Лев Вершинин. Сага воды и огня
страница №2
...Поистине, дом ярла - хижина перед жилищами ансов; не ярлы липрислуживают богам?" И ответил Бьярни Хоконсон: "Половинна правда твоя.
Голая Грудь; подобны ярлам прислужники богов, но не ярлы. Героев же место
в чертоге; подле асов кормятся, там же и спят. Всякому известно!". И
промолчал Хальфдан, потому что истину сказал сын Хокона.
И еще увидел я: страж-башня царит над гордом, но необычен ее облик;
сияет она под солнцем, как гладкое железо, сложена же из тонких бревен.
Под силу ли людям такое? Нет, лишь бессмертным доступно. И стояли боги на
берегу толпою, глядя на нас, и был их вид, как вид смертных, лишь одежды
отличались. От берега же к драккару плыла ладья и песню пела на ходу,
подобную грохоту камней в миг обвала; шла ладья без паруса и весел, дыша
дымом, и прыгали руки солнца по бортам, отскакивая в глаза. Да! - стальная
ладья плыла к нам, и невиданным дивом было такое для людей фиордов; даже
саги не поминают подобное, а кто, как не скальды, знают о необычном все,
если случалось оно в круге земном? Хальфдан сказал: "Всегда жалел, что
страха не знаю; быть может, ныне устрашусь?". И ответил Бьярни Хоконсон:
"Не проси страха, берсерк; кто знает - на добро или зло послана Могучими
стальная ладья?" И молчали викинги, подняв весла, пока не приблизилась
ладья к нам.
Мунир, вестник асов, стоял на палубе, приняв облик смертного; клюв
сбросив и черные перья, накинул на плечи куртку багряно-черную, свежей
кожей пахнущую. Еще раз скажу: доступно ли смертным, хоть и умельцу из
умельцев, подобное? Ведь окрась кожу, пахнуть свежатиной не станет; запах
сохрани, багряной не будет. Всем известно! И сияло обильно золото на
вестнике Одина, как и сказано в сагах: диск солнечный на груди и жезл
враноглавый в руке; на второй ладони заметил я следы крови и не говорили о
таком скальды. Сверкающим шлемом покрыл голову ас Мунир, рога же шлема
сверкали; где такие быки водятся? Только в лесах небесного круга!
Сказал вестник: "Кто ты, ярл? Назовись!" Ответил я: "Хохи имя мое,
Хохи, сын Сигурда, прозвища же своего назвать не желаю; и не ярл я, но сын
ярла, названный викингами вождем в этом походе. Со мною же побратимы мои;
их имена просты и не нужны приславшим тебя. Скажи лишь, что плывут со мною
Хальфдан свей Голая Грудь и Бьярни, семя Хокона скальда Седого, младший
сын его и последний живой из семерых. Что до драккара, то имя ему "Ворон".
Сказал вестник: "Зачем в Валгаллу пришел, Хохи-хевдинг? [хевдин -
знатный воин; вождь; сын ярла (сканд.)] Отчего не повернул? Говори!"
Ответил я: "Живым в обитель асов кто рад уйти? Нет таких. Но и назад
повернуть не мог: братьев ищу, Эльдъяура и Локи. Глум Трусливый Пловец
сказал: вами взяты. Верните братьев, бессмертные. Без них не уйду!".
Смехом ясным, как сталь ножа, рассмеялся Мунир: "Здесь братья твои, здесь;
желанными гостями вошли в чертог, ныне же пошли в поход по воле Одина.
Хочешь увидеть, дождись; столы ждут!" И сказал Хальфдан: "Хочу отведать
пищи богов!" Прочие же согласились: "Хотим!".
Укрепив весла, покинули мы драккар; на твердую землю сошли и не
отличалась она от нашей земли: тверда и покрыта травой. В чертоги вошли,
где стояли столы, томясь от обилия яств, как и сказано в сагах. И сели мы
к столам по слову Мунира, не робея более, ибо голодны были и не терпелось
отведать, что за еда на столах Валгаллы. Блюдо к блюду стояли там,
покрывая доски, и на всякой гортани вкус пища манила взгляд скитальца
морей: привычное, дымилось мясо, мягкое кабанье и жесткое медвежье; рыба
желтая, сухая и с каплями жира алая, и мелкая зернь, цветом подобная смоле
и рябине. Все это знакомо; чему дивиться? Иное изумляло: белый песок,
тающий меж губ, как снег, но снег сладкий; сладкие же камни многих цветов;
не для мужей такая еда, но, правду сказать, подобной сладости не ведают
смертные. Ели викинги, блюд же не убывало: сновали меж столами
прислужники, заменяя опустевшие; иные из ансов стояли вдоль стен недвижно:
черны были одеяния их и жезлы из темной стали висели на шейных ремнях,
прильнув к каждой груди.
И пили викинги от щедрот асов, напитков же не перечислить; назову
немногие: пиво светлое, подобное нашему, лилось ручьями, но редкие из нас
подставляли кубки; и темное было, сходное с напитком олль, гордостью
островных саксов; и ромейских ягод кислый сок, что мудреет с годами; и с
каплями воска мед, привозимый на торжище русами. Мало испили мы всего, о
чем сказано, ибо по нраву побратимам пришлось иное, невиданное: вода на
вид, на вкус же огонь. Хлебнувший неосторожно, терял дыхание и не скоро
мог вдохнуть всей грудью; глотнувший с умом, весельем сердце наполнял, и
огонь воды стекал в жилы, очищая разум, но связывая без ремней руки и
ноги.
И молчал Мунир, ласково глядя, но голосом его вещали круглые рты, что,
щитам подобно, висели вдоль стен: "Ешьте и пейте, воины Одина, ведь
радостно будет асам увидеть вас, живых, за своим столом, ведь почетно для
ансов прислуживать вам!" Взглянув на сомкнутые уста Мунира, удивился я:
"Как говоришь?" И ответил мудрый вестник: "Не говорю; то дух мой вещает!".
Когда же уставал говорить Муниров дух, медь гремела из ртов и плакали
струны, словно многие скальды сидели на языках стен; но не было, видел я,
скальдов. И спросил я: "Но где же асы, Мунир? Где Один Отец Богов, и
мудрый Хорд, и Норн, дева судьбы, и хранитель весны Бальдур? Где их давние
гости: Сигурд, родитель мой, и Агни-ярл Убийца Саксов, отец отца, и иные
предки, мои и чужие; не здесь ли их место?" И еще добавил я: "Где же
братья мои, Эльдъяур и Локи? Не ты сказал разве, что здесь?" Но смеялся в
ответ солнечным смехом вестник Валгаллы: "Что толку печалиться, когда
время ликовать? Что толку грустить, когда время радоваться? Ешь,
Хохи-хевдинг, и пей; ныне - ты гость, завтра же беседовать станем!"
