Лев Вершинин. Хроники неправильного завтра
страница №2
...пособной остановить "тристасороковку".Андрей уже слышал в шлемофоне голос лидера Северной группы:
- Я - "Сокол", я - "Сокол"! Нахожусь в восьми километрах от точки
двадцать два. Я - "Сокол", прием!
"Сокола", Франтишека Ярузека, Андрей знал еще по училищу и, признаться,
немного завидовал ему: Франта любил быть первым, и это ему удавалось. Но
на этот раз лейтенант Аршакуни тоже был лидером.
- Я - "Индира", я - "Индира". Как слышите? Прием!
- Езус сладчайший, кого слышу! Пани, через пять минут назначаю вам
свидание в точ...
Фразу прервал скрежет. Андрею не надо было напрягать слух, чтобы узнать
взвизг катапульты. В шлемофоне раздался чужой гортанный голос, слегка
искажающий классическую лингву:
- Я - "Кондор-2"! "Кондоры", делай, как я! Помни Аламо!
"Кондоры" делали, как он. Андрей впервые видел вблизи так много
"Саламандр". Далекие Братья приняли вызов Больших Друзей Бессмертного
Владыки...
Впоследствии этот бой будет признан классическим и включен в
специальные курсы танковых академий Дархая. Седовласые преподаватели
тщательно проанализируют все: и кастовую самоуверенность начальника
Генштаба, и свойственную истинным самородкам мудрую дерзость Любимого и
Родного. Они переведут на сухой язык формул мужество пехоты и жертвенность
дархайских артиллеристов и сойдутся во мнении, что только ужас дал
остаткам деморализованных "полосатых" дивизий силы вырваться из "мешка"
под защитой "Саламандр". Но "Саламандрам" отступать было уже некогда...
Андрей и шедшие за ним не знали, что творят шедевр.
После пятичасовой мясорубки из пятидесяти "Саламандр" и пятидесяти
"Т-340" осталось соответственно одна и четыре. Догонять прорвавшегося
счастливчика не было ни смысла, ни надобности: танки Братьев Дархая вошли
в Кай-Лаон.
Когда Андрей въехал в центр поселения, там уже копошилась пехота. Три
щуплых женских тела слегка раскачивались на ветвях гигантского баньяна.
Андрей разобрал надпись на табличке под деревом: "Оранжевые подстилки".
Меньше всего эти обезображенные смертью крестьянки были похожи на сытых
шлюх. Чуть поодаль даоченг, почти мальчик, с непостижимым равнодушием
наблюдал, как молодой крестьянин избивает старика-дхаи в оранжевой
накидке. У того уже не было сил уворачиваться от ударов. Время от времени
крестьянин посматривал на даоченга и тот согласно кивал.
Андрей сорванным голосом крикнул:
- Даоченг!
Мальчик с достоинством повернулся:
- Даоченг А Ладжок слушает тебя, Далекий Брат Дархая.
- Что происходит, даоченг?
А Ладжок скромно пожал плечами.
- Народ гневается, - заметив короткий жест Ладжока, крестьянин замер в
нерешительности. - Брат-борец, хотел бы ты, чтобы наши женщины рожали
"полосатых" ублюдков? Ни одна честная дочь Дархая не отдаст себя этой
мрази живой. Не так ли, брат-борец? - Даоченг смиренно улыбнулся Андрею. -
Видите ли, Далекий Брат, единство народа и его армии священны. Продолжай,
брат-борец.
Крестьянин занес палку над головой старика.
- Стой! - Андрей перехватил сухую жилистую руку. - Даоченг, ведь это же
старик!
А Ладжок приблизился почти вплотную и снизу вверх посмотрел в глаза
Андрею.
- Когда Вождь, Любимый и Родной, вручал мне эти нашивки, он сказал:
"Народ не любит угнетателей". Именно так он сказал... Я думаю, тебя уже
ждут в штабе. Далекий Брат!
...У дверей штаба безутешно плакала маленькая девочка. На ломаном дархи
Андрей спросил:
- Я могу тебе помочь?
Девочка не подняла головы. Андрей присел и повторил вопрос. Девочка
плакала навзрыд. Своей сестре в таких случаях Андрей давал конфету. Это
было самое большее и, пожалуй, единственное, что он мог сделать сейчас. Но
конфеты остались дома. Далекий Брат расстегнул планшет и протянул девочке
НЗ - пачку галет и плитку сушеного ла в серой обертке из скверной бумаги,
украшенной профилем Вождя.
Девочка подняла голову и спросила:
- Дядя, а почему ты плачешь?
ОМГА сообщает:
...Обвинения, предъявленные Арпадом Рамосом, отвергнуты большим Жюри
как бездоказательные. Господин Пак Сун Вон освобожден из-под стражи!
...В работе Конференции по проблемам использования боэция объявлен
двухнедельный перерыв.
...Папа Сильвестр Шестой в беседе с нашим корреспондентом категорически
опроверг измышления врагов Единой Церкви о том, что на планете Авиньон в
психиатрической лечебнице монастыря Святого Ромуальда ибн Лобсан-Жамцо
якобы томится папа Бенедикт Двадцать Седьмой.
...Массовые братания армии и мирного населения в истекшие сутки
происходили на Дархае близ населенного пункта Кай-Лаон. Таковы реальные
плоды конструктивного курса на национальное примирение!
6
Дархай. На подступах к Барал-Гуру.
8 октября 2098 года (по Галактическому исчислению).
Барал-Гур был близок и вместе с тем почти недосягаем.
Стоя на самом краю провала, Андрей ясно видел линии укреплений на той
стороне. Да, "полосатые" постарались на славу - а что им еще оставалось
делать? Купола храмов священного города уже отчетливо просматривались в
бинокли. Оставалось немногое - форсировать пропасть...
- В давние времена, когда деревья ла еще не плодоносили на земле
Дархая, полюбил Хото-Арджанг Деву Неба, прекрасную Кесао-Лату. Но отвергла
надменная красавица страсть Духа Добра, презрела его силу, его славу, его
красоту. Звезды зажег во имя любви своей Хото-Арджанг. Солнца факел
воспламенил, но, смеясь надменно, облачной шалью окутала Дархай капризная
дева. Ветром пел о любви своей Дух Добра, дождем плакал перед нею, но,
словно седое время, неумолима была Кесао-Лату. И тогда воздвиг для нее за
единую ночь Хото-Арджанг священный город любви Барал-Гур, и смилостивилась
красавица, и снизошла, и открыла лоно свое страсти Доброго Духа. А чтобы
никто из высших не потревожил их брачный покой, оградил могучий
Хото-Арджанг златоглавые храмы Великой Пропастью и наложил крепкое
заклятье. Но время шло, и вот сказала Кесао-Лату: "О супруг мой, о
повелитель ложа моего! Пришел день мой, и зовет меня ныне Небесный Порог.
