Cергей Снегов. Драма на Ниобее
страница №3
... Мальгрем гарантирует безопасность... Я и сам непрочь взглянуть на ритуал трапезы. Нам ведь надо найти способ
ликвидировать нибоедение, а для этого следует предварительно
узнать, что оно собой представляет.
— Что оно представляет, вы видели и на картинах,хмуро
сказал Мальгрем.- Что до безопасности, то есть только одна
гарантия: вести себя осторожно.
6
Мальгрем уточнил: до отвратительного пиршества осталось три
дня. Эти дни я наполнил знакомством с планетой и рудными
промыслами. На участке горных разработок грохотали механизмы --
не только машиноненавистники нибы, но и любой человек на Земле
счел бы соседство с ним непереносимым. Дома сложная технология
разработки недр ослабляет шум, предотвращает пыль, исключает
взрывы. Но на внесолнечных планетах далеко до полного внедрения
земных технологий. На Ниобее господствовал период взрывов, пыли
и грохота. И, вдумываясь в будущее планеты, я все более
утверждался, что надо это безобразие прекратить, до привоза
сюда комплекта самых совершенных машин отказаться и от разведки
руд, и от их добычи.
Мальгрема в эти дни я почти не видел — он сортировал
добытое богатство. Ирина ликовала. Исполнялись ее заветные
желания, она вслух мечтала о своей будущей монографии под
названием: "Нибоведение. Краткий очерк истории и быта
загадочного общества". Особенно восхитило ее пещерное жилище
нибов, она еще раз проникла туда вместе с Мальгремом и даже
побеседовала с обитателями — швед снабдил ее портативным
дешифратором, настроенным на язык нибов.
Вечером перед церемонией каннибализма Мальгрем пришел ко мне
и неожиданно попросил запретить Ирине посещение пиршества.
Дескать, такие зрелища не для нее. Пойдем мы вдвоем, если это
так важно для науки. Ирина пусть остается на станции.
— Почему вы делаете для нее исключение?
— Мы с вами мужчины, Штилике, а она женщина. По-моему, этим
все сказано.
— Этим еще ничего не сказано. Она исследователь, как вы и
я. Принято не замечать в дальних рейсах, кто мужчина, а кто
женщина. Все пользуются одинаковыми правами, выполняют одни
обязанности.
Мальгрем вспылил:
— Плевал я на дурацкое равноправие! Мы с ней не равны и
никогда не будем равны. И я знаю, что она легче меня может
попасть в беду, и знаю также, что моя первая обязанность --
всегда и везде защищать таких, как она. Я плюнул бы на свое
отражение в зеркале, если бы хоть на миг отказался от своего
права и обязанности быть сильней.
Он стоял передо мной, разозленный, гневно сжимал кулаки, как
если бы уже готовился к драке за нее.
Я холодно сказал:
— Почему бы вам не информировать ее саму о своих мужских
правах и обязанностях?
Швед мигом остыл.
— Она так посмотрит... Кто я ей, в конце концов? А вы --
уполномоченный Земли, нам велено выполнять ваши распоряжения.
Она к тому же ваш работник. Вы можете не просить, а приказать.
— Я поговорю с ней. Приказывать не буду, уговорить
попытаюсь.
Ирина Миядзимо вошла, готовая к спору. Она ни секунды не
сомневалась, что я передумал, и твердо решила не дать мне
использовать свои права. Я это понял сразу же, как увидел ее
раскрасневшееся лицо, ее блестящие глаза. Ирина хорошела, когда
сердилась. Она знала это о себе. Это было ее силой,
неоднократно проверенной в спорах, но и ее слабостью, о чем она
еще не подозревала. И я думал превратить ее силу в слабость.
Однако и она заранее оценивала, какие доводы я могу ей
привести, и собиралась пробить в них брешь именно там, где я
был послабей.
— Мне не нравится, как вы ведете себя, Ирина,сказал я.-
Простите за откровенность, но вы порождаете среди сотрудников
станции нежелательные чувства.
Она не ожидала такого начала и смутилась.
— Я -бы простила вас за откровенность, Василий-Альберт, но
пока не услышала ничего откровенного. Нельзя ли расшифровать
намек?
— Сейчас расшифрую. Сознательно вы, конечно, не стремитесь
стимулировать у нас... у некоторых работников... чувства... В
общем, ненужные и вредные. Но ваше объективное поведение...
— Уж не хотите ли вы сказать, что я заигрываю с
сотрудниками станции?
— Ирина, я не давал вам повода считать меня глупцом.
Намеренно вы ни с кем не заигрываете. Но ведете себя так, что у
сотрудников невольно возникает стремление опекать вас. Знаете
единственный способ заставить соседей забыть о том, что вы
женщина? Помнить самой всегда, что вы женщина.
— Вы считаете парадокс объяснением?
— Никакого парадокса! Вам непосильно многое, что могут
только мужчины. Значит, следует сознательно избегать всего
слишком трудного для женской натуры. И тогда никому не придет
на ум, что он должен спешить вам на помощь. Он будет
чувствовать себя лишь вашим сослуживцем, а не представителем
сильного пола.
— Этот разговор имеет отношение к завтрашней церемонии?
— Самое прямое. Мальгрем побаивается пускать вас на сборище
нибов. Он убежден, что женщине не место на их пиршестве.
Женщине, Ирина, а не косморазведчику, космоэтнологу, моему
секретарю, наконец. При мысли о грозящей вам опасности он
вспомнил, что как мужчина обязан уберечь вас от беды.
— Он сказал, какая беда грозит мне, если я пойду?
— Не сказал. Возможно, и сам толком не знает. Но он
тревожится. За меня или за себя он и не думает опасаться.
— Вы берете назад свое разрешение?
— Просто прошу вас отказаться от завтрашнего выхода.
Мальгрем передал мне свое беспокойство, я разделю все его
чувства.
— Все его чувства? — Ирина подошла поближе, раздраженная и
решительная. Она стояла прямо передо мной в своем комбинезоне
косморазведчика, с вызовом откинув голову, волосы рассыпались
по плечам...- Но что значит — разделяете все его чувства? А
если он влюблен в меня? Стало быть, и вы влюбились?
Она издевалась и дразнила меня. Она вызывала меня на
резкость. Я сделал усилие, чтобы сохранить невозмутимость.
