ослепительный, дай мне подкрепление, и, клянусь громами Нетона, мои
воины сегодня же поднимут их всех на копья! - прорычал военачальник.
Серьги и браслеты звякали в такт его словам.
Павлидий покачал головой.
- Гадирская конница стоит у восточного рукава Бетиса, - сказал он. -
Они только и ждут, чтобы мы оттянули заслон от реки.
- Да я и не прошу снимать оттуда воинов. Дай мне отряд дворцовой стражи
- и сегодня к вечеру я сложу головы бунтовщиков к твоим царским ногам.
- Нет, - сказал Павлидий. И, помолчав, повторил: - Нет.
- Твоя воля. - Военачальник потеребил завитую бороду. - Тогда придется
ждать, пока они околеют от голода.
- Ждать тоже нельзя. Через три дня праздник Нетона, к этому дню с
бунтовщиками должно быть покончено. - Зеленое стеклышко снова уставилось
на Тордула. - Ты узнал, где они держат самозванца?
- Я ходил гонцом, а не соглядатаем, - резко ответил Тордул.
Павлидий поджал губы. Промолчал.
- Ослепительный, - сказал военачальник, - сегодня ночью к нам перебежал
один из бунтовщиков. Если пожелаешь, я его допрошу.
- Вели привести его сюда.
Тордул хотел было выйти следом за военачальником, но Павлидий остановил
его:
- Мне может понадобиться твой совет. Останься.
- Не очень-то ты прислушиваешься к моим советам, - проворчал Тордул,
глядя в узкое оконце.
- Всему свое время, сынок. Прежде всего нужно покончить с бунтом. Тогда
мы сможем отбросить гадирцев и дать бой карфагенянам. Сам видишь,
положение трудное. А все потому, что Аргантоний слышать ничего не хотел о
Карфагене. Он был уверен, что никто не осмелится напасть на Тартесс.
- Слыхал я, будто Аргантоний помер не своей смертью. Верно это?
- Кто тебе сказал?
- Слух такой ходит.
Павлидий почесал кота за ухом, кот блаженно щурился.
- Укруф, - тихо произнес царь, - вели своим людям прочистить уши.
Шептунов - хватать и лишать свободы. Пусть глашатаи прокричат мой указ: у
распространителей недозволенных слухов будут вырваны языки.
- Исполню, Ослепительный.
Тордул живо встал перед Павлидием.
- Отец, ты обещал, что твое правление не будет жестоким.
- Да, обещал. Но сейчас военное время. Ты еще не искушен в
государственных делах и не знаешь, что жестокость бывает вынужденной.
Многие подданные сами не знают, чего им надо, и, когда языки у них слишком
развязываются, правитель обязан примерно их наказать. Без этого никак
нельзя. - Павлидий пощекотал кота под мордой. - Но ты не беспокойся,
сынок, как только в Тартессе станет спокойно, я сделаю все, что обещал
тебе.
- Ты бы мог уже сейчас отменить лишние титулы.
- При первой возможности я это сделаю.
- И улучшить пищу для рабов.
- Обязательно, сыпок. Сразу же по окончании войны.
Тордул схватил кота за хвост, дернул. Кот озлился, завопил нехорошим
голосом.
- Зачем мучишь животное? - Павлидий легонько ударил сына но руке.
- Кош-шечка, - прошипел Тордул сквозь зубы. - Не надо кричать, а то я
оторву тебе хвостик.
Он круто повернулся, выбежал из царских покоев.
- Немножко горяч, - сказал Павлидий. - Я бы хотел, Укруф, чтобы ты
почаще с ним беседовал. Ты и Кострулий.
- Кострулий, как и все ученые, недостаточно терпелив, - ответил Укруф.
- Я сам займусь Тордулом. Мысли его опасны. Малейший слух об отмене
титулов может вызвать брожение в умах. Это расшатывание Основы
Неизменяемого.
- Мальчик перебесится и станет спокойнее. Как думаешь, не следует ли
его женить? Впрочем, ты не...
- Да, я далек от этих забот. Но полагаю, что семейная жизнь отвратит
его от вольнодумства.
Между тем Тордул, бормоча проклятия, несся через зал Серебристого Овна.
Навстречу, гремя доспехами, шел военачальник, за ним мелко семенил, тряся
козлиной бородкой, пожилой оборванец. Он удивленно глянул на Тордула, его
гибкая спина почтительно согнулась.