Когда же переполнились утробы побратимов, сменили рты стен медь на
свирели, хлопнул в ладоши Мунир - и вбежали в чертог девы-валькирии; лишь
волосы, медвяные, лишь косы соломенные прикрывали их красоту, рассыпаясь
по плечам, и полные груди манили голодный взгляд; пахло же от розовых тел
так, как не пахнет и от цветов в лугах круга земель. Смело к викингам на
колени садились божественные, с великим уменьем шелковыми бедрами шевеля;
плечи руками обвивали, смеясь. Помню Хальфдана: рыча, опрокинул берсерк
валькирию на подстилку из шкур и владел ею, воя в восторге, подобно волку;
она же смеялась громко и стонала, змеей оплетая могучее тело, содрогаясь в
страсти. Хватали викинги дев и любили здесь же, у столов; каждому
досталась валькирия, усталых же сменяли новые искусницы и оттого не было
причин для ссор. Там, на скамьях Валгаллы, изведал и я страсть неземных
дев; скуп мой язык, но скажу: как плевок в лицо после их ласк любовь жен в
фиордах; ведь душиста кожа валькирий, сладки губы и бесстыдны руки, лоно
же сладостнее последнего удара. Среди крика и смеха уснул я, наутро же
чисты были столы и вновь полны блюда, но исчезли, словно не были, напитки;
лишь немного светлого пива стояло в кувшинах из твердой воды.
Вошел Мунир и встал на пороге, говоря: "Вот для чего впустили вас в
чертог свой бессмертные асы! Оборвала нить пряжи своей Норн-Судьба и,
полны коварства, двинулись войною на Фиорд Валгаллы силы тьмы: лесные боги
русое и распятый, коему поклоняются саксы; с ними и духи Валланда.
Близится Рагнаради [битва, в которой, сражаясь с силами зла, падут боги и
герои: в переносном смысле - конец света (сканд.)], дети фиорда! Земной
круг защищая, бьются асы, но вот - изнемогли. Крепка ведь сила чужих. В
помощь себе призвал Один героев и пошли они, все, кто пировал здесь: там
ныне и отец твой, Сигурд-ярл, и дед Агни, и прочие, коих долго
перечислять. Но и герои слабеют, ибо в злобе своей смертных колдунов
призвали злые; колдуну же не страшен небесный меч. Лишь смертный викинг
сразит колдуна. И бьются там, за багряной тучей смертные братья твои,
Хохи, со смертными властелинами чар. Что скажете, коли и вас призовет
Один?"
Умолк Мунир, и погасли свечи, словно ветром пахнуло на них; на миг
мрачно стало в чертоге, затем вновь вспыхнуло: две звезды зажглись
наверху, у балок; одна синяя, другая алая и мигали они, уступая дорогу
одна другой.
И сказал я: "Один отец, мы дети!", и викинги подтвердили мои слова,
крикнув: "Хейя!", Хальфдан же берсерк добавил: "Хочу видеть колдуна;
посмотрю, страшен ли?"
Ответил Мунир: "Радостно слышать; но в бой не пошлю вас. Иная судьба
выпала вам; прежде же чем узнать ее, надлежит людям фиордов познать силу
асов. Вложите в ножны мечи и секиры привесьте к поясам, ибо ныне, по Одина
воле, вручу вам жезлы быстрого грома!" Так сказав, велел привести раба. И
привели; Мунир же, взяв у черного анса жезл, навел на приведенного.
Полосатая куртка была на рабе и окрасилась она кровью во многих местах,
когда в руках Мунира грянул гром, частый, как невод, снаряженный на ловлю
трески; гром прогремел, и упал раб, весь в крови, и умер у ног наших.
Сказал Хальфдан: "Вот страшная смерть: не видеть, откуда, не знать, кто.
Воистину, жестоки асы!". Но усмехнулся Мунир: "Что жалеть раба; муж ли он?
- нет. Вам, отважным, громы даю по воле Отца Асов. Наставит же вас в
искусстве быстрого боя Брун: чтите его!"
И ушел Мунир. Брун же, сияя серебряными листьями, повел нас из чертога
вдоль воды, к одному из низких домов; шли мы, топча траву, и великий гнев
загорался в сердцах, гнев и ярость: ведь Один, отец наш, изнемогает в
битве, мы же здесь и бессильны помочь; роптали викинги, и белым огнем
пылали глаза Хальфдана Голой Груди. Так подошли к дому и отпер двери Брун
малым ключом, но не позвал нас туда; слуги его в одежде с рунами из
серебра вошли внутрь и, вынеся сундуки, распахнули их. Жезлы быстрого
грома лежали там и каждому из нас, никого не пропустив, дал Брун по
одному...
8
Больше всего в этой суетной жизни Руди любил пиво и девочек, причем
пиво предпочитал светлое, а девочек, наоборот, темненьких. Более всего не
любил Бруннер гомосексуалистов и аристократию; впрочем, особенной разницы
между ними, на его взгляд, и не было. Очень не нравилось ему также рубить
головы топором, но - что поделаешь! - приходилось. Правда, не часто. Раза
четыре, максимум пять. Он тогда возглавлял образцовую команду в Югославии,
а балканских туземцев, как выяснилось, лучше всего убеждали бифштексы с
кровью. Поработав, Рудольф подолгу полоскался в лохани, отплевываясь и
безбожно матеря проклятые горы и сволочей-диверсантов, из-за которых он,
веселый Руди, вынужден пластать живых людей, как свиные туши. А вообще-то
штандартенфюрер СС Рудольф Бруннер, Руди для девочек из шантана и
Руди-Муди для очень близких друзей, был совсем не злым парнем.
Изредка наезжая в Штутгарт, Руди выгуливал матушку по аллеям
Грюн-парка: вперед-назад, калитка-пруд, пруд-калитка. Старушка семенила,
крепко держа сына под руку и часто останавливаясь. Гутен таг, фрау Мюллер.
Гутен таг, Аннемари. Это ваш мальчик, милочка? Какой славный сынок у вас,
Аннемари, и как похож на бедного покойного Фрица... Ты вылитый папа, Руди!
М-да. В Штутгарте Бруннер выдерживал не более трех дней: беседы со старыми
маразматичками дурно влияли на потенцию. Бедный Фриц, бедный Фриц... да
сколько же можно, в конце концов?! Вспоминать отца Рудольф не любил.
Фридрих Бруннер весь век копил марки, а когда накопил, наконец, достаточно
для спокойной старости, идиот-кайзер просрал войну и бумажки с его усами
стали годны разве что на растопку. Узнав о крахе Рейхсбанка, старый
колбасник не перенес удара. Он выпил бутылку мозельского, написал супруге
записку ("Все дерьмо, а ты - в первую очередь!") и прыгнул с пятого этажа,
завещав сыну клетчатый костюм. Библию с закладками и тяжелые кулаки.