Жди и не забывай!" И не стало несравненной, и поблекла краса мира. Померк
без любимой свет в очах Хото-Арджанга и в сон погрузился он до прихода ее.
А чтобы нашла сияющая тропу от Небесного Порога, когда пробьет заветный
час, повесил Дух Добра в храмах Барал-Гура священные бубенцы, и создал
лунгов Хото-Арджанг, чтобы не молчали бубенцы, и знала Кесао-Лату дорогу к
Дархаю, когда придет она в должный час поцелуем пробудить от сна милого
супруга... - полузакрыв глаза, нараспев выговаривал Ладжок.
Лица борцов были необычайно мягки. Здесь, в горах, суровость, казалось
бы, намертво въевшаяся в них, стала менее заметной. Может быть, потому,
что победа была так близка? Или оттого, что даже сюда, за десятки
километров, доносился из города тихий мелодичный перезвон?
А Ладжок замолчал, и Андрей с сожалением щелкнул в кармане кнопкой
магнитофона. Сказка кончилась. Глаза даоченга сузились и вспыхнули:
- Борцы Дархая! В наших рядах сегодня незримо идет прекрасная
Кесао-Лату, и нам выпала честь прервать сон Хото-Арджанга! С нами память
наших дедов, в наших сердцах сияют идеи квэхва, рожденные Любимым и
Родным!
"Но танк здесь все равно не пройдет, - подумал Андрей, - даже с помощью
идей квэхва..."
- Ошибаешься, Далекий Брат, - Ладжок откликнулся тут же, словно угадал
его мысли. - Идеи квэхва двигают горы.
Как бы то ни было, Барал-Гур идеально укрепила сама природа. Пехота,
вооруженная автоматами, еще могла преодолеть пропасть по узеньким, почти
незаметным тропинкам. Но на той стороне ее ожидали многие сотни метров
колючей проволоки, минные поля и замаскированные, окованные бетоном
пулеметные гнезда. У ворот Барал-Гура стояла гвардия Чертога Блаженств.
Андрей знал, что если война на Дархае не закончится в ближайшие сутки,
то "полосатые" получат подкрепление: новые десятки "Саламандр", а
возможно, и кое-что похлеще. Время текло в пропасть. Оно работало на
Империю.
После беседы с послом Хаджибуллой Любимый и Родион тоже понимал это. Он
не вполне уяснил значение несколько раз употребленного собеседником слова
"квота", по одно уразумел твердо: через сутки отчаянные призывы
Бессмертного Владыки будут услышаны его Большими Друзьями. Борьба
затянется, а страна и так на пределе. Короче говоря, пропасть следовало
форсировать, а возможностей для этого даже здесь, в самом узком ее месте,
не было. Сквозь болота и горы прошла пехота, три легких танка и
"тристасороковка" Андрея Аршакуни. Саперы подоспеют через неделю. Если
подоспеют вообще.
Когда-то, в училище, курсант Аршакуни мечтал о подвигах. Таких, чтобы
все окружающие - по крайней мере, посвященные в тайну его службы, -
уважительно хмыкали, услышав имя Андрея. К последнему курсу мечты
развеялись. "Война есть взаимодействие тактических единиц, образующих
единое стратегическое целое", - это аксиома, а с аксиомами не спорят. Но
сегодня подвиг был близок. Если бы каким-то чудом "тристасороковка" смогла
перенестись на тот край провала, ворота Барал-Гура были бы вскрыты. Даже
самая мощная имперская артиллерия не помешала бы лейтенанту Аршакуни
раскромсать вдоль и поперек укрепрайон и проложить дорогу отборным ченгам
- дивизиям друга Юх Джугая.
Андрею было досадно до слез: "тристасороковка" могла многое, но летать
она не умела. Знал об этом и Вождь. Но десять ченгов, сто тысяч борцов
терпеливо ждали приказа. В отличие от Вождя борцы не сомневались ни в чем.
Светоносно озаривший поля сражений полководческий гений Любимого и Родного
не мог не указать единственно верный путь.
Внезапно, раздвинув первую шеренгу борцов, к краю пропасти подошел
дряхлый старик в истрепанной накидке монаха. Выцветшими глазами посмотрел
он на Любимого и Родного и негромко проговорил:
- Но и так еще завещал Хото-Арджанг: придет день, когда плоть и кровь
верящих снимут заклятье с пропасти!
Слова еще звучали, а старик уже исчез, словно его и не было...
С криком: "Дан-дай-дао-ду!" ченги двинулись к обрыву. Они шагали в
пустоту, как стояли, - рядами, повзводно, вместе с десятниками, сотниками,
птицами токон на багровых древках. Только автоматы оставались там, где
только что стояли борцы, - оружие пригодится сыновьям. И еще не шли вперед
командиры, начиная с кайченгов, потому что они были обучены руководить, а
еще девять лет назад Любимый и Родной сказал: "Без командиров не решить
ничего!"
Каждый, проходивший мимо Вождя, смотрел на него с любовью и восторгом.
Любимый и Родной пытался поймать все взгляды, ответить на последние
невысказанные слова - и борцы исчезали, улыбаясь.
Нагромождение тел росло слой за слоем. Пропасти уже почти не было,
когда в абсолютной тишине А Ладжок произнес:
- Смотри, Далекий Брат: идеи квэхва двигают горы!
Любимый и Родной обнял Ладжока за худенькие плечи. Он не сказал ни
слова, но юный даоченг ощутил биение жаркого сердца Вождя и понял вдруг,
ясно и неотвратимо, безусловно и навсегда, что отныне Любимый и Родной
верит ему, как одному из самых первых своих учеников, тех, кого уже не
осталось в живых.
- Далекий Брат, - Юх Джугай неотрывно смотрел в глаза Андрею. - Нет
больше преград перед Армией Свободы. Впереди Барал-Гур. Не медли ни
минуты!
Преграды действительно не было. Люди уже не падали, они просто
укладывались - кто вверх лицом, кто вниз. Андрей протер глаза, но страшный
мираж не рассеялся: живой мост шевелился. Время от времени кто-то из
первого слоя сдавленно кричал: "Дай-дан-дао-ду!".
- Не медли же!
Андрей на секунду представил, как воздушная подушка "Т-340" превратит в
бесформенное месиво этих кричащих, копошащихся, устраивающихся поудобнее
людей. Стало жутко. Он попытался что-то сказать, но Вождь уже шел к людям.
Перед тем, как лечь рядом с ними, среди них, он обернулся:
- Миньтаученг А Ладжок! Ты ворвешься в Барал-Гур на броне. Исполняй
приказ!
Ладжок мученически скривился, негнущимися пальцами достал пистолет и,
уперев ствол в спину остолбеневшему Андрею, прошипел:
- Пошли, Далекий Брат! Ченги ждут...
И действительно, три оставшихся ченга были готовы к атаке. Андрей почти
упал на ставшее жестким сиденье и, не открывая глаз, включил двигатель.