- А, Козел! Так это ты перебежчик? - небрежно бросил Тордул на ходу.
- Вслед за тобой... - Козел взглянул на серебряные пряжки Тордула. -
Вслед за тобой, блистательный...
Тордул в сердцах плюнул Козлу под ноги и побежал дальше.
Непрерывно кланяясь, Козел вошел за военачальником в царские покои,
распластался на полу и пополз к Павлидию.
- Можешь встать, - сказал Павлидий, поднося к глазу стеклышко. - Кто ты
такой?
- Разве ты не узнаешь меня, Ослепительный? - сладчайшим голосом
проговорил Козел, умиленно глядя на царя. - Меня, недостойного раба
твоего, зовут Айнат...
Тонкие губы Павлидия сжались в нитку. Некоторое время он внимательно
разглядывал Козла.
- Значит, ты остался в живых, - медленно сказал он не то вопросительно,
не то утвердительно. - Не знал я, не знал...
- Только с помощью богов, Ослепительный. - И, уловив нечто в выражении
царского лица, Козел поспешно добавил: - Я давно уже ничего не помню,
клянусь карающей рукой Нетона!
Павлидий сбросил кота с колен, потянулся к треножнику с горящим углем,
потер внезапно озябшие руки.
Когда-то, в давние годы, оба они были жрецами при храме - Айнат и
Павлидий. И случилось так, что на одном из праздников Нетона верховный
жрец - мужчина отменного здоровья - упал мертвым, испив жертвенного вина.
Тогда-то Павлидий и стал верховным жрецом и правой рукой царя Аргантония.
Айнат же, обвиненный в отравлении, был приговорен к смерти. Видно, и
впрямь благоволили боги к Айнату, если вместо него на казнь повели
другого...
"Как же это я проглядел? - подумал Павлидий. - Ведь знал же, как хитер
и изворотлив Айнат..."
А вслух сказал:
- Это хорошо, что ты помнишь о карающей руке Нетона. Известно ли тебе,
где бунтовщики прячут самозванца?
- Как не знать, Ослепительный! В загородном доме твоего придворного
поэта.
- Значит, в доме Сапрония. - Павлидий задумался. - Вот что. Если ты
окажешь мне услугу, будешь щедро награжден.
- Сочту за счастье, Ослепительный, исполнить твою волю.
- Так вот. Сегодня ночью ты должен проникнуть в этот дом.
- Не утруждай себя, Ослепительный. Я все понял, - сказал Козел, сладко
улыбаясь.
- Боюсь, что вашему Тордулу не удастся склонить папашу
к реформам в Тартессе. Не тот папаша.
- Не тот.
- Я был лучшего мнения о Тордуле. Жаль, что вы
заставили его изменить дружбе с Ретобоном и перебежать в
лагерь противника. Самое печальное, когда друзья перестают
понимать друг друга.
- Мы бы и сами хотели, чтобы Тордул был рядом с
Ретобоном, но...
- За чем же дело стало? Странные вы люди, авторы:
хотите одного, а делаете по-другому. Я не только о вас,
это относится к многим вашим собратьям по перу.
Литературные герои сплошь да рядом поступают, с моей точки
зрения, просто абсурдно, а у вас это называется - логика
движения характера или что-то вроде этого.
- А вы, читатель, всегда поступали в жизни согласно
законам формальной логики?
- Во всяком случае, стараюсь давать себе отчет в
собственных поступках.
- Это похвально. Но вообще-то людям свойственно
ошибаться.
16. СНОВА В ДОМЕ САПРОНИЯ
Был ли Молчун всамделишным царем Тартесса или нет - над этим Горгий не
очень задумывался. Рабов-тартесситов, видно, сильно будоражила история о
том, как некогда верховный жрец Аргантоний не дал взойти на престол
законному наследнику, юному Эхиару и, лишив его имени, бросил на рудники.
История эта, переходя из уст в уста, расцвечивалась необыкновенными
подробностями. Говорили, что боги за долгие муки даровали Эхиару
бессмертие; что тайный знак у него на груди наливается кровью всякий раз,
как Тартессу грозит беда; что только он один, Эхиар, знает древнюю тайну
голубого серебра.