Много позже, сжигая подрывную литературу, Руди наскоро пролистал книжку
из общей кучи. Так, для интереса. История трех ребят с автомобилем не
увлекла, но удивила. Ведь это про Руди говорилось! Это он мотался по
голодной стране, подворовывал и приторговывал, увлекся было кокаином, но
быстро понял, что на "пудре" долго не протянешь, и соскочил, бегал на
посылках, бил морды клиентам, если те обижали кисок, и сам бывал бит
конкурентами. Впрочем, не сильно: Руди-Муди многое прощалось за радостную
готовность жить самому и другим не очень мешать. Только полицейские вели
себя по-скотски: они работали сапогами, а убедить их в своей безобидности
стоило слишком дорого. Ничего удивительного, что молодой Бруннер одним из
первых записался в штурмовики. А что? Форма задаром, пиво с сосисками
ставит партия, да и деньжат перепадает, хотя и немного. Подружкам же Руди
не платил из принципа, полагая, что они сами могли бы приплачивать за море
удовольствия.
Впрочем, те, кто видел в Бруннере жизнерадостного кретина, сильно
ошибались. Могучий нюх потомственного штутгартского колбасника безошибочно
чуял выход из любых передряг. Во всяком случае, вовсе не страсть к тряпкам
заставила его натянуть черную форму еще в те дни, когда люди Рема обзывали
эсэсовцев "угольщиками" и "негритосами". Старые приятели оскорбились, Руди
был даже побит, но быстро прощен. Приятные парни? Бруннеру было вовсе не
по вкусу расстреливать их на пустыре, когда фюрер решил очистить партию от
зажравшихся свиней в коричневых рубашках. Он стрелял от бедра и старался
думать не о работе.
Ах, Руди-Муди-весельчак! Всем известно: безотказен, исполнителен, не
скуп. Жизнелюб, но не извращенец. Доводись Бруннеру заглянуть в личное
дело, он, право же, был бы польщен, но не удивлен. Все верно! Только
насчет "бесстрашен" явный перебор; просто Рудольф верил в свою звезду.
Парнишки, выжившие на голодных улицах послевоенного фатерланда, непросты,
о нет! Это живучие скотинки, черт возьми! Вот почему на призыв ехать в
оккупированные районы для организации правопорядка именно он откликнулся
едва ли не первым, причем абсолютно добровольно!
И не прогадал: руководство запомнило бойкого парня, а менее шустрые все
равно поехали, но уже по приказу - и под Смоленск. Что касается Бруннера,
то он попал в райский уголок с видом на море и горы, населенный премилыми
дикарками. А работа - лентяю на заказ: чистить территорию приходилось
зеленым [зеленые (по цвету формы) - солдаты полевых СС; черные - эсэсовцы,
персонал зондеркоманд], черные отвечали только за профилактику. Бруннер не
подвел. За интересную идею о топоре как средстве психологического
воздействия оберштурмбаннфюрера досрочно представили к очередному званию.
Правда, за то же самое местные бандиты приговорили его к смерти, но как-то
обошлось; срок командировки истек, и Рудольф отбыл в Штутгарт радовать
фрау Аннемари кленовыми листьями на мундире.
Новым местом назначения оказалась Норвегия. Надо думать, именно
репутация добросовестного профессионала, славного парня и полнейшего
дебила, старательно взлелеянная лично Рудольфом, сыграла главную роль в
назначении именно его комендантом и ответственным за охрану базы проекта
"Тор".
На освоение стрелковых премудростей рыжикам потребовалось меньше трех
недель. Конечно, не все шло гладко, но меньше семи мишеней из десятка на
контрольных стрельбах не выбил, ни один. С холодным оружием ребята и так
умели обращаться. Основные занятия теперь шли по подрывному делу и, как ни
странно, по тактике. Образцовый телохранитель обязан уметь атаковать,
рыжие же парни никак не могли усвоить принцип наступления цепью. Сомкнутым
строем - сколько угодно. А врассыпную - никак. Инструкторы выходили из
себя, но старались сдерживаться. Нарываться не стоило. Глядя в прозрачные,
очень спокойные глаза рыжиков, обижать их не хотелось. Впрочем, парни
старались. В их личные дела Бруннер с удовольствием вписывал наилучшие
отзывы наставников.
Итак, дело шло на лад. Построившись в цепь, рыжики уже не разбегались в
разные стороны, паля в кусты наобум длинными очередями, как случалось
поначалу. Две неприятности со смертельным исходом заставили их быть
осторожнее и прислушиваться к полупонятным объяснениям анса Бруна: так
пареньки нарекли Рудольфа. Еще пару недель - и ребятишек не стыдно будет
вести на дело. Стрельба по неподвижной цели, по цели движущейся, по цели
сопротивляющейся - это, можно считать, отработано. Атака и залегание -
тоже. Дошлифовать можно и после, тем паче, что мишеней второго уровня
почти не осталось. Отработаны. Удивительная морока: оприходовать материал
из особой команды. Но, увы, иначе никак. Комендатура Освенцима затаскает
по инстанциям, если не дать полного отчета о представленной в распоряжение
базы группе заключенных.
Потягивая пиво из маминой фарфоровой кружки, Рудольф Бруннер
неторопливо размышлял. Жить можно; главное - не желать зла другим, чтобы
другие не желали зла тебе. Вот и весь секрет! Покладистый парень пролезет
в любую дырку. Вот ведь и рыжики: дикари дикарями, а взгляни ближе -
ребята хоть куда, не чета боснийским бандюгам. И выпить не дураки, и с
бабой не теряются. И никакой зауми, что главное! Бруннер с ними быстро
сговорился, особенно с Хальфданом. Вот парень! Такой не пропадет в
голодуху. На той неделе Руди затащил громилу к себе и они чертовски славно
повеселились, особенно когда подключились котяшечки из группы "Валькирия".
А любопытно, какие глаза сделал бы герр Роецки, загляни он в тот вечер на
квартиру коменданта!
Куда там! Не сунется. Отношения с директором сложились прескверно, и
плевать... Он, Рудольф Бруннер, штандартенфюрер СС, может назвать педика
педиком в лицо, и пусть ему будет хуже. А то, что барон из _э_т_и_х_, -
тут Руди готов заложить свою бессмертную душу и век пива не пить. У него
на такую мерзость особый нюх. Навидался. И вообще, фон этот самый с
придурью, самую малость, однако заметно. Как это он над жмуриками в лодках
стоял? Смердит, как на помойке, то ли мочой воняет, то ли не разобрать чем
- а этот козел слезами обливается. Нет, право слово, ну педик же! Иное
дело, скажем, профессор Бухенвальд: солидный человек, уважительный. И
супруга у него приятная дама, жаль, что сердцем хворает. Ну, так уж
всегда: хорошим людям вечно не везет.
Нарушив медленные мысли, за окном ударил колокол. Один. Два. Три.