Мотор ровно заурчал...
ОМГА сообщает:
...Магистр медицины и гомеопатии ди Монтекассино утверждает: "Только
плод ла вернет вам молодость и здоровье!"
...Конференция по проблемам использования боэция возобновила работу. На
повестке дня - обсуждение пакета предложений по организации совместных
разработок.
...Группа "Мнемос" опубликовала в центральных газетах ЕГС
манифест-декларацию, где утверждает, что только последовательная
депортация нежелательных элементов может способствовать появлению "нового
человека".
...Дальнейшее развитие получают идеи национального примирения на
планете Дархай. Теперь оно пришло и в древний город Барал-Гур...
7
Дархай. Барал-Гур.
11 день 9 месяца 1147 года Оранжевой Эры.
Люди бегут по разным причинам: кто-то от инфаркта, кто-то от
неразделенной любви, кто-то от врагов, а иные только делают вид, что
убегают.
Прославленная мозаика Высшего Чертога была разбита вдребезги, и
радужные осколки смальты хрустели под рифлеными подошвами сапог...
Проснись Хото-Арджанг в своем хрустальном покое на Белой Вершине, он
посмеялся бы над возней пигмеев, суетящихся на узеньких улочках священного
города. Тысячи вчера еще благообразных сановников, жрецов, знахарей
бестолково метались, выволакивая из домов набитые чемоданы и тут же
бросали их, словно только сейчас сообразив, что рухлядь, вынесенная на
улицы, потеряла всякую цену. Подлинной ценностью была ныне только жизнь,
да и та стоила совсем недорого. Единственными настоящими мужчинами в
Барал-Гуре оказались евнухи Чертога Блаженств. Они были первыми, кто
вспомнил, что в городе есть еще более слабые существа...
Большие Друзья укладывали вещи, не торопясь. Посадка в космолет была
назначена на 16:00 - по твердому Галактическому времени. После гибели
"Саламандр" танкисты собрались здесь и отдыхали, наблюдая за дракой со
стороны. Но отдых приходилось прервать. Оранжевая Эра закончилась. В этом
суетном мирке Большие Друзья не оставляли ничего, кроме разлетевшихся в
прах иллюзии. Все остальное было плотно упаковано в рюкзаки или сожжено,
как приказал коммодор Мураками. По глянцевому полу офицерской гостиницы
ветер полоскал сажу - все, что осталось от томиков лирических стихов,
дневников, писем и фотографий. Свои бумаги Большие Друзья побрезговали
сжигать на общем костре во дворе Имперской Канцелярии.
Разнося грязь пришлепывающими мягкими туфлями, по номерам метался
безбородый, оплывший, как старая набивная кукла, Блюститель Лона.
Непривычно изображая униженную улыбку, он жалобно просил господ офицеров
уделить несколько минут для разговора. Евнуха гнали. Он возвращался.
- Всемилостивейший господин Большой Друг, - захлебываясь, шелестел
Блюститель. - Это ведь совсем дети, вы же знаете, что с ними будет... В
Ваших глазах я вижу сияние истинного благородства! И в Ваших! И в Ваших!
Господа офицеры, я прошу не о себе, мне терять нечего, но спасите этих
девочек... Клянусь лоном Кесао-Лату, вы не пожалеете... ведь вы можете
взять хотя бы по одной к себе в каюты...
Когда перед ним захлопывали дверь, он горестно всплескивал пухлыми
холеными руками, всхлипывал и тихонько скребся в следующую:
- Господа офицеры...
Серебристые змеи Священного Сада изнемогали.
С давних времен те из Оранжевых, чей жизненный путь оказался ошибочным,
приходили к ним и, сотворив молитву, протягивали руку для поцелуя. Сегодня
на молитвы времени не было. Мог ли представить себе хотя бы один из тех
надменных и гордых, кто шаг за шагом приближался к резным воротам Сада,
что когда-нибудь он будет стоять - в очереди! - за смертью?
Змеи выполняли долг до конца. Самые молодые из них, с зеленоватыми
животами, уже лежали на песке вольера, конвульсивно вздрагивая.
Высоко-высоко, выше храмов, кружились хищноклювые птицы, доселе невиданные
в Карал-Гуре. Они бесстрастно поглядывали на еще живую добычу, пирующую
среди добычи, уже готовой.
Допив рубиновый сок ла, те, у которых хватало воли уйти достойно,
отбрасывали чаши и, подбирая полы оранжевых накидок, спешили к змеиным
вольерам...
Коммодор Мураками ерошил белокурый "ежик", наползающий на лоб. Доклад,
который предстоит сделать на Гее-Элефтере, писался против ожидания легко.
Вспомогательный танковый корпус Демократической Конфедерации Галактики
сделал в этой войне все, что мог, а может, даже и больше. Коммодору не
давалась лишь последняя фраза - мешал назойливый Хранитель Чертога. Глядя
на его трясущийся подбородок, Мураками неожиданно пожалел, что не
располагает правом пороть подданных императора.
- Но коммодор! Вы же понимаете, что император...
- Ваш император получил в свое распоряжение две каюты "люкс", и мне
безразлично, какой дрянью он собирается их забить.
- Да вы понимаете, сколько стоит эта коллекция пилочек для ногтей?!
Сорок тысяч уникальных экземпляров!
- Я не могу разместить людей, любезный, а вы говорите о пилочках.
Посмотрите, что творится!
Хранитель Чертога усмехнулся, даже не поглядев на вопящую за окном
толпу.
- Разве это люди? Что они рядом с коллекцией императора?!
- Знаете что? - Мураками стал необыкновенно вежлив. - А не запихать ли
вам, дружище, все сорок тысяч пилочек в задницу своему императору?! Вон!!!
Несколько успокоившись, коммодор дописал наконец последнюю фразу:
"...таким образом, в силу объективных причин эффективность действий
особого танкового корпуса оказалась ниже предполагаемой". Поставив число и
подпись, Мураками усмехнулся, подумав, что после подобного отчета
пра-прадедушка, вполне вероятно, совершил бы харакири...
Начальник Генштаба не знал, что такое харакири.
Зато у него был зеленый паучок каюй-тюи. Редкая честь! Завидная
привилегия! В крохотной лаковой шкатулке обитало бесценное наследие
предков - нежное, изящное, хрупкое, как невинность первого поцелуя на
заре. Ни в чем не виня себя, несостоявшийся губернатор Пао-Туна готовился
замкнуть цепь благородных предков и слиться в заоблачном единстве с теми,
кто некогда нянчил его.
Маршал подошел к зеркалу, огладил новенький китель, недрогнувшей рукой
провел по орденам и уже собрался пройти к алтарю, как вдруг зазвонил
телефон.
- Мой маршал, ваша мужественность! - голос секретаря Генштаба звенел
победными трубами. - Вам предоставлена отдельная каюта!
- Каюта?
- Да, а остальные шестнадцать Высших удовлетворятся койками в грузовых
отсеках!