Для Горгия Эхиар был последней надеждой. Если старик и в самом деле
сядет на трон Тартесса, то он, Горгий, спасен. Они с Диомедом смогут
безбоязненно жить на воле и ожидать удобного случая для возвращения в
Фокею. Не век же будет продолжаться война с Карфагеном. Надо полагать,
царь Эхиар велит вернуть ему, Горгию, корабль. Да, это будет первое, о чем
он попросит царя. Такие корабли на улице не валяются: шутка ли, целых
двести талантов свинца пошло на обшивку днища...
Ну, а если война с Карфагеном затянется, то на худой конец и здесь, в
Тартессе, можно будет прожить. Царская милость в любом государстве украсит
жизнь.
Поначалу все шло хорошо: триумфальный поход на Тартесс, стремительный
прорыв в город. Было похоже, что Эхиар вот-вот войдет - вернее, вплывет на
плечах восставших рабов - в царский дворец. Но потом богам стало угодно
даровать военную удачу Павлидию. Повстанческое войско таяло. И вот они
оказались окруженными в лесочке севернее крепостных ворот. Молчуна (язык
все еще не поворачивался называть его царем Эхиаром) поместили в
загородный дом того самого поэта, толстяка Сапрония, на которого он,
Горгий, извел столько дорогих благовоний, сколько хватило бы на добрых две
дюжины гетер. Их обоих, Горгия и Диомеда, Ретобон определил в охрану
Эхиара. Хоть то хорошо, что не надо драться там, у повозок. Но любил
Горгий махать копьем - не купеческое это дело. Что до Диомеда - хоть и
задиристый он, да теперь с отбитыми внутренностями - какой из него вояка,
с каждым днем слабеет...
В доме Сапрония все носило следы поспешного бегства хозяина и бесчинств
дворовой челяди, оставшейся без надзора. Из ларей и сундуков все было
повытаскано и разбросано но комнатам. В пиршественном зале дорогие
скатерти были залиты вином, пол загажен, со скамей содраны узорные ткани.
Кошек кто-то выпустил на волю, они как угорелые носились по дому,
копошились в помойных ямах, точили когти о деревья во внутреннем дворе.
Иные из сапрониевых рабов попросили оружие и примкнули к повстанцам,
защищавшим лагерь. Но десяток рабов-музыкантов, как только убежал
Сапроний, вытащили из погреба господское вино и пили до тех пор, пока оно
не пошло из них обратно. Перепуганные танцовщицы заперлись, затаились.
Пьяные музыканты, шляясь по дому, обнаружили их убежище, стали с хохотом
ломиться. Женщины подняли такой визг, что у коновязей тревожно заржали,
забили копытами лошади. Дверь затрещала, рухнула. На шум прибежали воины
из охраны Эхиара, с ними и Горгий.
Так-то и свели снова всемогущие боги Горгия с Астурдой. Без разбора
тыча древком копья в пьяные морды и потные тела, Горгий проложил себе
дорогу, вывел Астурду во двор.
Как бы не веря своим глазам, Астурда провела ладонью по щеке Горгия. Он
поймал ее руку, задержал - и тогда она несмело улыбнулась ему.
- Ты поседел, - сказала она. - Я слышала - в городе говорили про тебя
плохое.
- А ты и поверила? - усмехнулся Горгий.
- Я плакала. Боялась - не увижу тебя больше. Ты теперь свободен?
Она засыпала его вопросами, а он не знал толком, что ответить. Вроде бы
свободен, а далеко не уйдешь. И опять она заговорила про свое племя, про
стада своих родичей с мудреными именами, про кочевую жизнь на приволье.
Он пытался объяснить ей, что идет война и сейчас ни куда из окруженного
лагеря не уйти. Но разве что втолкуешь перепуганной женщине?
Он взял ее за руку и повел во внутренние покои. Им навстречу выскочил
Диомед. Прищурился на Астурду, сказал:
- Где тебя носит, хозяин? Иди скорее, с Молчуном неладно.
Эхиар смеялся. Он сидел на груде мягких подстилок в спальне Сапрония,
раскачиваясь из стороны в сторону, и слезы текли по его щекам, но
спутанной бороде. Смеялся, тряс головой, а глаза у него были тусклые,
мертвые. Нехороший это был смех. Хоть и не работал он на руднике голубого
серебра, но много лет подряд выплавлял его по крупицам из очищенной руды,
и горные духи, видно, настигли Эхиара здесь, вдали от его потайного горна.
Горгий поцокал языком, сказал:
- Принеси воды.
Астурда выбежала во двор, к бассейну, вернулась с кувшином. Эхиар
вертел головой, вода не попадала ему в рот, лилась на белую одежду.