Четыре. Шестнадцать ноль-ноль. Личное время. Рыжие парни отобедали и сидят
сейчас, небось, на камнях под часами. Дались им эти часы! От катера уже не
шарахаются, к радио привыкли, а часы никак в толк не возьмут. Дети и дети.
Штандартенфюрер выбил пробку из восьмой бутылки и направил в кружку
тугую светло-желтую струю. Это когда ж Хальфи придет? Ага, к семи,
договорено так. С валькириями тоже разговор был, подойдут. Мне, значит,
Лорхен, а Хальфи, как в тот раз, двоих. Или сразу уже четверых заказывать,
чтоб без мороки? Ладно, там поглядим, в конце концов. Лора сбегает,
позовет, далеко, что ли...
Рудольф Бруннер крепко надеялся на сегодняшний вечер. Под пивко с
Хальфданом можно будет, наконец, поговорить серьезно. Хватит играть
кретина! Там, в Берлине, зря надеются, что Бруннер обслужит начальство и
утрется. Нет уж! Он, добряк Руди, никогда не давал себя в обиду, а теперь
и подавно не даст. Скоты! Устроили бойню на весь мир, нагадили - и в
кусты? Как заведено? Ясно. Они-то ноги унесут, да так, что не достанешь. У
кайзера научились. А отвечать простым парням. Вот только Руди-Муди не
"бедняжка Фриц" и с ним такие штучки не пройдут! Много ума не надо, чтобы
понять, кому это нужны телохранители по классу "А". Тем более, если Роецки
каждый вечер перед рыжиками концерты устраивает. Вокруг портретов
заставляет плясать! А на портретах-то - фюрер, папка родной, и начальничек
наш, мразь очкастая, и вся свора. Да не просто так, а под рыжиков одетые.
А одежка-то, кстати, где? Да здесь же она, в первом блоке, за оружейной! И
какие выводы из всего этого?
То-то, братцы. Вы, ясное дело, на Руди плюете. А зря!
Справедливости ради отметим, что самому Рудольфу такие выводы делать
было все же не по разуму. Очень помогли неспешные беседы за чашкой чая с
профессором Бухенвальдом; фрау Марта пекла к приходу гостя замечательные
крендельки с тмином и накладывала в розетку побольше варенья. Ешьте, Руди,
ешьте, наш Калле так любит этот сорт, если хотите, я запишу рецепт для
вашей матушки. Руди искренне привязался к старикам и с постоянным
сожалением думал о пометке "икс" в их личных делах. Чету Бухенвальд
надлежало ликвидировать немедленно по завершению операции. Нет уж, пусть
живут милые люди. У Руди-Муди иные планы. Он не намерен еще раз наведаться
в Боснию, но уже в тюремном вагоне. А ведь могут еще и летчиков
припомнить... эти сволочи англосаксы злопамятны, а шило в мешке не утаишь,
свидетели остались. Нет уж, не надо! Зачем висеть, если можно без этого
обойтись? Вождики смыться хотят? Сколько угодно! Но только вместе с Руди.
Как там Роецки блеял? "И фюрер возглавит мир, и мир станет германским!".
Пожалуйста. Меня ваши дела не касаются. Но жить хочу и буду. Я ни в чем не
виноват. А что приказы исполнял, так все исполняли. Вот Роецки ваш,
чистюля чистюлей, а загляните к нему в кабинет... Бр-р-р... Да меня б там
на второй день удар хватил!
Итак, решено: он переговорит с Хальфи. Тот, вроде, по корешам с шефом
ихним, этим самым Хохи (тоже, кстати, скотина: ходит надутый, ни здрасте,
ни до свиданья, второй Роецки; может быть, тоже из _т_о_й_ публики?)
Плевать! Мне с ним не жить, мне б только там, у рыжиков оказаться.
Пригожусь. Устроюсь как-нибудь. Что, Руди Бруннеру больше всех надо, что
ли?
После пяти ударов и еще одного Бруннер поднялся и заправил койку.
Семнадцать тридцать. С минуты на минуту Лорхен подойдет. Все же вечеринка
какая-никакая, приготовить нужно. Да и размяться не грех для разгону.
Руди-Муди, понятно, не жадный, но рыжики совсем обнаглели: что ни вечер,
тянут девок в кусты, да если бы еще по одной на брата, так нет же, во вкус
вошли. А о людях подумать - мозгов не хватает. Мало того, что охранника
без баб звереют, так еще и коменданту раз в неделю перепадает, разве что
Хальфи притащит, как тогда...
Ага. Стучит. Умница Лорхен, кошечка Лорхен... иди сюда, моя девочка...
Вот так. М-м-м-м. Хорошо тебе? Соскучилась по старому Руди? Вот и ладно,
лапушка, вот и чудненько. Еще немножечко... а это что за синячище? А-а...
ну, свиньи, что со свиней спрашивать...
Так. Хватит. Оставим кое-что на потом. Семь уже, сейчас Хальфи придет.
Что у нас есть? Шнапс для рыжика, это само собой, шампанское для девочек,
святое дело, дюжинка пива, как положено. Полный арсенал. Будем ждать...
Хальфи так и не соизволил явиться. До трех ночи Руди рассеивал досаду,
затем отключился и проснулся лишь тогда, когда по лицу хлестнуло брызгами
щепок и стеклянным крошевом. За окном стреляли. Еще не успев понять, что
происходит, Бруннер скатился с койки и увидел, как ползет по стене,
мучительно изогнувшись, Лорхен; рот ее был распахнут в беззвучном вопле,
синие глаза выцветали с каждой секундой, коротенький фартучек набухал
красным, а в руках как-то очень ровно держался поднос и над чашечками
вился медленный прозрачный дымок.
С берега били по окнам. Подобные штучки были знакомы: боснийские
бандиты обожали расстрелять в упор честно отдыхающего солдата и подло уйти
в горы. Но здесь? Тонко звякнуло стекло: Лорхен, наконец, упала, и капли
горячего кофе обожгли порезы на щеках Рудольфа. Впрочем, боли не было. Не
до того. Стараясь не высовывать голову выше подоконника, штандартенфюрер
дотянулся до стула, сорвал со спинки автомат и, всем телом распахнув
дверь, кинулся вниз по лестнице к выходу, где уже ни на секунду не стихала
перестрелка...
9
Уже полную луну сражался свет с мраком, изгоняя его с моря богов, а мы
обитали в чертоге Валгаллы и все было там так, как говорят саги, и сверх
того многое увидели мы, о чем неведомо мудрейшим из скальдов: ведь с чужих
слов слагают они кенинги в ожерелья песен, мы же узрели воочию. Знаком нам
стал круг небесный не луже Гьюки-фиорда, был же он такое: холмы, заросшие
кустарником, и луг под холмами; меж морем и лугом берег, усыпанный камнями
до самой пристани, где прыгала на волнах железная ладья. У подножия холмов
высился чертог; поодаль дома ансов теснились, числом два больших и один
малый, обитель Мунира; и еще один, облитый каменной кожей, серой, как
рассвет. Загон же для рабов, быстрому грому обреченных, в счет не беру,
ибо опустел он к исходу луны.