Маршал спокойно повесил трубку. Почти тотчас же телефон зазвонил снова,
но начальник Генштаба его уже не слышал. Впустить каюй-тюи в ухо оказалось
очень не простым делом. Предки со старых портретов насмешливо следили за
маршалом...
Мураками нахмурился.
- Субалтерн О'Хара, вы понимаете, какую чушь несете?
- Так точно, коммодор.
- Вы что же, полагаете себя лучше своих товарищей?
- Никак нет, коммодор.
- Вы, видимо, считаете, что все мы трусы, раз покидаем эту проклятую
планету? А знаете ли вы, что ваши товарищи, которым вы плюете в лицо,
отдали все свои каюты девушкам из гарема этого бессмертного... подонка?
Джимми молчал. Для себя он уже решил все. Звери идут в Барал-Гур, и их
надо остановить. Если они прошли по своим, замостив ими пропасть, то что
же будет здесь?! Ребята молодцы, они сделали, что могли, сорок девять
девчушек - это немало. Но каждому свое.
- Так какого черта, субалтерн О'Хара? - коммодор Мураками осекся,
встретившись взглядом с субалтерном.
- Простите, сэр. Я все обдумал.
Узенькие голубые глаза сощурились до отказа, напомнив бритву.
- Тогда... иди, парень. И да будет с тобою Бог.
Когда дверь закрылась, тренированный кулак Мураками сокрушил в синюю
пыль антикварную статуэтку Хото-Арджанга, и на книжных полках тоненько
зазвенели срезанные на память храмовые бубенцы.
- Пррррроклятье!..
Шесть тысяч гвардейцев Чертога стояли до последнего. Андрей не мог
представить себе, что эти шакалы смогут так сражаться. Когда какой-то
безумно вопящий "полосатик" подорвал себя и весь боекомплект смятого дота
под днищем "тристасороковки", Андрей даже не понял, что произошло. И лишь
оказавшись в гуще резни, по-научному именуемой "рукопашная", он осознал,
что случилось невероятное и оранжевые своими кустарными средствами вывели
из дела тяжелый танк. Вокруг было страшно. Воздух рвался от воя.
Человеческие клубки хрипели и разматывались на скользком граните Дворцовой
Площади.
Передовые отряды ченга, пытавшиеся прорваться к царящей над площадью
башне, были испепелены хлесткой струей огнемета. Черные тени в оранжевой
корке огня с визгом бежали к бассейнам и, не добежав, рассыпались на
глазах. А ведь это были братья тех, кто сегодня на рассвете лег под
"тристасороковку". Лег во имя того, чтобы наступила вот эта минута. Так
неужели же все жертвы - даром? Нет! Ничто не было зря. Он в долгу перед
ними, перед Вождем!
Хрипло выкрикивая: "Дай-дан-дао-ду!", борец Аршакуни метнулся к башне.
Четко, как в спортзале училища, раскидав гвардейцев, он выхватил еще
теплый автомат и рванулся вверх по осклизлым ступеням...
Джимми не успел разглядеть высокого парня в пятнистом комбинезоне,
ворвавшегося на верхний ярус башни. Он развернул на турели тяжелую
установку не целясь, на звук. Пятнистый сгорел мгновенно, без крика.
Джимми секундно ощутил сладкий запах паленого мяса - и снова вывернул
огнемет к амбразуре.
Снаружи шум боя несколько стих. Передышка. И все-таки теперь
приходилось быть вдвойне настороже: зияющий проход за спиной угрожал
опасностью. В горстке золы, лежащей на пороге, Джимми внезапно заметил
что-то блестящее. Вещица, уцелевшая в таком огне, вполне заслуживала
особого внимания. Перебрасывая с ладони на ладонь еще не остывший медальон
на цепочке, Джимми понял, почему тот уцелел. Тантал не плавится. Но откуда
тантал на Дархае? Впрочем, эту самоделку Джеймс О'Хара узнал бы среди
сотен тысяч других значков, эмблем и медальонов, украшающих армию верных
болельщиков "Челесты".
Джимми скинул полосатый китель и накрыл обугленные останки.
Он еще пытался вспомнить, куда же задевался сине-голубой значок
"Черноморца", когда шальной осколок, срикошетив от края амбразуры,
превратил голову субалтерна Джеймса Патрика О'Хара в бесформенный
обрубок...
Миньтаученг А Ладжок благоговейно склонился над полуголым телом
человека, зажавшего в руке хорошо знакомую юному командиру вещицу.
- Доставить прах героя в Пао-Тун. Далекий Брат Андрей Аршакуни навсегда
останется с нами. А это, - Ладжок слегка поморщился, взглянув на кучу золы
под изорванным полосатым мундиром, - убрать!
- Будет исполнено, брат миньтаученг! - старательно вытянулся
почерневший от копоти борец. И несмело добавил: - Любимый и Родной!
ОМГА сообщает:
...Теперь точно известно: в финале Кубка встречаются одесский
"Черноморец" и "Челеста", сумевшая взять реванш у новобатумского "Реала".
"Да, мы совершили чудо", - сказал в интервью ОМГА старший тренер "Челесты"
Веско Лобанович.
...Успехом завершилась Общегалактическая Конференция по проблемам
использования боэция, проходившая в Порт-Робеспьере на Гедеоне-2. Подписан
заключительный документ, регламентирующий паритетные разработки боэция на
Дархае. Преимущественное право вывоза сохраняется за Единым Галактическим
Союзом.
...Поступил в продажу сборник "Идеи квэхва живут побеждая" видного
дархайского политика Юх Джугая, трагически погибшего в автомобильной
катастрофе...
...Резкое похолодание вызвало обильные снегопады на срединном хребте
южной полярной шапки Эридана. В результате схода лавины пропали без вести
два астрофизика из персонала международной обсерватории "Братство". Поиски
Андрея Аршакуни и Джеймса О'Хара продолжаются.
8
Единый Дархай. Юх-Джугай-Тун.
1 день 8 года Единства.
(Справка: 28 день 11 месяца 12 года Свободы. Устар.)
- Соотечественники и соотечественницы!
Граждане Единого Дархая!
Бурный океан светлой радости переполняет наши сердца сегодня, в славную
годовщину великого воссоединения! Семь лет, как в наших рядах нет моего
верного и преданного соратника, испытанного борца, брата Юх Джугая. И
сейчас, как и семь лет назад, здесь, в непоколебимом городе
Юх-Джугай-Туне, гордо несущем это неугасимое имя, над могилой моего
близкого друга я могу снова повторить клятву: "Брат, спи спокойно! Ростки
идей квэхва пустили надежные корни на многострадальной земле Дархая. Они
цветут пышным цветом - и нет такой силы во всей Вселенной, которая могла
бы погубить их и свернуть мой и твой народ с избранного пути!"
Дай-дан-дао-ду!