— Нет, Ирина, я не влюблен в вас. Я не из тех, кто нарушает
правила поведения в коллективе. И не строю себе иллюзий.
Она так сморщилась, словно проглотила что-то невкусное.
— Понятно: рыцарь служебной добропорядочности. Я это поняла
еще на Платее. Очень скучно, но добродетельно. А как понять
утверждение насчет иллюзий?
— В самом прямом смысле, Ирина.- Я старался говорить
спокойно, только такой тон сейчас годился.- Отлично понимаю,
кто я и кто вы. С меня этого достаточно, чтобы ни здесь, ни на
Земле не влюбиться в вас.
— Вы совершенный образец косморазведчика, это уже
установлено!
Я хотел запротестовать, она не дала.
— Я буду осторожна,- сказала она умоляюще,Очень, очень
осторожна! И, учитывая наши объективные различия, ну, просто
чтобы польстить хвастающемуся своими преимуществами Мальгрему,
буду всюду рядом с ним и с вами и охотно приму вашу помощь,
если понадобится. Теперь вам остается доказать, что у вас нет
ко мне никакой... в общем, особого чувства.
— Вы чертовка, Ирина! — сказал я, засмеявшись.Разве что в
доказательство, что у меня нет к вам особых чувств...
Она смеялась вместе со мной. Она была очень хороша в ту
минуту. И была уверена, что я вру о своем равнодушии, а на деле
влюблен по уши.
7
Этот день, отмеченный черной краской в календаре моей жизни,
начался отличной погодой. На безоблачном небе Гармодий с
Аристогитоном светили ярко и весело, одно солнце сияло
красноватым, другое желто-зеленым, причудливые краски ложились
на холмы и горы, они менялись непрерывно, зеленое как бы бежало
за красным, краснота опережала желтизну. Я любовался величавым
шествием солнц и причудливой сумятицей красок и все больше
понимал, что народ, населяющий эту планету, не может не быть
наделен даром к живописи. Иначе надо обвинить природу в
эстетической расточительности — порождает красоту ни для кого,
ни для чего. Вот какие мысли вызвало во мне прекрасное утро.
Возможно, влияло и то, что вулканы в этот день устроили себе
выходной, ни пыли не плавало в воздухе, ни серой не разило. Я
сказал Ирине:
— Такие дни природой предназначены для великих дел. А мы
идем лицезреть низменное пиршество, которое ничего, кроме
отвращения, вызвать не может.
— У нас, не у них,- возразила она.- Ваше рассуждение
человеческое, слишком человеческое, как выразился один древний
философ. Понятия низменного и высокого у разных народов
различны, говорю вам как специалистэтнолог. Вспомните живопись
нибов: с какой истовостью и воодушевлением, с какой гордостью
за свою участь шествуют обреченные на съедение. Здесь
человеческого отношения к жизни и в помине нет.
Я не нашел лучшего аргумента, кроме стандартного:
— В таком случае будем сравнивать разные формы чистоты и
справедливости, если они у других народов не похожи на наши. И
тогда я докажу, что наша человеческая, даже слишком
человеческая, чистота — чище, наша справедливость --
справедливей.
— Другого от вас и не ожидала! Вы ведь образец морального
совершенства. Но я не верю в абсолютные критерии морали.
Ирина спорила, улыбаясь. Она умела улыбкой смягчить любой
ответ. Ее улыбка говорила: я насмехаюсь над вашими мыслями, но
не над вами, я не могу насмехаться над вами, вы мне по душе.
Если улыбка ее мужа, холодная и высокомерная, отталкивала, как
невежливый толчок в грудь, то ее улыбка была подобна дружелюбно
протянутой руке. Она была поступком, а не миной на лице.
Мы снова поднимались к заброшенному городу. Вскоре мы
увидели нибов. Они неслышно появлялись из кустов, неслышно
исчезали. Некоторые невнятно гудели. Я спросил, о чем их гуд.
Мальгрем ответил, что они радуются присутствию людей на
торжестве.
Я забыл упомянуть, что перед дворцом простиралась площадь и
на ней были разбросаны плоские камни разной высоты. Посередине
площади они образовывали правильный треугольник — стенки
горна. На остальных восседали нибы. Нибов все прибывало, они
уже не просто сидели, а теснились на каменных пьедесталах. Нам
троим отвели камень неподалеку от горна. С десяток нибов
чистили горн — убирали листья, углубляли дно. А потом при
общем вопле сборища из леса вымчалась группка нибов, они несли
на плечах большую плиту с раскаленными камнями. Носильщики
проворно ссыпали свою ношу в горн, и вся внутренность его
запылала белокалильным жаром.
— Раскаленные камни приносят из ближайшего вулкана,-
прокомментировал Мальгрем.- Подбираются к кратеру и длинными
черпаками вытаскивают самые горячие камни. Посмотришь — дух
захватывает. Нужна чрезвычайная ловкость. Иногда гибнут. Обычай
тверд — никакой иной жар, кроме как из вулкана, не подходит
для ритуала.
Еще десяток носильщиков примчали новую партию камней, следом
— третий отряд. Горн заполнился доверху. Сборище разразилось
ликующим гудом. Из дворца появились три ниба в ярких одеждах,
за ними — группка нибов, одетых, как и все остальные, в некое
подобие штанов из гибких ветвей, в таких же курточках и с
каменными палицами в руках.
— Обреченные,- хмуро сказал о троих разряженных Мальгрем.-
Один за другим будут демонстрировать свою радость.
Двое были старики, третий выглядел молодым. Первый старик
выступил вперед и у самого горна пронзительно загудел. Гуд
показался мне унылым, но лицо старика выражало воодушевление.
Вообще лица нибов, чем-то напоминающие человеческие, а чем-то
собачьи, очень выразительно передают их чувства. Старик
воздевал вверх руки, длинные пальцы извивались, как змейки, он
гудел все пронзительней и медленно обходил раскаленный горн.
Завершив круг, он остановился, простер руки в стороны, гуд
превратился в визг. И тогда к нему подошли нибы сопровождения,
почтительно взяли под руки и торжественно повели во дворец.