Невелик был фиорд и мало ансов насчитал я; Мунир и Брун властвовали тут
в отсутствие Одина, под рукою же их ходили ансы-воины с быстрыми громами
на ремнях, числом дважды по десять и еще пять, да еще один, что обитал на
страж-башне. И валькирии подчинялись воле Бруна; было же дев семь десятков
без двоих. И юные служители, чьи накидки цвета вечерней волны: эти внимали
словам старца без волос. Спросили Бруна: "Кто старик сей?" Брун же
ответил: "Страж двери".
На третий день от прихода, собрав нас, сказал Мунир: "Худые вести в
устах держу; сразу говорить не хотел, пир портить гостям недоброе дело. Но
свершилось: пришел час Рагнаради и побеждены асы; герои же пали вторично и
не возродятся вновь; с ними и смертные легли. Плачь же, Хохи-хевдинг, сын
Сигурда, ведь не увидишь ты больше братьев своих". И, повысив голос,
вскричал: "Но живы асы и скоро придут! Белено сказать: изгнанные с круга
небесного, в круг земной уйдут. С вами жить будут в Гьюки-фиорде. Готовы
ли, дети Одина, отца своего встретить и от бед хранить?" И ответил я за
всех: "Можем ли иначе? Не для того ли вручен нам быстрый гром?". Тогда
показал Мунир лик на щите, сказав: "Вот прислал Один тень лица своего;
смотрите!" И иные щиты показал, говоря при атом: "Вот юный Бальдур, а вот
Хорд Слепец, а это Тор, ярость битвы!" Так скажу: иначе видел я во снах
своих лики асов и саги иными их называли. Мыслимо ли: толст Бальдур?
Возможно ли: худосочен Тор? Но что толку в сомнении? - ведь невиданной
работы были тени-лица, живые на щите: глядели с улыбкой и сияли глаза. Что
ж: увидев невиданное, узнали неслыханное. На то асов воля.
Быстрым громом владеть учили нас ансы и твердые плоды раздали;
бросивший такой плод, вздымал землю к небу и там, где оседала земля,
засеяна она была железом. И старательно подчинялись мы Бруну-оружничему,
он же не был горд и снисходил к смертным, особенно выделяя Хальфдана,
сильнейшего: валькирий делил с ним и огонь воды подносил; побратимы же не
завидовали Голой Груди - ведь и вправду из всех первым он достоин был
дружбы анса.
Не жалея тел своих, познавали дети фиордов тайную мудрость божественной
битвы, и уменье хранить асов от злых козней также постигли, заплатив
жизнями двоих: имена же неудачливых таковы: Рольф Белые Штаны, сын Хьягни
Скаллагримсона, и Гондульф Безродный, что пристал к дружине Сигурда-ярла в
стране англов. Когда пробегали часы ученья, проводил время, каждый
по-своему: иной к валькириям шел, другой у столов садился, требуя мяса и
сладких камней; ни тем, ни другим не препятствовал я.
Бьярни же Хоконсон, уйдя в холмы, бродил до тьмы, шепчась с духами
земли и воды, и не звали его к себе друзья, видя: ищет скальд кенинги для
саги, ибо первым из певцов увидел он чертог Валгаллы и последним; ведь
настал час Рагнарад и время пришло асам уйти с круга небес. И не
тревожили; кто нарушит уединение вещего? Сами ансы, чтя обычай, не
препятствовали скальду видеть, что желал; лишь к обители Мунира не было
ему пути и еще от серокаменного дома отогнал служитель, грозя быстрым
громом: там, говорили, лежит ключ от сияющей двери, видеть же его
заповедано смертным.
И вот пришел ко мне Бьярни, говоря: "Сагу сложить хочу: твоя сага
будет, Хохи! Кто другой, не став ярлом, сагу имел? Нет таких. Сплел я
слова в венок, кенинги огранил; и сверкают. Но нет среди них одного, и
распадается цепь. Хочу видеть жилище Мунира; помоги, ярл!" Так назвал меня
Бьярни, с которым разорял я в детстве, птичьи гнезда, и не мог я отказать.
На отшибе от прочих стояла обитель аса: невысока, в один накат; окна
плотная ткань прикрывала и твердая вода, дверь же вестник богов запирал;
без засова, без замка стояла дверь, но не играл ею ветер. Сказал Бьярни:
"Кинжалом сломать запор нетрудно; прошу тебя войти со мною. Ушел Мунир, и
мы войдем и уйдем; коли вернется ас и увидит меня одного, проклянет; тебя
же простит, ибо ты Сигурда сын и Одину не чужой". И правда была в словах
Бьярни, разумного не по числу пройденных зим, но по воле богов.
Решив, сделали: кинжалом открыли дверь обители Мунира и вошли; мрака
полог разогнали, засветив звезду в потолке. Скудно жил вестник богов, но
скудость жилища была достойна мужа: много железа, моле золота. Три двери
предстали взору; первой ближнюю открыл Бьярни, но не было в малой палате
чудес: стол да табурет, да ящик, умеющий говорить. И огорчился Бьярни:
"Что в сагу вплести? Дверь сломали, стол увидели; беден, вижу, Мунир ас".
Ответил я: "Горевать не спеши: ведь еще одна дверь пред нами, а вот
третья. Не там ли чудеса?" Вторую дверь распахнул Бьярни; и вошли. Узкое
ложе открылось нам, покрытое серой тканью; над ложем лик Одина, подобный
виденному нами в руках Мунира, но больший, и в странных одеждах был Отец
Асов. Другая стена не видна оказалась, укрытая тканью багряной; в середине
отметина, белый круг, на белом же - черный знак, схожий с пауком. На
третьей стене оружие висело и, не поверив глазам, трижды закрыл я их и
открыл: ведь знал я эту радость битвы.
Спросил: "Бьярни, что видишь?" И ответил Хоконсон так: "Вижу то, что
говорят глаза: секиру брата твоего Эльдъяура, взятую им из рук
Сигурда-ярла; от Агни Удачника счет зим той секире. Вижу и щит брата
твоего Локи; не спутать его с иными: ведь изгрызен край зубами Бальгера
Злого Воина, пращура твоего. Вот что вижу". Говорю я: "Значит, правда;
странно, откуда они здесь? Спрошу Мунира". Третью дверь отворил Бьярни; и
переступили порог. Странным был третий покой: полки вдоль стен, на полках
же, тесно одна к другой теснясь, шкатулки слов, писаные не рунами. Такие
видел я в походе на Эйре: ценят их тамошние и полезно взять такую добычу,
ибо придут черные слуги креста, прося: "Верни". И вернет викинг, взяв
выкуп: ведь нет пользы мужу от шкатулок слов. Говорю я: "Что за нужда асу
в подобном?" Бьярни же ответил: "Постичь ли?" И не было чудес; лишь на
краю широкого стола стояло нечто, укрытое тканью. "Что ж, - говорит
Бьярни, - коли и здесь ничего, не сплести сагу". Так сказав, откинул
покров.