Толпа всколыхнулась. В сплошном, перекатывающемся из конца в конец
площади реве нельзя было разобрать слов. Высоко над людьми, обеими руками
упершись в отполированный мрамор парапета, стоял Вождь. Мохнатые облака
плыли в небе, а тем, кто стоял на площади, задрав головы, казалось, что
это сам Любимый и Родной плывет сквозь облака, рассекая их, словно
острогрудая птица токон.
В ложе для почетных гостей заметно пополневший дон Мигель, сохраняя
невозмутимую серьезность, едва заметно подтолкнул коллегу Хаджибуллу:
- Взгляните!
Над морем людских голов реяли транспаранты: "Пусть вечно живет Любимый
и Родной Вождь-творец идей квэхва!", "За А Ладжоком всегда!", "Да славится
в веках великая Армия Единства А Ладжока - Юх Джугая!" Гораздо реже
упоминались другие имена.
Коллега Хаджибулла смущенно пожал плечами. А голос асе звенел в
неизмеримой высоте над площадью.
- Не счесть всех тех простых дархайцев, чьи тела легли фундаментом
торжества идея Единства, победоносных идей квэхва. Нам не дано узнать все
эти скромные имена. Они мертвы. Они вечно живы! Но мы знаем имя того, кто
пришел к нам с открытой душой и стал одним из нас, отдав жизнь свою на
благо Единого Дархая. Брат Андрей Аршакуни! Как сейчас, вижу я твое
прекрасное лицо. Вместе с тобой, плечом к плечу, ворвались мы на грозном
танке в последний оплот нечистой Империи. Сегодня там, - в голосе Вождя
промелькнуло легкое смущение, - в Барал-А-Ладжоке, прекраснейший из
проспектов назван твоим именем. И там, под баньянами, где некогда стояли
поганые храмы, гуляет твой дух. Но тело твое здесь, в городе, который ты
знал как Пао-Тун. Мы не благодарим тебя: братьев не благодарят. Мы
склоняемся перед тобой. Дай-дан-дао-ду!
На несколько секунд толпа преклонила колени. В самой середине площади
парни в пятнистых комбинезонах слаженным хором проскандировали: "Андрей
Аршакуни вечно с нами!".
- Но не все, пришедшие из-за облаков, стали друзьями Дархая, Андрей.
Мне больно и горько говорить об этом в светлый день всенародного
праздника, но не сказать нельзя! Воспользовавшись традиционным добродушием
и гостеприимством лунгов, купив на корню прогнившую насквозь империю,
люди, внешне похожие на тебя, тянули руки к богатствам нашей земли.
Терпение истекло! Сегодня мы достаточно сильны, чтобы покончить с
унизительным присутствием пресловутой Демократической Конфедерации
Галактики под небом Дархая. Я говорю: "Вон!" двуличному подонку! - палец
вождя указал на дона Мигеля. - Я счастлив и горд тем, дорогие сограждане,
что могу сообщить вам решение Высшего Совета Равных о разрыве отношений с
этими мерзавцами!
Дона Мигеля изъяли с трибуны почти незаметно, а ошарашенный коллега
Хаджибулла спустя минуту услышал:
- Наша страна уже не ребенок. Да, воспитателей следует чтить, но
наступает возраст зрелости и опека становится обременительной. Не хватит
слов, чтобы выразить благодарность братьям из Единого Галактического
Союза. Они помогли нам добиться единства. Они были рядом, когда на месте
кузниц вставали заводы. Они учили нас искать дорогу в небо. Теперь Дархай
подрос. Вы слышите? Как и во все дни, ревут экскаваторы в карьере "Заветы
Аршакуни". Но с сегодняшнего дня они работают уже на нас! Дархай никогда
не был - и не будет! - бедным родственником! Мы говорим: "Спасибо!"
Единому Галактическому Союзу. Мы говорим: "Спасибо!" его послу, брату
Хаджибулле. И мы сожалеем о том, что здоровье нашего верного друга
подорвано туманами Дархая. В добрый путь, брат!
Пятнистые молодцы, неслышно возникшие из глубины почетной ложи,
накинули на шею Хаджибулле оранжевую ленту Заслуг и под локотки, нежно,
вывели его прочь. Так посол узнал о том, что его отзывают.
В центре площади те же парни в комбинезонах громко и скучно прокричали:
"Счастливого пути, милый брат Хаджибулла!"
- Сегодня славный день. Пришло время сорвать все личины и разбить все
фальшивые бубенцы. Скорбя, должен сообщить вам о нескольких ничтожных
ублюдках, гнилостных вшах в сияющем оперении птицы токон. Кто из вас не
слышал смутных слухов о мерзавцах, именовавших себя "Сыновьями Свободы"?
Они изловлены и наказаны. Но за спиной ублюдков стояли иные! Допрос
поставил все на свои места. Омерзительная банда в честных пятнистых
мундирах с омерзительной "полосатой" подкладкой, сумевшая пробраться на
командные посты в Армию Единства, внедрившая своих прихлебателей повсюду,
встанет сегодня перед лицом народа. Их имена известны страже. Сорвите с
них нашивки!
По трибуне - слева и справа - пробежала короткая судорога. Ловкие руки
охранников мгновенно скрутили полтора десятка человек, окружавших А
Ладжока, и Вождь остался на трибуне один. Внизу, в скопище людей,
растворились без следа транспаранты с иными именами.
- Смотрите же на их шакалий оскал! Это они предали и убили моего
любимого солдата, бессмертного героя Ту Самая. Это они погубили Юх Джугая,
моего верного и доброго друга. Они подстроили гибель моему Далекому Брату
Андрею Аршакуни. Они покусились на идеи квэва, на нашу единственную
дорогу! Беглый пес-император мог смело рассчитывать на их грязные лапы. Но
Око Единства не дремлет!
Никто из вопивших во всю глотку "Дай-дан-дао-ду!", никто из глядящих,
задрав голову, на Вождя не обращал внимания на худенького очкастого
человека, державшегося в подчеркнутом отдалении от Любимого и Родного, на
самом краешке трибуны.
- Наша сила, наше будущее - это молодежь. И потому лучшей ученице
образцовой школы имени Далекого Брата, маленькому знатоку больших идей
квэхва Тиньтинь Те я, от имени всех вас, братья и сестры мои, доверяю
размазать по священным камням Юх-Джугай-Туна этих нелюдей!
Кто-то невидимый подал Вождю миниатюрную девчушку. Запечатлев на чистом
лобике братский поцелуй, Любимый и Родной осторожно опустил Тиньтинь Те.
На ходу одергивая строгую форму отличницы с белыми нашивками звеньевой,
девочка четко спустилась с поднебесья.
Танк, замерший в треугольнике величественных монументов, приветливо
распахнул люк. Изваяния смотрели на девочку. Простое, мужественное,
по-крестьянски скуластое лицо Ту Самая. Вдохновенный лик Юх Джугая,
исполненный благородства и веры. Резкие, четко очерченные, не дархайские
черты Андрея Аршакуни - или же все-таки Джеймса О'Хара? Они ни капли не
походили друг на друга, но все трое чем-то неуловимо напоминали Вождя.