Астурда опустилась на колени, гладила его по голове, как ребенка,
приговаривала что-то ласковое. И понемногу старик успокоился, взгляд его,
устремленный на женщину, прояснился. Смех перешел в икоту, потом Эхиар
повалился на подстилки, затих. Дыхание его было хриплым, прерывистым.
- Кто этот дедушка? - спросила Астурда. - Что с ним?
Горгий пожал плечами. А Диомед проворчал:
- Веселая болезнь.
Со двора донесся сердитый голос Ретобона - он распекал рабов за
бесчинства, угрожал кому-то плетьми. Тяжелые шаги, звон оружия - Ретобон,
сопровождаемый помощниками, вошел в спальню. Его худое лицо помрачнело,
когда Горгий рассказал о болезни Эхиара.
- Никому об этом ни слова, - распорядился Ретобон. - Ты, грек,
отвечаешь головой. Никого сюда не пускать. - Он посмотрел на Астурду,
отрывисто спросил: - Что за женщина?
Горгий ответил не сразу. Потом решился:
- Моя жена... - И, встретив недоуменный взгляд Ретобона, добавил: - Она
умеет ухаживать за больными.
К вечеру Эхиару полегчало, разум его прояснился. Он стоял у
зарешеченного окна, глядел на темнеющий лес, прислушивался к голосам
воинов, ржанию коней, воплям дерущихся котов. Горгий подошел к старику,
стал объяснять, где они находятся, и чей это дом, и что происходит вокруг.
- Хочу посмотреть на Тартесс, - сказал Эхиар. - В какой он стороне?
- Отсюда не увидишь. С крыши, может быть...
- Проведи меня, - властно сказал Эхиар.
Вдали, за верхушками деревьев, розовея в закатном солнце, сверкал
серебряный купол храма. Чуть левее вырисовывался многозубчатый верх башни
Пришествия. Опершись темными, в синих переплетениях вен руками на перила,
Эхиар долго смотрел на вершины тартесских святынь. Глаза его слезились -
должно быть, от ветра.
Горгию наскучило торчать на крыше.
- Пойдем вниз, - сказал он. - Астурда хочет напоить тебя кислым
молоком. А то ты уже третий день...
Он умолк, прислушиваясь к бормотанию Эхиара, пытаясь разобрать слова.
Но, видно, Эхиар говорил не по-тартесски. Речь его, изобилующая шипящими,
напоминала звук весла в кожаной уключине. Молится, что ли, подумал Горгий
и, присев на корточки, стал терпеливо ждать. С огорчением подумал, что
давно не приносил жертвы богам - нечего было жертвовать да и негде. Не мог
же привлечь обоняние богов запах жалкой рабской похлебки. Надо бы пошарить
по дому - не осталось ли чего подходящего для жертвы...
- Какой нынче день? - спросил Эхиар, не оборачиваясь.
- Я веду счет времени по-гречески, - ответил Горгий, поднимаясь. - Но
слышал от ваших, что через три дня будет праздник Нетона, или как там
вашего главного бога зовут...
- Нетон - великий бог богов, - резко сказал Эхиар. - Имя его надо
произносить со страхом.
Горгию стало обидно за своих богов.
- Наш Зевс Керавногерет [собиратель молний (греч.)] главнее всех богов,
- сказал он. - Он может такую грозу наслать, что...
- Замолчи, неразумный младенец, - прервал его Эхиар. - Откуда вам,
грекам, знать, как ужасен гнев Нетона... как вспучивается и разверзается
земля, поглощая дворцы и города... как вырываются из недр огненные реки,
сжигая, испепеляя целые царства... как уходят в морскую пучину огромные
острова и только волны выше гор ходят там, где прежде была земля...
Горгий воззрился на старика.
- Где ты видел такую катастрофу? - недоверчиво спросил он.
- Никто из ныне живущих не видел. Это было много веков назад. - Эхиар
простер руку в ту сторону, где за деревьями пылал пожар заката. - Там
лежали эти земли. В Океане. Когда-то им принадлежал весь мир.
- Чем же они разгневали Нетона?
- Ненавистью.
- Ненавистью? Они возненавидели своего бога?