— В зале его прикончат, разделают, разложат на каменной
жаровне,- продолжал свой комментарий Мальгрем.- То же проделают
и с остальными двумя, а когда жаровня наполнится доверху, ее
вынесут и водрузят на горн. И начнутся пляски и визг вокруг
горна. Будет очень красочно и очень мерзко, можете мне
поверить.
— Какой ужас! — прошептала Ирина. Она побледнела.
Вперед выступил второй старик. И все повторилось: он гудел и
пел, вздымал и простирал руки, обходил по кругу горн,
демонстрируя на все стороны душевное удовлетворение почетной
судьбой.
— Посмотрите на молодого, Штилике,- потрясение прошептала
Ирина,- Посмотрите на молодого!
Молодой трясся, лицо перекосило от страха, он затравленно
оглядывался, будто отыскивал, куда скрыться. Его поведение
ничем не напоминало то, что мы видели на картинах во дворце и
уже здесь на площади. И, похоже, это не было очень уж
необычным: стража следила за молодым нибом, словно ожидая
сопротивления.
— Он глядит на нас, он умоляет о спасении! — горячо
шептала Ирина,- Боже мой, надо что-то сделать! Роберт, вы здесь
все знаете, сделайте что-нибудь!
— Спасти его невозможно, если не хотим восстания нибов! --
сурово отозвался Мальгрем.- Сидите и не шевелитесь, чтобы не
вызвать беду. Я даже не могу увести вас, это сочтут
оскорблением.
— Он смотрит на нас, он умоляет о спасении! — повторяла
Ирина.- А мы ничего не делаем, мы ничего не делаем!
Второго старика увели во дворец. Настала очередь последней
жертвы. Стража двинулась к молодому, чтобы силой вытолкнуть его
вперед. И тогда он рванулся, выскочил на одну из плит горна,
отчаянным прыжком перелетел через раскаленные камни и бросился
к нам. Ниб упал на колени перед Ириной, обхватил ее ноги. Он
отчаянно гудел, по лицу лились слезы. Ирина прижала его к себе.
Мальгрем в смятении закричал:
— Немедленно отшвырните его! Ирина, нам всем не сносить
головы, если вы не оставите его! Ирина, умоляю вас!
Она исступленно закричала:
— Не отдам, никому не отдам!
Бесконечно долгую минуту на площади перед дворцом стояла
мертвая тишина, выкрик Ирины на мгновение прервал ее, но не
расковал. Стража ошеломленно застыла на своих местах, сидевшие
на камнях только таращили глаза. А затем разразился
тысячеголосый гуд, все вскочили, стража надвинулась на нас, за
стражей напирало все сборище. И, словно услышав в гудящем реве
толпы свой окончательный приговор и сразу потеряв надежду на
спасение, обреченный юноша оторвался от ног Ирины и повернулся
к стражам, покорно отдавая себя на расправу. Ирина схватила его
за плечо, он вырвался. Мальгрем с силой дернул Ирину к себе и
быстро сказал:
— Сейчас на нас бросятся. Я послал на станцию сигнал
тревоги. Нужно укрыться в одном из заброшенных домов, пока не
подоспеет помощь. Штилике, отступайте назад и охраняйте Ирину,
а я задержу нападающих.
Он ударил ногой одного из наседавших стражей, ошеломил
кулаком второго, выхватил его палицу и вскочил на каменную
плиту, на которой мы минуту назад сидели. Нибы нестройно
ринулись на него, он взмахом палицы отогнал их, потом обернулся
и сердито крикнул:
— Бегите же! И секунды не теряйте, слышите!
Я схватил Ирину за руку и потащил за собой. Она вдруг начала
отбиваться, что-то со слезами твердила, я не стал слушать. Выше
того места, где мы стояли, метрах в двухстах, я увидел каменный
шатер с темным входным отверстием внизу и устремился к нему, не
отпуская Ирининой руки. Ирина запнулась и упала. Поднимая ее, я
оглянулся. Мальгрем продолжал сражаться, не подпуская рвущихся
к нам нибов. Он возвышался великаном на каменной плите, палица
взлетала и опускалась, он поворачивал то вправо, то влево, и
каждому взмаху палицы отвечал визг ниба. Швед что-то яростно
орал, чуть ли не перекрывая гул толпы. Он весь был охвачен
мрачным ликованием боя. Так, вероятно, его древние
скандинавские предки в сражениях свирепо орали и пели,
отбиваясь и нападая, пока их самих не повергали наземь.
— Штилике, я не могу идти! — донесся до меня рыдающий
шепот Ирины.- Я сломала ногу!
Схватив Ирину на руки, я побежал наверх. И тут из леса
выскочила группа нибов. Им удалось обойти Мальгрема, не
ввязываясь в драку, и они устремились за нами. Кто-то ударил
палицей меня по голове, я зашатался и выронил Ирину.
Увернувшись от нового удара, я пнул ногой нападавшего ниба. Он
покатился вниз, жалобно гудя. Конечно, я был гораздо сильней
любого из них, а их было не так много, чтобы справиться со
мной. Я не схватил брошенной палицы, не орал свирепо и победно,
как Мальгрем, я дрался руками и ногами. И, разогнав наседавших
нибов — кто в панике удрал, кто катался по склону,
пронзительно гудя,- я кинулся поднимать Ирину. Она была без
памяти, по лицу — видимо, от удара палицей — прозмеилась
узенькая полоска крови. Я потряс ее, она не открыла глаза.
Тогда я снова побежал наверх с ней на руках. Никто больше не
преследовал нас. Я внес Ирину внутрь шатра, положил ее на пол и
выскочил наружу, чтобы посмотреть, что с Мальгремом.
Мальгрем отступал. Он медленно двигался спиной на меня,
палица в его руках вздымалась и опускалась. Он отходил по всем
правилам старинного боя — не бежал в панике, а свирепо
огрызался. И он пел, громко и грозно пел какой-то боевой гимн.
Я оглянулся: не подкрадывается ли кто к убежищу, где я спрятал
Ирину? Поблизости были только те нибы, что наседали толпой на
Мальгрема. Я поспешил к нему. Спустя минуту вокруг нас не было
ни одного врага. В ужасе смотрел я на Мальгрема. Окровавленный,
с заплывшим правым глазом, с повисшей левой рукой, он еле
держался на ногах. Но ожесточение боя еще не угасло в нем, он
не бросил палицу и, повернувшись к убежищу, высматривал зрячим
глазом, не схоронился ли где несраженный ниб. Потом он
прислушался к нагрудному передатчику и хрипло сказал:
— Мои сотрудники спешат с оружием. Этим поганцам придется
худо, если они опять нападут.- Только после этого он спросил:
— Что с Ириной, Штилике?