Растерянные люди в чистеньких комбинезонах со свежеоборванными
нашивками миньтаученгов первого и второго разрядов покорно укладывались
перед танком. Рев толпы перекрывал рокот двигателя:
- Дай-дан-дао-ду!
ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО ОТРЫВКОВ ИЗ "ОБЩИХ РАССУЖДЕНИЙ"
(продолжение пролога, а возможно, и начало эпилога)
Да-с, дети мои...
В наше время, как, впрочем, и во все времена, в стаде господнем
встречались и агнцы, и козлища. Причем, значительно чаще, чем хотелось бы
(во всяком случае - мне, пастырю), попадались как раз последние. Хотя и то
сказать... спроси эдакое козлище: "Кто еси?", ответствовать станет без
сомнения: "Агнец божий есмь!". И задумаешься, при нынешнем-то плюрализьме:
а может, и оно, козлище злосчастное, по-своему право?
Печальные события на планете Дархай уязвили скорбию мою и без того
смятенную душу. И вдвойне прегорестно оттого, что кровь, пролитая по злому
недомыслию сильных мира сего и их присных, под бойкими перьями репортеров
из ОМГА превращалась в лимонад. И втройне больно не столько потому, что
двое пылких юношей, павших в бессмысленной схватке, остались в глазах
Галактики безымянными астрофизиками, сколько от мерзостного сознания, что
о миллионах погибших дархайских душ так и не узнала бездумно-доверчивая
аудитория ОМГА.
Один лишь я в энциклике "De mortuis..." попытался затронуть эти
вопросы. Но вы же знаете нашу систему: мои послания редко проходят мимо
цензуры. То "преждевременно, ваше святейшество", то "после драки кулаками
не машут", то "вопрос вентилируется", то "проблема закрыта". Вот и на этот
раз магистр Джанбатиста прочитал и вместо обычной сестрички с одноразовым
шприцем срочно вызвал двух улыбчивых и на диво компетентных представителей
неких организаций. Около трех часов они наперебой домогались признания,
откуда мне все это известно. Я же кротко повторял: "От Господа Бога, дети
мои, от Господа Бога". Так по сей день и не пойму, кто из нас был более
здрав рассудком.
А жизнь шла своим чередом. Сын был единосущен отцу, аллах оставался
"акбар", и "ом мани", вопреки всему, пребывало "падме хум". Но однажды с
Дархая мне пришла посылка. В черном ящике покоился портрет совсем
молоденького мальчика но имени А Ладжок и письмо, состоящее из трех
пунктов. Первый извещал, что Бога нет, а есть Железный Вождь А. Второй
подчеркивал стальную волю упомянутого привести свой народ в рай (непонятно
только, в чей именно). Третий же настоятельно рекомендовал мне бросить все
и молиться за торжество идей квэхва. Взамен обещали пайку ла трижды в
день. На портрете было начертано коряво и, видимо, собственноручно:
"ПРИКАЗЫВАЮ ВАМ ДОЛГО ЖИТЬ. ЛЮБИМЫЙ И РОДНОЙ". К сожалению, из-за размеров
портрета повесить его на стенку не удалось.
Если не ошибаюсь, аналогичные подарки получили и лидеры сверхдержав, а
получив, задумались, а подумав, решили, что старые доктрины нужно ломать.
Ну и естественно, строить новые. Сатангам добавилось работы. После долгих
и утомительных консультаций было решено действительно распустить армии. А
там, очень может быть, и от оружия удастся избавиться, благо, имелись
некоторые соображения на сей счет. Доблестные стратеги наши и тактики
покорились, но не думаю, чтобы смирились; во всяком случае, возникла масса
ворчливых ассоциаций... Хотя Господь свидетель, что на размеры пенсиона
жаловаться ни тактики, ни стратеги не могли.
Люди же, в высокой политике не искушенные, веселились. От добра они
искали добра, и еще добра, и еще. И всегда находились услужливые
доброжелатели, готовые за вполне умеренную мзду предоставить все мыслимые
и даже немыслимые блага. По традиции их называли "мафиози", но вряд ли
справедливо, по-моему. Ведь сказать, что распоясалась именно мафия, значит
ничего не сказать. Иногда трудно было уже понять, кто клиент, кто
поставщик, и чем они разнятся с профессиональными _ч_и_к_о_. Мало-мальски
разбирались в этом разве что в "Мегаполе", но не успевали рассказать из-за
печальной, но для их работы вполне естественной текучести кадров.
Пресса наглела беспредельно. В один прекрасный день нахальный
юнец-щелкопер дошел до того, что прорвался на Авиньон и, не получив
аудиенции у меня (а с какой стати?), обратился к почтеннейшему
Джанбатисте, после чего тиснул гнусную статейку: "Да, _О_н _б_е_з_у_м_е_н,
- говорит магистр". Я, конечно, предал его анафеме. А что мне, товарищи,
оставалось делать?
Но кого в те дни пугала анафема? Люди отвернулись от неба, и самыми
уважаемыми фигурами в обществе стали затейники. Да-да, эти шуты гороховые!
И, бездумно хохоча, человечество отвернулось от пастырской проповеди,
бесчинствуя на гала-концертах...
Правда, изредка и в этом бедламе находились люди, пытавшиеся
мало-мальски мыслить. Я имею в виду не клир (это его долг) и неполитиков
(это их работа), а ученых. Именно так. В конце концов, я, разумеется,
клерикал, но не обскурант, и идеалы пресвятого Франциска близки мне так
же, как идеи Джордано Бруно. Сжечь - не значит опровергнуть! Но что могли
ученые? Ими пользовались, как хотели. И при этом, естественно, приказывали
не лезть не в свои дела.
Итак, юдоль печали веселилась.
Мне же оставалось лишь молиться...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПЛОДЫ ЛА
1
О Господи Боже мой, Творец и Вседержитель!
К тебе взываю и к стопам твоим припадаю со
скорбью, и ужасом, и отчаянием, и страхом, и
болью за паству свою. Грозен Ты, и воистину
страшнее многого страха равнодушие твое. Но не
взыщи, и воззри на тварный мир, иже создан не
по минутной прихоти, но Твоею же волей, и
оттого уже достоин милости высшей; воззри и
ужаснись веселию, царящему в человецех, ибо не
в великом ли веселии, истоки великих печалей?
Рассказывает Аркаша Топтунов, затейник, 67 лет.
Гражданин Единого Галактического Союза.
2 июля 2115 г. по Галактическому исчислению.