И взглянул мне в лицо брат мой Эльдъяур. Чаша из твердой воды
скрывалась под тканью, наполненная водой обычной; крышкой была накрыта
чаша и плавала в воде светлокудрая голова сына Ингрид-свейки. Раскрыт был
рот брата, словно кричал сквозь воду Эльдъяур нечто, и так громок был
крик, что не слышал я сквозь него слова Бьярни, лишь видел: шевелятся губы
скальда. Бьярни же, поняв, приблизил рот к плечу моему и укусил; так сумел
заставить меня не слышать жалобу брата. И сказал Хоконсон: "Что стоишь,
Хохи, словно замерз? Не видишь разве: обман вокруг и смерть; не чертог
асов здесь, но сванов [сваны - демоны зла; оборотни, порабощающее людей
(сканд.)] берлога, оборотней, рожденных слюной Фенрира, волка зла. Ведь
викинг, голову врагу отделив, с почетом ее воронам отдаст; глумиться же не
станет. Кто, если не сван, оружие похитив, надругается так над мужем
ладьи?". Еще сказал: "Слышал же: не наш язык у тех, кто в личинах ансов;
лишь Мунир ясно говорит да Брун немного. Видел же: лики богов поддельны,
не таковы, как в сагах описаны. И кровь у Мунира красна: помнишь ли
встречу? Видно, ждет нас зло; спасемся ли? Пора уйти, но не выпустят!"
Ответил я: "Не выпустят, убьем. Сам поведу".
И, покинув логово поддельного аса, послал я Бьярни сказать побратимам
обо всем. Вернулся, говоря: "Сказал. Согласны они с тобой. Хорошо
придумано, сказали". Придумал же я вот что: сванам вида не подавать до
утра; утром же, приняв пищу, убивать. Руками, пока не ждут; после -
быстрым громом. Ключнику же так говорить: за дверь - жизнь; откроет -
пощадим его и дев. И откроет, гнусный; кровь своих жен и свану дорога. Вот
что придумал я; викинги, по словам Бьярни, ответили, подумав: "Умно",
Хальфдан же добавил: "Я начну; страж-башню обезглавлю. Хохи - мой ярл".
Да, так он сказал, и было мне приятно слышать это.
10
Рыжики бродили по берегу, стаскивая тела своих в одно место и укладывая
их штабелем. Одиннадцать штук осталось их, а вдоль побережья, на шестах,
укрепленных меж камней, скалились головы. Какая выше, какая ниже. Тридцать
пять голов и вокруг каждой - драка. Тяжелые иссиня-черные птицы, хрипло
бранясь, суетились в воздухе, отталкивая одна другую, и на месте глаз у
многих голов алели провалы. Руди Бруннер вздрогнул и, отойдя от окна,
вновь сел на пол, прислонившись к пульту. Тридцать пять за двадцать
восемь. Хороший расклад. Особенно если учесть, что эти скоты начали резать
без предупреждения, все разом. Страшно подумать, что было бы, сумей они
пробраться в оружейную. Могли ведь! Но решили сначала с огнем
побаловаться...
Казарму рвануло уже тогда, когда Руди ввалился в аппаратную и запер за
собою дверь. Зазвенело в ушах, качнуло, посыпались стекла, но не больше:
бетонный щит удержал взрывную волну и стальные жалюзи тоже сделали свое
дело. Удача опять, в который уже раз, не оставила Руди Бруннера. Если и
было место на базе, где вполне можно было отсидеться, так это именно
аппаратная. Еще надежнее, конечно, было бы в огневой точке на холме, но
поди добеги до нее в этом аду. Кто попытался, лег. Так что, спасибо и на
этом.
Перед любым судом Рудольф Бруннер может быть спокоен: он не нарушил
присягу. Драться до конца? Таков долг. И штандартенфюрер кинулся в
аппаратную только тогда, когда умолкший автомат пришлось выбросить.
Драться до смерти? А зачем? Кому будет хорошо, если славный парень Руди
Бруннер ляжет на камни, как остальные ребята, и из его глаз будут
кормиться вороны? Ни в какой присяге об этом нет речи. Он сделал, что мог.
Теперь нужно ждать. Наверняка рыжики добрались в радиорубку уже после
начала стрельбы, ведь казарма держалась до самого взрыва. Значит, радист
дал сигнал. Помощь придет, это несомненно. Просидеть в аппаратной пару
часов - пустяки, этим скотам сюда ни за что не добраться. А там пускай
выясняют, с чего это вдруг рыжикам вздумалось бунтовать...
За спиной заворочался профессор. Он уже был здесь, когда в аппаратную
ввалился Бруннер. Вместе с ним сидел парень в синем халате. Халат свисал
клочьями, техник трудно дышал, ему прострелили грудь и жить оставалось
недолго. Мучительным шепотом, отхаркивая кровавую мокроту, он просил
штандартенфюрера сберечь профессора. "Это гений, господин Бруннер... это
гений... таких больше не будет..." Сейчас парнишка умолк. Крупные мухи
ползают по застывшим зрачкам, но техник не чувствует. Конец. Что ж, лучше
мухи, чем вороны. Бруннеру пришлось ударить профессора: тот рвался наружу
и бормотал что-то про Марту. Бил Руди, конечно, не сильно, но умело:
получив по затылку, Бухенвальд обмяк и перестал действовать на нервы.
Теперь он медленно приходил в себя, пытаясь поднять голову с колена
техника, куда, удобства ради, пристроил ее Рудольф.
На берегу продолжалась работа. Притащив канистру с бензином, рыжики
сноровисто обливали трупы своих, уложенные слоями. Точно так, как учили
инструкторы поступать с движущимися мишенями по окончании стрельб. Научили
на свою голову. Закончив дело, рыжие парни отошли в сторону, оставив у
костра двоих; прищурившись, Бруннер поглядел в щель. Точно: Хохи, скотина.
Факел держит. А кто с ним? Нет, не различить. Песню поет. Ну давай-давай,
певун, разоряйся, пока наши не прилетели.
- Мааарта... Где ты?
Так. Профессор очнулся окончательно. Сейчас опять начнет проситься
наружу. Да пойми ты, чудак-человек, мне ж не жалко тебя выпустить, мне
тебя самого жалко. Или тебе на шест захотелось?
- Маааааарта!
Кричит. Понятно, горе такое, но зачем по мозгам долбить? И так на
пределе. Бруннер протянул руку, ухватил Бухенвальда за ворот и подтащил к
окну.
- Смотрите, профессор! Какая, к дьяволу, Марта? Мужайтесь...