— Она без сознания. Ее нужно перенести на станцию.
Сильно хромая, опираясь на палицу, как на палку, Мальгрем
тащился за мной к каменному шатру. Я вынес Ирину на воздух.
Мальгрем встал на колени, всмотрелся в бледное лицо Ирины,
пощупал здоровой рукой ее пульс, потом хмуро сказал:
— Боюсь, дело хуже, чем простая потеря сознания.
Из леса выбежали сотрудники станции. Я поднял и понес
неподвижную Ирину, рядом ковылял Мальгрем, сотрудники станции
охраняли нас. Нибов нигде не было видно. Мы прошли через
площадь, обогнули горн. Камни погасали, белокалильный жар
превратился в темно-вишневый, но огненное дыхание еще струилось
над костром. Мальгрем все тяжелей передвигался, даже палица не
помогала держаться прямо. Одна нога была основательно
покалечена, вторая от многочисленных ушибов плохо сгибалась. Он
сказал с кривой усмешкой:
— В пылу сражения раны как-то не ощущались, но сейчас
придется подумать о костылях.
На станции Ирину внесли в больничную палату. Врач долго
выслушивал ее сердце, смотрел показания приборов, приставленных
к ее телу. Я нервничал. Мне думалось, что неплохо бы проявить
побольше оперативности, чем переносить датчики аппаратов с
одного места на другое. Мальгрем зашел в палату забинтованный,
уже не с палицей, а с палкой, левая рука висела на перевязи.
— У нее повреждение мозга, Роберт,- сказал врач Мальгрему.-
Состояние грозное. Нужно немедленно лететь на Платею, здесь ни
за что не поручусь.
Мальгрем посмотрел на меня, я сказал:
— Срочно подготовьте планетолет. Я полечу с ней.
Мальгрем ушел. Врач остался в палате, временами он подходил
к Ирине, переставлял свои аппараты, делал инъекции. Я сел в
сторонке, чтобы не мешать. Ирина лежала неподвижная, с
закрытыми глазами, очень бледная, так страшно осунувшаяся, что
мне на ум пришло старинное выражение: "Краше в гроб кладут".
"Гроба не будет,- оборвал я себя,- Клиника в Платее не хуже
земных, сейчас люди не умирают от сотрясения мозга!" В ушах у
меня звучал голос Ирины, слова, которые я так и не расслышал. Я
все вспоминал, все вспоминал — как я потащил ее за руку, как
она отбивалась, что-то со слезами прокричала. Почему она
отбивалась? О чем кричала? Может, ее исподтишка ударили
палицей, а я не заметил, не сумел отразить удар? Мысли стали
непереносимыми. Я спросил врача:
— Вы полетите с нами?
— Конечно,- ответил он, не отрывая глаз от Ирины.
В палату вошел широкоплечий парень. Вильям Петров, пилот
того планетолета, что доставил нас с Ириной на Ниобею. Он
сказал, что планетолет готов, надо собираться. Я ушел к себе
взять вещи и документы. По дороге меня перехватил Мальгрем.
— Понимаю ваше состояние, Штилике.- Сильно хромая, он вошел
со мной в мою комнату,- Но нужно решить важные дела. Хочу
получить вашу санкцию.
— На что санкцию? — спросил я, собирая вещи.
— На сражение с нибами. Автоматические информаторы,
установленные в поселениях нибов, доносят о большом волнении.
Пиршество не возобновили. Приготовленные к трапезе жертвы
покинуты во дворце. Нибы спешно собирают все оружие, каким
располагают.
— Ваш прогноз, Мальгрем?
— На станцию готовится нападение. Не думаю, что оно
произойдет сегодня или даже завтра, но войны не избежать. Я
расставил посты, приказал всем, кто выходит за границы
охраняемой территории, брать с собой оружие. Вы знаете, что
Земля запрещает вооруженным людям общаться с нибами. Теперь вы
видите, что все кончилось бы иначе, если бы мы взяли хотя бы
пистолеты. Глупый запрет, не правда ли? И я надеюсь, вы убедите
земное начальство, что, невооруженные, мы отныне не можем
исполнять на Ниобее свои служебные...
Я прервал его:
— Никакого оружия больше не понадобится, Мальгрем. Ибо
больше не будет никаких служебных обязанностей на Ниобее. Я
предлагаю вам свернуть все работы, законсервировать станцию и
завтра же отбыть всем коллективом на Базу.
Нападение нибов ошеломило его меньше, чем мои слова. Он
глядел округленными глазами, словно не верил в услышанное,
потом взял себя в руки и через силу усмехнулся:
— Категорическое предписание! А если я не подчинюсь,
Штилике? Мой начальник Питер-Клод Барнхауз, а не вы. Он пока не
приказывает свернуть работы на Ниобее.
Я сказал спокойно:
— Вы, конечно, можете не подчиниться, я вам не начальник.
Но Питер-Клод Барнхауз обязан выполнять приказы правительства
Земли. И он встанет перед выбором: либо утвердить ваше решение
и тем продемонстрировать свое неповиновение правительству, либо
объявить, что вы действовали по собственной прихоти и против
его желаний, то есть принести вас в жертву. Как, по-вашему, он
поступит?
Ситуацию Мальгрем уяснил себе без дальнейших разъяснений.
— Завтра эвакуируемся, Штилике.
И, поклонившись, вышел. Он был в таком бешенстве, что даже
не хромал, выходя.