Если вы думаете, что у импресарио жизнь - малина, так вы уже попали не
туда; Аркаша Топтунов знает, что говорит. Тот мальчик с бульвара, что был
раньше, стал уже большой, и его на мякине не проведешь. Нет хороших
сезонов, нет хорошей публики и плохой публики, а есть люди, которые хочут
зрелище, и они-таки имеют полное право его получить. А кто может сделать
зрелище? Угадали, Аркаша! Хорошо, хорошо, я понимаю: новое время, новые
моды, так было всегда и никакая молодежь не желает кушать булку без масла.
Но скажите, кто нашел Ози Гутелли? А? Кем она была и что из нее стало?! А
я еще помню, что ей кричали на первых концертах, и бедная девочка плакала
в уборной. Не верите - спросите у самой Ози, только не забудьте сказать,
что от Аркаши.
Да, конечно, я не тот, что был позавчера, и это уже факт. Сердце,
печенка, пятое-десятое, и пусть у ваших врагов будет столько рецептов,
сколько я сдаю в макулатуру. Но по утрам, на балконе, я смотрю на свой
город и думаю: "Аркаша, неужели эта красота останется без зрелища?", а
город тихо шепчет мне "Нет", и я опять тяну этот клятый воз, хотя то, что
у меня есть, хватит на три остатка такой жизни, какую я имею.
И не надо, я вас очень прошу, мне говорить, что такое Земля, я лучше
вас знаю: Земля - это Земля, и на Земле трудно кого-то чем-то удивить. Но
этот жонглер был-таки клубничкой; "Ой, Аркаша, это что-то с чем-то", - вот
что сказал я себе, когда узнал про вонючую планетку с дефективным
названием - пусть те, кто там живет, его и выговаривают, меня это не
касается. Мне нужно другое: чтобы было много и хорошо. А что такое хорошо?
А хорошо это интересно!
...Эти картинки попались мне на глаза не будем говорить, где. Ну ладно,
в моем клозете. Я еще подумал: "Откуда тут листовки?". Нет, я понимаю, на
Земле листовки висят везде, но клозет - это же, простите, храм души, тут
надо сидеть и тихо думать, и никаких дел. Но когда Аркаша увидел те
фотографии... разве я мог уже думать тихо? Вы бы видели! - мальчики в
бело-красном, и что эти мальчики вытворяли с мечами, луками и прочей
дребеденью! И Топтунов сделал все, чтобы Земля это увидела.
Когда-то один наивный маленький мальчик, не будем называть имя, так
вот, если этот мальчик хотел чего-то иметь, то бегал за солидными людьми
по пятам и уговаривал выступить. Теперь я никуда ни за кем не бегаю;
бегают за мной. Топтунов дал телекс - и эти дикие люди вообще озверели от
восторга. Их Управление Культуры, или как это там называется, сразу
сказало: "Да!", и предложило сто, нет - двести, нет - пятьсот солистов! Но
во всем нужна мера, особенно в новинках. Я взял одного на пробу.
Скажите, вы бывали когда-нибудь в районе Семипалатинска? Чудный
пейзажик, одни сплошные тюльпаны. На космодроме я был тоже один, в смысле
- один встречающий, зато приезжих - как в Одессе летом, но даже в Одессе
летом нет столько людей с планеты Дархай. Видите? - вспомнил. Я стоял и
собирался узнать своего артиста сразу, чтобы все было без нервотрепки,
потому что люди искусства - очень тонкие люди, и чуть что начинаются
срывы; вот помню, когда я еще работал с Ози, так девочка хотела, чтобы я
делал то-се, и я - таки делал, и Ози хоть сейчас скажет, что Аркаша ей
друг, хотя теперь она уже даже и не Аркашин уровень.
Но как, скажите, ради бога, я мог его узнать, если все они одинаково
запакованы? Какие-то пятнистые балахоны, какие-то значки, почти без
багажа, зато строем. Нет, вы представьте себе: по трапу - строем, с
песней! - это было уже зрелище, и его никто, кроме меня не видел. И я
узнал его, потому что у меня опыт, а еще потому что на нем не было ничего
пятнистого, а все, как на буклете: белые шаровары с красной вышивкой и
красное с белым пончо. Стюард шел за ним и помогал нести рюкзак. Извините,
я сказал: "Рюкзак?" Не слушайте, я ошибся, это был слон, может, даже два!
Мы втроем едва загрузили этот мешочек в мой флаер... Всю дорогу мальчик
молчал, я подумал сначала, что он вообще не умеет разговаривать, но когда
приземлились, он сделал-таки одолжение и сказал: "Лон Сарджо". Спасибо, я
должен был догадываться, что это его так зовут.
В офисе перед ним положили контракт. Можете поверить, что половина моей
жизни ушла на эти контракты, и половина моих болячек тоже от них, потому
что очень трудно уговаривать дебютантов, какие это прекрасные условия. А
этот подписал не глядя, и я пожалел, что не понизил сумму гонорара еще
процентов на тридцать. У парнишки с собой была программа выступлений, на
хорошей бумаге, с цветными иллюстрациями, и с первого взгляда я понял: это
то, что нужно.
Он отдохнул и поел. Потом я предложил прогуляться по городу. Мы шли по
улицам, и я думал: "Люди, люди, вы сегодня не смотрите на меня, и это ваше
дело, но зря вы не смотрите на этого мальчика, потому что завтра это
бесплатно уже не получится". Пусть я повторюсь, но я-таки очень сильно
люблю свой город. Эти краски, эта суета с шумом - это все для меня, как
вода для рыбы. Мы шли но Ришельевской. Я не знаю, кто такой этот
Ришельевский, но, кажется, он кто-то когда-то был и был хорошо, потому что
до сих пор такая улица названа его именем. Малыш просто очумел: я не мог
оторвать его ни от одной витрины. Не подумайте, что он все хотел купить,
нет, он просто смотрел, но как смотрел! - мы так смотреть уже не умеем.
Потом он все-таки успокоился и впервые поглядел на меня.
- У вас большие пункты равенства.
Вы себе представить не можете, как он это сказал. Как будто там у него
магазины еще лучше! Тут же он добавил:
- Но роскошь - это плохо! - и больше на витрины не оглядывался.
Мальчик был шустрый и совсем не жалел мои больные ноги, он почти что
тянул меня за руку. Когда мы дошли до спуска, знаете, около музея Леандра
Верлу, я встал, как статуя, и сказал:
- Нет, дитя мое, Аркаша дальше не пойдет.
И мы зашли в "Ротонду". Ой, что там начало твориться, когда богемка
увидела Аркашу... Содом и Гоморра! Топтунов между ними - это ж, может
быть, контракт, а контракт Топтунова - уже не какая-нибудь путевка в
жизнь, а вагон-экстра.
Когда бармен отогнал их от меня, я сказал:
- Здравствуйте, дети. Аркаша хочет тишины и кофе.