Удо фон Роецки бежал по камням, спотыкаясь, падая, вновь поднимаясь и
снова оскальзываясь на мокрых валунах. Рюкзак он бросил почти сразу,
бежать с тяжестью на плечах было невозможно. За холмами, где только что
утихла беспорядочная стрельба, вздымались в небо густые языки дыма и среди
черной пелены прорезывались порой желто-багровые проблески. Горела база.
Проклятие!
В последние дни все сильнее мучили фон Роецки головные боли; сквозь
радужное стекло, застилающее глаза, неясным силуэтом маячил Воин. Он
приходил с недавних пор очень часто и не просто так, нет! - он хотел
сказать что-то очень важное, но головная боль мешала не только понять, но
и услышать. Ни в коем случае нельзя было принимать таблетки. Стоит
принять, и боли уйдут, но уйдет и Воин. Надолго. Так уже было, давно,
когда еще Удо подчинялся опекунам и глотал всякую гадость, прописанную
шарлатанами.
Нет, у него есть иное лекарство! Небо, и море, и камни, поросшие мхом.
Собрав самое необходимое: немного еды, медвежью накидку, чтобы постлать на
время сна, меч (без него он не выходил никуда очень давно), фон Роецки
покинул базу. Вперед, только вперед; шагать и не думать ни о чем, вдыхать
прозрачный соленый воздух и видеть перед собою желто-зеленые холмы,
освещенные неярким северным солнцем. И так до тех пор, пока голова не
станет чистой, как лунный свет.
Он зашел далеко, много дальше, чем когда-либо. Мысли становились яснее
и сверлящий звон в висках сменится тупым нудным шорохом. Еще немного -
можно возвращаться. У костра провел Удо ночь, то задремывая на несколько
минут, то встряхиваясь. Огонь потрескивал на ветвях, сырое дерево
разгоралось неохотно, дым щипал глаза, но все это, взятое вместе,
становилось лучшим лекарством, единственным, достойным мужчины. Когда же
рассеялась короткая ночь, Удо фон Роецки аккуратно скатал шкуру, уложил ее
в рюкзак и, съев галету, запил студеной водой из фляги.
Ветер дул с моря, швыряя в лицо брызги. И в его хриплом вое не сразу
различил Удо отдаленное потрескивание. А потом над холмами взвился дым,
растекшийся по небу, и медленное солнце стало серым, запутавшись в темной
кисее. Да, это горела база. Там гибнут викинги! Проклятые охранники,
тупоголовые мерзавцы, они ответят за каждую драгоценную жизнь детей Одина!
Они ответят - или он не потомок Роецки, никогда ни о чем не забывавших!
Как трудно, оказывается, бежать по прибрежным камням, именно бежать, а
не идти; сбивается дыхание, пот заливает глаза, а остановиться нельзя. И
брошен на месте ночлега альпеншток, который так помогает удержаться на
скользких мхах.
Отец Один, помоги! Братья гибнут там, а я, одинокий, здесь, и нет сил
добежать, и ничем не могу помочь... Один, услышь!
И услышал Отец Асов мольбу Воина своего, и в дымной пелене, пронизанной
молниями, опустились на плечи Удо белоснежные крылья, упруго затрепетав на
ветру.
И помчался Роецки, не касаясь земли, паря над валунами, словно
песчинками они были, каких тысячи тысяч на морском дне.
Все ближе база, все горше дым. Но не деревом пахнет воздух, горящим
мясом. Гибнут, гибнут викинги, братья мои, я же не с ними... Горе мне,
позор мне и печаль! Скорее несите меня, крылья!
Когда же приблизился чадный смрад, оглянулся по сторонам Удо фон Роецки
и увидел: стоит он на холме. Нет больше крыльев. И нет базы. Черными
пятнами лежат обгорелые стены, и кровля Валгаллы, провалившись, вмяла в
песок позолоту. Обезглавленные тела валяются повсюду, и нагие девы бредут
к серому дому, гонимые викингами.
Кто совершил зло, ответь. Отец?
Но молчал Один, молчало море, ветер молчал и лишь синий крик рвался из
глаз Воина на холме. А на траве, светлая, лежала кость, помеченная руной.
Нагнулся Удо взять ее, но не далась, священная. И лишь темнел отчетливо
знак, ясный, как знамение.
И смысл знака был: _Н_о_р_н_.
С_у_д_ь_б_а_!
Одну за другой рыжики ставили девушек на колени и меч падал на нежные
шеи, прикрытые лишь спутанными волосами. Рудольф Бруннер сдержанно рычал,
прильнув к щели. Многих из этих девочек он обнимал, они ласкали его грудь
тонкими пальчиками, а сейчас их убивают - и он ничем не может помочь.
Когда очередная голова падала в красный слипшийся песок, подонок Хальфи
делал знак и обезглавленное тело оттаскивали прочь, подводя другую. Боже,
эту кровавую мразь я считал другом! Вновь поднимался меч, и прежде чем
Хальфи опускал его, Хохи, стоящий прямо против окна, разевал поганую
пасть. Море пыталось заглушить слова, но рыжая свинья вопила слишком
громко и даже скудный запас норвежских слов, которым располагал Бруннер,
позволял понять, чего хотят скоты.
- Дверь! Дверь! Дверь! И - жизнь!
Прижавшись к Рудольфу, смотрел в щель профессор Бухенвальд. Он уже
вполне пришел в себя, хотя и выглядел очень скверно. При первом взмахе
меча его вырвало прямо на пол, но он не отходил от окна, словно
завороженный. В профиль он казался высохшим и остроносым, похожим, скорее,
на труп, нежели на человека. Девушки плакали, вырывались, звали на помощь,
но это было бесполезно: их держали руки, откованные из стали. Ну ничего,
зверюги, погодите, наши придут... Дверь вам? Смыться хотите? Как же! Я
ответственный за охрану объекта. Если вас не будет, кто ответит? А? А если
останетесь - выкручусь. То-то. Поэтому рубите, детки, рубите, пока не
надоест. А мы потерпим.
- Дверь! Дверь! Дверь!
И - истерически:
- Юуууургееен!!!
Дым, черный дым окутал развалины. Угасшее пламя не кормило его, и
рассеивался дым по фиорду, прижимаясь к воде и не поднимаясь ввысь. Удо
фон Роецки, глядя прямо перед собой, шел с холма к пепелищу и дым
отступал, сталкиваясь со льдом неслезящихся глаз. Дым и пламя. И тела на
траве. Судьба!
Он шел, не разбирая дороги, но камни казались гладью, словно сами по
себе поудобнее подставляясь стопе. Отделившись от остальных, один из
викингов двинулся навстречу, на ходу поднимая секиру. И когда солнечный
луч, ударив в глаза, растопил лед, Удо фон Роецки очнулся.
Да! Да! Да!
Вот - правда. Вот - суть.
Смеясь, скинул он куртку и потянул из ножен меч предков, снятый со
стены отцовского замка.