8
Она лежала на носилках, я сидел с одной стороны, врач с
другой. Врач иногда вставал, что-то менял в положении
аппаратов, приставленных к голове и телу, коротко говорил:
"Пока без изменений", и это означало, что она жива, но может
умереть в любую минуту. Несколько раз, поручив машину
автоматам, выбирался из своей кабины пилот и осторожно подходил
к носилкам. На его добродушном лице появлялась скорбь, он чуть
не плакал, вглядываясь в Ирину. Пилот подружился с нами, с
Ириной и со мной, когда доставлял нас с Базы на Ниобею,-
выходил в салон из кабины, шутил, рассказывал забавные истории
из своей пилотской практики. Он был доволен, что везет такого
пассажира, как она, и не ограничивал себя в похвалах ее
мужеству: для него решение женщины изучить бушующую недрами
Ниобею и особенно ее жителей представлялось чуть ли не
героическим поступком. Трагический финал так хорошо начавшегося
путешествия терзал его, он все спрашивал врача, не лучше ли
Ирине, и получал тот же ответ, что и я: "Пока без перемен".
А я молча смотрел на нее и думал о ней, и думал об Анне,
даже, наверно, больше об Анне, чем об Ирине. Как странно
совместилась судьба этих двух женщин с моей судьбой. Анна тяжко
умирала от еще неведомой человечеству болезни, и я вот так же
сидел у ее постели и спрашивал себя: "Почему она? Почему не я?
Для чего такая несправедливость?" Она полетела на Эриннию,
чтобы не разлучаться со мной, я выпрашивал для нее особого
разрешения лететь, мужу ведь нельзя уходить в рейс с женой,
вместе отпускают только на постоянное жительство на планете. Мы
же летели в командировку, а не на поселение — и вот она
погибает, а я, вытащивший ее на гибель, спокойно живу, буду и
дальше жить. Нет, какая чудовищная несправедливость!.. Анна до
последнего часа жизни сохраняла сознание, она понимала мое
горе, она улыбнулась мне такой ласковой, такой горькой улыбкой,
слабеющим движением протянула руку. Я сжал, крепко сжал ее
пылающие жаром пальцы, я мучительно силился передать ей хоть
крупицу, хоть каплю своей жизни, но не передал, это пока еще
неисполнимо — обмениваться жизнями. Наша командировка
кончалась, мы оба, если бы она не заболела, уже мчались бы на
Землю... И, вглядываясь в нее, такую бесконечно исхудавшую, я
уже знал, что не улечу, что у меня теперь одна цель в жизни --
отомстить тем зловещим, тем загадочным силам, что отнимают у
меня жену. Анна умерла. Я остался, чтобы побороться с проклятой
планетой, чтобы навек истребить угрозу гибели, которой здесь
встречали всякого пришельца леса и воды, воздух и почва.
Эринния настигнет Эриннию, мщение покарает мстительницу, так я
постоянно твердил себе каждый день в течение десяти лет
жестокой схватки с тлетворным испарением планеты. Кто сейчас
вспоминает на Эриннии о страшных днях, когда люди бледнели и
задерживали дыхание, ступая на космодром, когда иные даже в
герметически защищенной от местного воздуха гостинице не
снимали скафандров, укладываясь спать? Не райское местечко,
нет, но и не хуже других планет, вполне пригодна для жилья --
рая в космосе, к сожалению, пока не нашли. Да, такая она
сегодня, эта недавно столь грозная Эринния. Я отомстил ее
зловещим силам — навсегда уничтожил их!
И вот вновь сижу у постели, на которой умирает молодая, еще
день назад полная здоровья и жизнерадостности женщина, и эта
женщина — не жена, даже не душевный друг — так же дорога мне,
как и та, первая, моя жена. И я так же неизбывно виновен перед
ней, второй, как и десять лет назад был виновен перед первой,-
и эта, Ирина, послана мной на гибель. Нет, мне не предъявят
формального обвинения, но совесть не знает формальных
оправданий, совесть твердит: отказал бы ей в полете на Ниобею,
и была бы жива, ты знал, какой риск стоит за твоим разрешением,
но пренебрег риском. Собой ты вправе рисковать, но ты рисковал
другим человеком, это непрощаемо! За Анну ты отомстил,
благородно отомстил, все это признают, сам это о себе
признаешь. Будешь ли мстить за Ирину? И кому мстить? Несчастным
нибам? А чем они виноваты? Единственно виноватый — ты. Какой
же местью покараешь себя?
Врач снова переставил датчики и указатели на теле Ирины.
— Изменений нет,- повторил он свое обычное.
С каждым новым сообщением, что изменений нет, его голос
звучал мрачней.
Ниобея отдалена от Платеи по космическим меркам
незначительно, пилот понимал, как важно прибыть на Базу
поскорей, потом он говорил, что гнал на пределе. Но только на
другой день мы опустились на космодроме.
И все эти долгие часы полета Ирина лежала неподвижная,
бледная, с закрытыми глазами. Она дышала, но так слабо, что я
не ощущал ее дыхания, лишь приборы регистрировали кислород,
поглощаемый легкими. Я несколько раз дотрагивался до ее руки:
рука, чуть теплая, еще жила, но жизнью, подошедшей к
потусторонности. Однажды, не вынеся неподвижности Ирины, я
спросил врача, нельзя ли привести ее в сознание? Он ответил:
— Опасно. Сознание потребует дополнительной энергии на
себя. Результатом будет последующее ухудшение. Случаи такого
рода часты.
Я тоже слышал, что тяжелобольные перед смертью нередко
приходят на короткий срок в сознание, близкие видят в этом чуть
ли не шаг к выздоровлению, а врачи, наоборот,- приближение
агонии.
На космодроме нас ждали санитары. Ирину повезли в больницу.
В машину, кроме двух врачей, местного и с Ниобеи, села Агнесса
Плавицкая. Перед этим она подошла ко мне. Лицо ее кривилось,
она еле удерживалась от слез.
— Какой ужас, господин Штилике! — восклицала она.- Такая
молодая женщина! Что будет с нашим другом Джозефом? Он так
любил свою жену. Мы все ее любили, господин Штилике, она того
заслуживала.
— Где Виккерс? — спросил я.
— Он улетел на астероиды. Их такое множество вокруг
Гармодия и Аристогитона, еще и трети не исследовано, это теперь
главная работа Джозефа. Я послала радиограмму о несчастье с
женой, он скоро прибудет.
— Вы так и сообщили — несчастье с женой?
— Нет, конечно же, нет! Осторожней: Ирина заболела, нужно
ваше присутствие. Такой ужас, господин Штилике, такой ужас!
— Ваш шеф у себя? Мне нужно поговорить с Барнхаузом.