Первый концерт - большое дело, и никакое сердце тут не помеха. Стало
тихо, и две чашечки кофе. Лончик сидел, как скушав аршин, и пил кофе
маленькими глотками. Да, я же забыл: пару слов о нем. Что вам сказать,
мальчик-красавчик, совсем как этот, что стоит на бульваре. Девки не
сводили с него глаз, прямо как когда-то с меня. Но тут оказалась выдержка,
совсем не та, что была у Аркаши; он даже глазом не повел. То есть повел,
но не по ним, а по стенам. Потом повернулся ко мне и спросил:
- А где же Вождь?
- Кто? - удивился я.
- Вождь один. Вождь, несущий благо.
- А-а, бармен! Тебе что-то принести, Лончик?
Какой это был взгляд! Меня хотели съесть. Но все же не съели, и Лон
снова спросил:
- Почему эти сестры на меня так смотрят?
Я сказал ему - он ведь уже взрослый, сам зарабатывает, и должен все
знать, если еще не знает. Мальчик брезгливо сощурился ("Какая прелесть, -
подумал я, - он еще ничего и не нюхал"):
- Это нельзя. Придет день, и я войду в Дом Возмужания. Сегодня - труд.
Ну и мальчик, ну и планета, ну и вождь! - этого я, конечно, не сказал,
но хорошо подумал. Когда мы вышли на улицу, он сказал только одно слово:
- Гниль!
Надеюсь, не про меня.
Кто был в Одессе, знает, что от "Ротонды" до "Одеона" недалеко. В Малом
Зеркальном нас уже ждали смотреть: раз Аркаша привез, значит, это - вещь.
Но Лончик махнул рукой - и все ушли, кроме меня, конечно. И рюкзачок тоже
оставили.
Сначала появились мечи, потом еще что-то, и вот - много мальчиков уже
вооружены, готовы и смотрят на меня с зеркал. Кто видел это, тот не
забудет никогда, как не забуду этого я. Представляете: статуэтка, глаза
прищурены, лицо окаменело, плечи откинуты. Все не двигается, только губы
шевелятся: "Дай. Дан. Дао. Ду". Я понял, что перебивать не надо.
И тут же - вы знаете, что такое смерч? - так мальчик в него
превратился. Ой, как сверкали эти железяки, как они свистели! Никто не
сунул бы туда палец, и я первый. Потом они снова оказались за спиной, я не
видел, как, и начались игры с ножиками. Это были совсем не детские игры.
Он немного покидал копье, попрыгал и достал большой арбалет и стрелы.
Полный фурор! Мне было так интересно, что даже не страшно. Двадцать два
неописуемых номера! Это говорит вам Аркаша Топтунов, а Аркаша Топтунов
знает, что говорит...
2
Укрепи, Господи, и направь, и благослови
тех отважных, кто по мере слабых сил своих
противу стоит козням Диавольским, не всегда
и видя истинную их суть, но сердцем своим
ощущая, где есть зло, а где добро. И даже в
противных милосердию Твоему делах, о Господи,
узри светлое пламя правды своей и высокую
доброту чистоты своей, и за это, снизойдя, не
впадай в гнев, но прости им заблуждения их...
Рассказывает Аллан Холмс, старший инспектор "Мегапола".
35 лет. Гражданин Демократической Конфедерации Галактики.
5 июля 2115 года по Галактическому исчислению.
Я бегу по коридорам коей родной школы. Пусто и холодно. Нет, это
коридор училища, знакомые обшарпанные двери. Или это мой первый участок на
Панджшере? - тот же зеленый линолеум, те же разводы на стенах. Двери
закрыты. Темно. Нет! - сверху холодный свет плафонов... это уже "Мегапол".
Переходы. Коридоры. Лестницы. Двери закрыты. Учительская! - откуда? Это
опять школа. Свистит ветер, скрипят проржавевшие петли. Выход! Стена. И
сзади стена. Господи!.. Я бьюсь головой об стены. И падаю...
...Мне редко снятся сны, а когда снятся, я их не запоминаю. Я проснулся
на полу, лицо болело и было мокрым. Когда включил ночник, на кнопке
осталось красное. Отпуск кончился, а нервы ни к черту...
Теперь уже не уснуть до утра. Впрочем, недолго и ждать осталось. В
зеркало было жалко смотреть: там находился кто-то, нуждающийся в помощи.
Оказав помощь, я вышел покурить на балкон. Ночь в Ялте: бархатная тьма
перед рассветом, бриз, море, звезды и тишина. Что ни говори, в Великом
Договоре немало хорошего. И во всяком случае, Земля заслужила звание
Планеты-Для-Всех.
Огонек подбирался к фильтру, когда заурчал телефон.
- Доброе утро, Аллан!
- Доброе утро, сэр!
- У вас посвежевший голос. Надеюсь, вы хорошо отдохнули. Но я,
признаться, думал, вы спите.
- Я ждал вашего звонка, сэр.
- Но как вы догадались?
- Это элементарно, сэр!
- Холмс! Для вас есть дельце. Материалы доставят в номер. Спокойной
ночи.
Шеф, по-моему, обиделся. И зря. Наверняка его задачка стоит невинной
шутки. Хотя я, действительно, умею догадываться. Сложно стать хорошим
полицейским, имея фамилию Холмс. Но, судя по всему, мне это удалось.
Двенадцать лет назад кадровик "Мегапола" предложил мне стажировку.
Прибыв на Панджшер, я встретил единственного человека, походить на
которого стараюсь по сей день. Чем я, щенок, мог быть полезен Арпаду
Рамосу? А он принял меня, как равного. В газетах об этом не писали, по
сейчас особого секрета уже нет: там, на Панджшере, "Мегапол" координировал
первое массированное наступление на "фермы" Организации. Шутки кончились.
Наставник Пак значился во всех картотеках Галактики, он уже не пытался
откупиться, он спешил уйти, но этого никак нельзя было допустить. Моих сил
хватало только на то, чтобы не отстать от Арпада, в остальном Рамос мог
рассчитывать на себя одного - и тогда, когда мы пять дней ползли через
раскаленную степь, и потом, вышвыривая меня из-под пулеметной очереди. Его
ли вина в том, что он, раненый, был отправлен на базу и я - сопляк!
стажер! - продолжил преследование один? Да, это я взял Пака, взял почти
голыми руками. Но мало кто знает, какую роль сыграл во всей этой
героической эпопее Аттилио, доверенное лицо Наставника. Тогдашний
капореджиме очень хотел стать Доном, и ему было, видимо, очень приятно
хоть раз в жизни постоять на стороне закона. До сих пор я получаю к
Рождеству открытки от Дона Аттилио Шарафи.
Именно тогда "Мегапол" заинтересовался мною всерьез, и спустя год я был
принят в штат, а потом, обогнав следователя Рамоса, стал инспектором.
Профаны болтают о "Мегаполе" невесть что, да и пресса им во многом
помогает. Нельзя сказать, что нам это вредит. Во всяком случае, авторитет
у ведомства не ниже, чем у Контрольной Службы. Но всего-то нас, не считая
стажеров, на всю Галактику человек двести, из них стинов [стин -...