- Ты задаешь глупые вопросы. - Эхиар вытер полой слезящиеся глаза. -
Нетон дал им все, чего мог пожелать смертный. Их земли процветали, их
женщины были прекрасны, а рабы искусны и послушны. Их оружие было
непобедимо. Их мудрецы научились копить голубое серебро и старались
проникнуть в его суть, ибо Нетон вложил в голубое серебро великую тайну.
Но в своем тщеславии они преступили черту дозволенного. Они накопили
голубого серебра сверх меры и стали украшать им не только храмы, но и
оружие. Царство пошло войной на царство, посевы были вытоптаны и залиты
кровью, и люди обезумели от крови и ненависти. И тогда Нетон жестоко
покарал их. Великие царства погибли от огня и погрузились в Океан. Позже
других погибла земля, что лежала недалеко отсюда. Спаслась лишь ничтожная
горстка людей.
Эхиар умолк надолго. Небо на западе стало меркнуть, с моря повеяло
вечерней прохладой. В лесу зажглись костры.
- Они приплыли к этому берегу, - сказал Эхиар, - и подчинили себе племя
здешних иберов, которое поклонялось Черному Быку и даже не знало, что
зерно, брошенное в землю, прорастает и дает новые зерна. Они научили диких
иберов строить дома и корабли, и добывать металл, и возделывать посевы.
Так возник Тартесс. С тех пор прошли века, и сыны Океана стерлись из
людской памяти. Только цари... только цари Тартесса, которые ведут от них
свое происхождение... - Эхиар вдруг схватил Горгия за руку. - Видишь башню
напротив храма?
- Вижу, - сказал Горгий, осторожно высвобождая руку. - Мне говорили,
это башня Пришествия. В нее нет хода...
Эхиар засмеялся, и Горгий невольно отшатнулся: уж не начинается ли у
старика опять веселая болезнь? Но Эхиар резко оборвал смех.
- Через три дня, - пробормотал он озабоченно.
- Послушай... царь Эхиар, - с запинкой сказал Горгий. - Если ваш бог
покарал за ненависть великие царства, то... почему же люди не помнят об
этом?
- Забыли люди. Все забыли... ничего не помнят...
От непривычно долгого разговора старик изнемог. Тяжело опираясь на
Горгия, спустился вниз, в сапрониеву спальню, растянулся на подстилке.
- Где ты научилась ухаживать за больными?
- Разве этому учатся? Просто мне его жалко. Он такой старенький и
несчастный...
- Он знаешь кто? Законный царь Тартесса.
Астурда тихонько засмеялась.
- А я царица Тартесса.
- Не веришь? У него на груди царский знак.
- Ах, Горгий! Ты слишком много говоришь о царях.
- Ладно, - усмехнулся он. - Поговорим лучше о поэтах.
- Ты злой. Я же не виновата, что меня купил поэт. Меня мог купить и
мясник и кто угодно.
- Не знаю, удаются ли ему стихи, а благовоний он изводит чересчур
много.
- Он не злой человек. Только очень не любит чужеземцев. А стихи он
знаешь как сочиняет? Напишет два слова и три часа отдыхает. Мне даже жалко
его, так мучается человек.
- Ты всех жалеешь. Меня тебе тоже жалко?
- Сейчас, когда темно, - нет. А днем смотрю на тебя - жалко. Глаза у
тебя грустные, и седых волос много стало... Почему люди мучают друг друга?
- Не знаю. Так всегда было.
- Вот бы превратиться в птиц и улететь куда глаза глядят... А, Горгий?
- Боги всемогущи.
- Ты похож на моего старшего брата. Слышал бы ты, как он поет! Почему
ты не хочешь бежать со мной? Тебе не нравится мое племя?
- Как убежишь? - с тоской сказал Горгий. - Я ж тебе толкую, женщина,
что мы окружены со всех сторон.
- Вечно вы, мужчины, воюете. Что вам надо?
- А тебе нравится быть рабыней?
- Я устала. Я хочу домой.
- Домой? У вас, как я понял, и города своего нет. Живете в повозках, то
здесь, то там...
- Ненавижу город! Тесно, душно, всюду каменные стены, и люди
подстерегают друг друга...
- Выходит, и ты ненавидишь.
- Обними меня, - сказала она, помолчав.
У ворот дома Сапрония Козла остановил рослый повстанец. Приблизив
секиру к самому носу Козла, лениво осведомился:
- Куда прешь, убогий?
- К царю Эхиару, котеночек, - ласково сказал Козел. - Ведено мне
доставить ему хорошую пищу.
- А ну покажи. - Воин потянулся к мешку, что был у Козла за плечом.