У нее изменилось лицо. Только что оно было полно скорби.
Теперь в нем появилась вражда.
— Придется вам подождать. Барнхауз на Ниобее. Он вылетел
туда сразу, как получил сообщение от Мальгрема о вашем
чудовищном приказе. Как вам могло прийти в голову такое
возмутительное решение? Мы будет протестовать!..
— О моем решении мы поговорим с Барнхаузом, а не с вами! --
оборвал я ее,- Когда он вернется?
— Не раньше, чем завтра к вечеру.- Она демонстративно
отвернулась и шагнула к машине.
После короткого отдыха в гостинице я пошел в больницу. Оба
врача повторили все ту же формулу, которую я слышал весь полет:
"Пока изменений нет". Я больше не мог терпеливо выслушивать это
и потребовал точного растолкования. Врач Базы был категоричней
ниобейского врача.
— Она умирает, друг Штилике. "Изменений нет" в данном
случае означает, что угасание жизни продолжается неотвратимо.
— Неужели современное могущество медицины, ваши совершенные
лекарства и методы...
Он прервал меня:
— Их хватает только на то, чтобы задержать умирание. За
словами "изменений нет" стоит все могущество современной
медицины. Не требуйте от нас чудес. Вы хотите к Миядзимо?
Идемте вместе.
Врач первый прошел в палату. Изменений не было, он говорил
правду. Ирина по-прежнему лежала на спине, бледная, с закрытыми
глазами, с выпростанными поверх одеяла руками. "Третий день на
спине, ни единого движения, ни единого взгляда,- думал я.-
Третий день... Изменений нет — пока..."
— Уйдемте отсюда, Штилике,- шепотом велел врач.
Я позвонил в космопорт. Планетолет с Барнхаузом вернулся с
Ниобеи, Барнхауз поехал к себе.
Я пошел в управление. Агнесса Плавицкая нервно ходила по
приемной. Она встала передо мной, преграждая путь. Мне было не
до шуток и иронии, и я не собирался ни шутить, ни
иронизировать, но невольно сказал не так, как надо было:
— Ваш начальник не принимает посетителей, друг Агнесса?
Она вспыхнула. Золотые колокольчики в ее ушах зазвенели
отчаянно и жалобно.
— Он ждет вас, господин Штилике. Но он нездоров. Он сильно
отравился на Ниобее. Пожалейте его, господин Штилике. Даже если
он... в общем, если что вам не понравится... все равно, не
будьте к нему суровы. Молю вас, господин Штилике! Ему надо лечь
в постель, а он захотел объясниться с вами.
И колокольчики Агнессы мелодично повторили ее мольбу. Я
ничего не понимал. Она говорила возбужденным шепотом. И если бы
она остановилась на своей непонятной просьбе, я, наверно, от
одной растерянности пообещал бы выполнить все, что она
пожелает. Но она добавила:
— Вы теперь должны быть мягче, господин Штилике. Вы так
виноваты перед Джозефом и Питером-Клодом! Разве случилось бы
это несчастье, если бы вы не разрешили Ирине полететь с вами?
Вам так хотелось быть с ней, я понимаю, Ирина очаровательная
женщина... Какой урок для всех нас, господин Штилике, эта
трагедия на Ниобее. Но я прошу вас, от всей души прошу... Вы
понимаете меня?
Это был перебор. Я еле сдерживал бешенство.
— Не понимаю! И, осмелюсь заметить, не нуждаюсь в вашем
прощении, Агнесса. И буду вести себя так, как велит мой разум,
а не вы.
Она отшатнулась от меня, как будто я ее ударил. Колокольчики
зазвенели смятенно и громко.
— Ненавижу вас! — сказала она рыдающим шепотом,- Боже, как
ненавижу вас!
— Агнесса, с кем вы шушукаетесь? — донесся из кабинета
голос Барнхауза.- Когда же придет этот ваш любимец Штилике?
— Уже пришел,- сказал я, отворяя дверь.
Барнхауз восседал за своим просторным, как теннисный корт,
столом — лохматый, краснощекий, широкогубый божок какого-то
дикарского племени. Он возложил на стол могучие руки --
пятипалые лопаты на длинных толстых черенках. Глаза его,
слишком маленькие для такого обширного лица и отороченные
воспаленными веками, тускло рдели. Мне показалось, что он
напился.
— Не пьян, не пьян! — ответил он на мою невысказанную
мысль,- Законов не нарушаю, можете мне поверить. И другим не
позволю. Надышался сернистого газа. Мальгрем уговаривал не
лезть на вулкан, а я полез. Люблю пламя. И сернистый газ люблю.
Но перебрал. Два дня буду ходить осоловелый! Да, Штилике, беда
у нас с вами. Погиб хороший человек. По нашей с вами вине
погиб. Вы разрешили вести жертву на заклание, я предоставил
транспортные средства... в смысле, планетолет, вы понимаете
меня?
— Миядзимо еще не погибла,- сказал я. Мной опять овладевало
бешенство.
— Погибнет, куда она денется! Смерть у нее в головах, в
саване, машет косой, скверная старуха! Долго ли смогут ее
отпугивать лекарствами и облучениями? Не делайте таких глаз,
Штилике, нехорошо так выщериваться, поверьте мне. Я не столь
воспитан, как Джозеф, у меня без изящества, но кое-какие
правила хорошего тона вызубрил. Особенно с полномочными
уполномоченными... Сочетание слов, Штилике! Люблю внушительные
сочетания — не просто уполномоченный, а еще и полномочный...
Еще бы чрезвычайного добавить, а? Как в старину — чрезвычайный
и полномочный посол!..
— Хватит вздора! — прервал я его болтовню..
Он наслаждался моим нетерпением. Я вспомнил слова Теодора
Раздорина: "Пьет с приятелями и закусывает ими". Я не был
приятелем Барнхауза, но закусить мною он, кажется, намеревался.
Отравление сернистым газом бывает похоже на алкогольное
опьянение, я часто видел людей, на которых так действовали
вулканические испарения.
— Какой же вздор, Штилике? Не болтовня, нет! Разве я
осмелился бы?.. Уже говорил: я — это я, а вы — это вы.
Разница! Ваша слава — это же великое звание, ваша слава, я же
все понимаю, Штилике.