Да! Да!
Иди ко мне, брат, и убей, и погибни сам, чтобы возродиться вместе со
мною в чертогах истинной Валгаллы, и вновь сразиться, и вновь пасть, и
вновь...
Да!
Удо взмахнул мечом, но меч вырвался из руки, словно столкнувшись с
летящим валуном, и мертвенный холод, мимолетно коснувшийся лба, проник в
мозг. И исчезло все, лишь открылись взору врата Золотого Чертога; девы,
изгибаясь, манили Удо к себе, и ясная тропа вела к широким воротам.
И шагнул Удо вперед...
Хальфдан Голая Грудь отшвырнул секиру, оскверненную кровью свана, и
неторопливо пошел назад, к побратимам.
Самолет прилетел ближе к вечеру, когда творящееся на берегу стало
зыбко-расплывчатым. Он сел и его не стало видно, но Рудольф Бруннер
отчетливо представлял, как в распахнувшийся люк прыгают ребята из
спецкоманды и, едва коснувшись сапогами земли, рассыпаются в цепь, паля от
животов веером по всему живому. Рыжики рассыпались по камням. В их
автоматах больше не было патронов и поэтому им оставалось лишь бежать,
бежать к воде. Только вдруг Хальфи кинулся в другую сторону - туда, откуда
наступали спасители. Бруннер видел, как он сделал несколько шагов, подняв
меч над головой, - и остановился, и стоял долго-долго (или это показалось,
что долго?), а пули рубили его на куски, вырывая клочья мяса, и, наконец,
голова разлетелась, как орех в маминых щипцах, и обезглавленное тело
рухнуло на песок, извиваясь и пытаясь ползти.
Руди возился с замком и хохотал. Вот так! Только так! Мы, колбасники из
Штутгарта, живучий народ! Профессор Бухенвальд глядел в спину смеющемуся
штандартенфюреру стеклянными глазами и разбухший язык виднелся меж редких
зубов, словно старик решил подразниться напоследок. Сам виноват! Когда
рыжики вытащили к окну старую суку и она заверещала, этот маразматик
кинулся к пульту. Как же, как же... Дверь - жизнь! Чья жизнь, позвольте
узнать? Этой дуре все равно недолго оставалось, а спросят за все с парня
Руди! Нет уж. Он отшвырнул кретина в угол, но было поздно: дырка над
фиордом уже сверкала, как та лампочка. Как выключать? Как?! Как?!!
Профессор молчал и только хихикал. Честное слово, он сам напросился...
Парень Руди добряк, но у всякой доброты есть разумные границы. Под
пальцами хрустнуло, профессор дернулся и показал язык, а Бруннер схватил
табурет и что было силы ударил по проклятой коробке. Еще раз, посильнее!
Еще!
И щелкнуло! И дырка пропала!
Пропала, не оставив никаких шансов рыжим извергам, зато вернув хоть
какую-то надежду Рудольфу Бруннеру.
...Из одиннадцати рыжиков до моря добежали пятеро. Сейчас их головы
покачивались на воде, приближаясь к длинной лодке, на которой они
приплыли. Эсэсовцы, выстроившись вдоль берега, посылали очередь за
очередью вслед плывущим. Вот один из них нырнул и не вынырнул. Еще один.
Руди Бруннер выкарабкался из двери и, пошатываясь, побрел к десантникам.
Только сейчас он понял, как устал, и, чего уж там, насколько перепугался.
Шнапса бы...
- Эй, парни!
Ребята в черном продолжали свое дело. Лишь один, оглянувшись на голос,
опустил автомат и двинулся навстречу Бруннеру. Черт возьми, ну и
сюрприз... Отто Нагель! Дружище Отто, здравствуй... Вот мы и в расчете.
Помнишь, когда продулся в покер, кто тебя выручил? А? Вот-вот. Все,
приятель, ты ничего не должен старине Руди. Отто, Отто, молодчага... ты
что, не слушаешь меня? Что? Извини, я не слышу...
Очень редко терял Рудольф Бруннер осторожность. Но сейчас у него уже не
было сил следить за собою, а то бы он увидел, что Отто Нагелю вовсе не до
нежностей, а увидев, постарался бы ответить на вопросы поподробнее.
- Где профессор? Где барон фон Роецки?
Штандартенфюрер Рудольф Бруннер медленно попятился. Отто, похоже, не
узнавал старого приятеля. Лицо шефа спецкоманды было серым и твердым, как
бетон. И голос тоже оказался чужим, сдавленным и ненавидящим.
- Что с аппаратурой?
Рудольф Бруннер в ужасе мотнул головой и попытался упасть на колени.
- Стоять!
- Отто...
В горле защемило, захотелось высунуть язык, чтобы не мешал вздохнуть.
Вот почему профессор поступил так... Он вовсе не дразнился. Нет сил.
Мамочка... мама... Боже, какой большой у меня язык! О-о-о, мне худо. Не
надо, Отто, не надо, дай дохнуть...
И Отто Нагель дал Рудольфу вздохнуть, прежде чем приказал надеть на
него наручники...
11
Да, это была славная буря стрел, сладкая битва; подобных не видел
земной круг от начала фиордов. Открылась сияющая дверь и закрылась она;
тогда те, кто сомневался, духи ли зла вокруг, утратили сомнения: ведь
только оборотень не пощадит женщин своей крови. Я, Хохи Гибель Сванов,
говорю: скоро идти нам в последний поход и не найти спасения. Отцовский
драккар качает волна, зовет в путь; но куда плыть, если лишь четыре руки у
нас двоих, весел же двадцать пар? Мы бились и разбиты; против железной
птицы разве устоит смертный? Вот небесные сваны стоят на берегу, готовя
ладью. Я же безоружен, и побратимы мертвы. Идите спокойно в Валгаллу, мужи
весла: в ясном костре сгорели ваши тела и не осквернить сванам благородных
голов, как сделано ими с моим братом. Нас же некому проводить. Так что ж:
пусть кремень и кресало породят искру; ярка и голодна, пойдет пировать
дочь огня и пищей ей станут смоленые ребра коня волны. Спешат сваны,
снаряжают свою ладью; смеюсь над ними, жалкими: ведь не успеть им. Бежит
по бортам огонь, по румам бежит, ползет огонь по веслу, тщась поджечь
море, и гаснет, шипя, в паутине пены. Гудит пламя, стеной скрывая берег, и
не кричать нашим лицам в чашах из твердой воды. Запевай же песню,
Бьярни-скальд, сын Хокона, сплетай кенинги - сколько успеешь; пусть раньше
наших душ взлетит в небо песня твоя, тревожа богов. Пой, Бьярни, громче
пой, а я помогу тебе, как сумею; мы вплывем в Валгаллу на пылающем
драккаре и это будет новая сага, сага воды и огня; в ней не будет ни слова
лжи, и поэтому ее никогда не споют...