- Нельзя, котеночек. Все куски считаны.
Все же после недолгого препирательства Козлу пришлось раскрыть мешок.
На разговор подошло еще несколько воинов. Щупали, нюхали, качали головами:
пища и впрямь была хороша, особенно еще теплый, духовитый пирог с тыквой.
- Ну, иди, - сказал рослый повстанец и, вздохнув, добавил: - У меня
жена была мастерица пироги печь.
У дверей царской спальни Козла ожидала неприятная встреча: на пороге
сидел Диомед, строгал кинжалом палочку. На сладкие уговоры Козла отвечал
одно: "Мешок передам, а сам проваливай, пока цел". Тут выглянул Горгий,
хмуро выслушал Козла, мотнул головой: "Проходи".
Диомед вошел вслед за Козлом, молча отнял мешок, аккуратно выложил
царский харч на стол. Тем временем Козел тихонечко направился к двери, что
вела в соседнюю комнату, приоткрыл. Горгий мигом подоспел, оттер
любопытного от двери.
- Нельзя к царю, - сказал он. - Сами управимся. Астурда!
Козел удивленно посмотрел на молодую длиннокосую женщину, выбежавшую из
царской спальни.
- Посмотри, что он там принес, - сказал Горгий, кивнув на стол.
Не понравилось это Козлу. Уже и бабу к самозванцу приставили, не
проберешься к нему. А пробраться надо...
- Обижаете меня, - жалобно протянул он. - Не чужой я ему... Эхиару
нашему. Много лет мы с ним на рудниках душа в душу...
Никто не ответил ему. Астурда, со вниманием осмотрев еду, певуче
сказала:
- Пирог ничего, а мясо пережарено. Поставь, Диомед, в холодок. На ночь
дам ему кусок пирога с кислым молоком.
- На ночь кислое молоко - в самый раз, - подхватил Козел. - Где оно у
тебя, красавица? Дай-ка отнесу, не чужой я ему человек. Сколько мы одной
похлебки вместе...
- Не чужой человек, - передразнил Диомед. - Знаем мы тебя, на рудниках
житья не давал. На Молчу... на Эхиара наколдовал болячки, а теперь к нему
же и подлизываешься.
- Неправда! - тонко выкрикнул Козел, пятясь от наступавшего Диомеда. -
Я его всегда как родного отца любил. А вот ты, рыжий, откуда...
Он не договорил. Из-за двери раздался хриплый хохот с подвыванием. На
пороге спальни появился Эхиар. Был он без верхней одежды, всклокочен,
глаза безумно расширены. Сутулясь, пошел он прямо на Козла, перемежая
лающий смех бормотанием: "Огонь от земли... Еще немного... Еще немного..."
Горгий и Астурда кинулись к нему, подхватили под руки, Диомед забегал в
поисках кувшина с водой.
И только когда старика водворили на место и Астурда, ласково поглаживая
его по голове, шептала успокоительные слова, - Горгий с Диомедом заметили,
что Козел исчез.
- Нехорошо получилось, - сказал Горгий, поцокав языком. - Про веселую
болезнь никто не должен знать.
Диомед сорвался с места, побежал к воротам.
- Э, да его и след простыл, - ответил караульный на вопрос и махнул
секирой в сторону леса. - Я думал, вы его кипятком ошпарили.
Диомед закашлялся, побрел в дом.
В лесу Козел отдышался, осмотрелся. Снял с щей тугой кожаный мешочек,
висевший на шнурке. Боги помогли обойтись без снадобья. Да и как было
подсыпать, когда его, Козла, и близко не подпустили к Молчуну. А заранее
отравить пищу Козел побоялся - могли и самого заставить попробовать. У
Молчуна веселая болезнь, долго он не протянет...
Козел закопал мешочек в землю, притоптал ногой. Жаль снадобья, нелегко
его приготовить, но если с ним попадешься... Кто сам осторожен, того и
боги берегут.
Он достал из-за пазухи помятый кусок тыквенного пирога и съел, не
просыпав ни единой крошки. Потом залег в кустарнике и стал терпеливо
дожидаться темноты, готовя в уме разговор с Павлидием.
Как только стемнело, Козел выждал момент, когда повстанцы занялись
вечерним варевом, бесшумно прополз между повозок и, пригибаясь и подобрав
полы, побежал на ту сторону. Раз или два колючие ветки кустов ...