— Слава это не звание, а деяние,- сказал я, мне надо было
что-то сказать.
Барнхауз ухватился за случайную подсказку. Он подстерегал
момент, чтобы, забив мне предварительно голову болтовней,
удобно повернуть дело.
— Великолепно сказано, Штилике, великолепно! И как верно!
Слава — это деяние. Итак, поговорим о деяниях.
— Слов излишне много пока...
— Тоже верно — многословие! Все верно у вас, полномочный
уполномоченный. Во все вы мигом воспроникаете! Я правильно
выразился? А почему, Штилике? Безгрешность! Абсолютная
беспорочность! Не шутите, не играете в азартные игры, своей
жены нет, чужих жен не отбиваете, хоть временами и бросаете на
погибель. В общем, совершенство. Величественная статуя самого
себя!
Я встал. Если бы он сказал еще хоть одно слово, я ударил бы
его. Он тоже поднялся. Барнхауз желал драки. Я глубоко
вздохнул, это помогло сдержаться. Он понял, что перешел межу.
Оскорблениями он уже не сыпал. И ерничания стало меньше.
— Сядьте, Штилике. Итак, мы остановились на деяниях. Я
возмущен распоряжением эвакуировать Ниобею. Бесчеловечный и
антигуманный приказ!
То, что он будет настаивать на продолжении работ на Ниобее,
я заранее знал. И заранее готовился противодействовать его
просьбам и доказательствам. Но что он объявит мое решение
антигуманным, было неожиданно.
— Антигуманный приказ! — повторил он с глубокой
убежденностью,- Вижу, вижу — потрясены! Потребуете
обоснования?
— Не потребую, а попрошу,- вежливо поправил я.- Я ничего не
могу от вас требовать, вы подчиняетесь Земле, а не мне. Я
всегда помню, что вы — это вы, а я — это я.
— Моими словами заговорили, коллега? Напрасно, ваши
авторитетней. Попробуй я не согласиться с вашими просьбами...
нет, не с просьбами, с деловыми предложениями...
Мне все больше надоедала эта "говорня", так Теодор Раздорин
называл пустое многословие некоторых студентов на экзаменах.
— Если вы считаете своей обязанностью соглашаться с моими
предложениями, то о чем еще говорить?
— О вашей антигуманности, вот о чем. Итак, обоснование,
которое вы ждете. Начну со своего деда, Рейнольда-Кларка
Барнхауза, знаменитого создателя компании "Унион-Космос". Это
был самый удивительный человек в мире, вы ничего о нем не
знаете.
— Почему же? Кое-что знаю. Столько легенд ходило о нем! О
его дворцах, яхтах, личном звездолете, о гаремах на Земле и на
планетах, о противниках, которых он безжалостно сшибал со своей
дороги.
— Было, было! Ничего не опровергну. Но еще другое было,
чего не знаете, хоть и воспроникающий, как я вас справедливо
назвал. Энтузиазм был, вот что было, Штилике. Энтузиазм, о
котором вы и не подозревали и которого сами лишены. Великое
стремление.
— Энтузиазм — какой? Стремление — к чему? К непрерывному
обогащению? К накоплению дворцов, власти, все новых знаков
почета?
— К служению человечеству, вот к чему, Штилике, я был
ребенком, когда у этого поразительного человека, моего деда,
уже не было того, о чем ходили легенды, как вы изволили
выразиться: ни дворцов, ни яхт, ни гаремов, ни тысяч слуг. Все
отобрали! Все ограбили... огосударствили, простите, по оплошке
употребил любимое словечко деда. Но энтузиастом он был,
энтузиастом остался. Разве вы не знаете, что после перехода
компании "Унион-Космос" в руки государства дед не ушел в
отставку, на пенсию, на "незаслуженный отдых", как многие, а
нанялся в тот же им созданный "Унион-Космос" простым инженером?
— Не простым. Он был выдающийся космостроитель, ваш дед,
этого никто не отрицает. И его инженерный талант еще сильней
развернулся после огосударствления компании. Это я признаю за
ним.
— Признаете? Вспомнили его инженерный талант? А я
вспоминаю, как он усаживал меня на колени, гладил голову и
говорил: "Питер, ты еще маленький, тебе пока играть и играть. А
вырастешь, будет не до игр, будет дело. И поведешь ты свое дело
с таким же запалом, как сегодня играешь, я верю в тебя, внучек.
Веди свое дело так, чтобы люди оглядывались на улице и говорили
один другому: "Вон Питер-Клод Барнхауз, великий человек,
столько сделал хорошего, а ведь совсем молодой!" Уважение и
восхищение — вот чего нужно добиваться, так говорил мой дед,
Штилике.
— И вы добивались?
— Да, Штилике. Тысячекратно — да! Хотите знать самую
точную, самую правдивую формулу моей жизни? Служение
человечеству! Вы протестуете?
— Не могу протестовать против того, в чем не разобрался.
— Многие выше оценивают ваш интеллект. Не поверят, что не
разбираетесь в простых понятиях. Ладно, на минуту поверю, что
отупели. Несчастье с женой Виккерса, засевшие в мозгах
романтические теории вашего учителя Раздорина, всевластные
полномочия...- факторы, не способствующие трезвому анализу
обстановки...
— Между прочим, Виккерс тоже ученик Раздорина.
— Есть ученики, только идущие за учителями, и есть
научившиеся выискивать собственные пути. Так вот, служение
человечеству. Надеюсь, вы не будете отрицать, что оно прежде
всего в том, чтобы узнать, в чем нуждается человечество --
открыть само существование этих нужд, ибо их не всегда заранее
знают. И сделать все, чтобы нужды эти, давно известные или
только что открытые, были максимально удовлетворены.
Возражаете?
— Нет. Правильная посылка.
— Тогда слушайте потрясающую новость! Впрочем, вы уже
слышали о ней, уверен, но своим холодным, своим педантичным
рассудком не уловили ее пылающего жара, ее гигантского
стимулирующего толчка вперед, ее могучего катализирующего
действия!..
— А попроще нельзя?
— Можно, Штилике. Только очень непросто излагать сложные
вещи просто. Итак, чтобы попроще... Человечество встало перед
новым промышленным скачком, перед новой технической революцией,
и она будет грандиозней всех предшествующих. Но она немыслима
без сверхтяжелых химических элементов. Их, эти сверхтяжелые
элементы, создают в лабораториях — синтезируют по атому! То
есть: мы знаем все предпосылки для новой промышленной
революции, но создать их — непосильно. Близок локоть, да не
укусишь! Вы астросоциолог, Штилике, вы и отдаленно не
представляете себе, какие возникли исполинские возможности для
совершенствования и какие исполинские трудности мешают этому
совершенствованию.
— Почему же не представляю, да еще отдаленно? Кое-что знаю.
Сейчас вы объявите мне, что Ниобея — то самое местечко, где
можно практически реализовать высчитанные возможности.
Барнхауз закричал не сдерживаясь, его острый голос, так не
гармонировавший с массивным телом, дошел до визга:
— Нет, не представляете себе, Штилике, нет и еще раз нет!
Слушайте меня, тысячами ушей слушайте, всеми мозговыми
извилинами резонируйте! Так вот, Ниобея — единственный в
космосе кладезь величайших редкостей. Ибо здешние руды содержат
сверхтяжелые элементы, не радиоактивные, не спонтанно
распадающиеся, нет, стабильные — номера в таблице Менделеева:
сто десятый, сто четырнадцатый, сто тридцать второй и еще с
десяток номеров,- и не отдельными атомами, не граммами, даже не
тоннами — миллионами тонн! И редчайшие изотопы уже известных
элементов — тоже миллионы тонн. Голова кружится! Сердце
замирает — такие богатства! Все будущее промышленное развитие
человечества, как на фундамент, обопрется на эту маленькую,
вулканизирующую, удивительнейшую из всех планет! А вы
приказываете закрыть все разработки, всякую разведку на ней!
Как это понять? Как это вытерпеть! Так хладнокровно, так
безответственно поставить крест на величайшей возможности
человеческого благоденствия!
— И на вашей личной карьере тоже? — холодно уточнил я.
Я знал, что он взорвется,- и он взорвался. Но я недооценил
его, Барнхауз был сложней, чем в те дни виделось мне. Он
вскочил и орал:
— Да, и на моей карьере, не отрицаю! Я честолюбив, я
дьявольски честолюбив! Это преступление? Вы не меньше моего
честолюбивы, только скрываете, а я не таю свои цели, свои
желания, великое стремление, завещанное мне дедом! Как вы
скромно, как намеренно скромно носите свой нимб великого
астросоциолога, устраивающего на разных поганеньких планетах
приемлемые условия существования! Слава ваша шествует впереди
вас, она предваряет вас, никакое она не деяние, просто звание,
ореол, предварительное извещение о вашем торжественном явлении,
деяние следует потом! Как мы с Джозефом растерялись, узнав о
вашем полете к нам, еще не было никаких деяний, а мы сжимались,
ожидая вас, вот что она значит, ваша слава! Это ли не результат
честолюбия?
Я спокойно напомнил:
— Мы все же говорим о вашем честолюбии, а не о моем. Вы
снова упомянули о великом стремлении вашего деда. Оно имеет
отношение к вашей карьере?
Барнхауз помолчал, собираясь с мыслями. Он был явно не в
себе.
— Моя карьера! — сказал он горько.- Мои великие
стремления!.. Быть благодетелем человечества — вот мое великое
стремление. Вам этого не понять, Штилике, у вас иное
честолюбие. Вы довольствуетесь благоустройством глухих уголков
вселенной, мне этого мало. Плевать я хотел на Ниобею, на ее
ничтожных каннибалов. Но она может стать плацдармом для прыжка
вперед всего человечества! Хотите знать? Я первый, когда еще не
знали о богатствах здешних недр, предугадал грядущее их
значение. Я не был послан сюда в случайную командировку, как
вы, я стремился сюда, я требовал, чтобы меня сюда направили, я
доказывал, что только я, один я, лучше всех я гожусь для
освоения Ниобеи. Доказал, освоил!.. Ваш запрет — не только
конец моей служебной карьеры, это выстрел в мое сердце,
растоптанная моя душа!..
Я молчал. Он хмуро глядел на стол, потом сказал:
— Штилике, молю, отмените свой запрет! Неужели вы и вправду
не понимаете, какая потеря для Земли отказ от этой планеты?
Во мне хаотично проносились мысли и картины. Я с усилием
показывал спокойствие, но спокойствия не было. Почти с болью я
понимал, как много правды в каждом слове Барнхауза, и отвергать
ее я не мог, ибо правда неотвергаема. Но была и другая правда,
более высокая. Так странно сложились обстоятельства, что две
правды родились одновременно из одного события, как
естественные его следствия, и одна противоборствовала с другой.
Я противопоставил более высокую, сильнейшую правду правде
слабейшей.
— Вы правы, Барнхауз,- сказал я,- Все, что вы сказали о
благоденствии человечества, справедливо. И ваше честолюбивое
стремление помочь этому благоденствию вызывает уважение. Можете
мне поверить, это искренне. Но какую цену заплатить за поспешно
создаваемое благоденствие, за лихорадочно ускоряемый
промышленный переворот? Гибель маленького народа — вот цена.
Слишком высокая, безжалостно высокая цена, Питер Барнхауз.
Ему показалось, что появилась хорошая возможность продолжить
спор. Он воскликнул:
— Нет, Штилике! Нет этой цены, вы ее придумываете. Кто
осмеливается говорить об уничтожении этого народа? Не я, во
всяком случае. Не Виккерс. Переместить нибов из одного места
обитания в другое место — и исчерпана проблема. И там, в
заповеднике, подальше от промышленных разработок, создадим им
такие условия жизни, о которых им самим и не мечталось.
Расцвет, а не уничтожение — вот что мы предлагаем!
— Уничтожение! — повторил я,- Не камуфлируйте хорошими
словами скверные дела, Барнхауз. Общество нибов на краю
существования. Их так мало, что еще какие-то небольшие потери
— а потери неизбежны при любом переселении,- и кончено,
популяция покатится неудержимо вниз. Помните, как на Земле
погибали животные? Не надо было всех перелавливать и
перестреливать. Довели до какого-то количества, ниже
жизнеспособного минимума, и железные законы вырождения сами
довершили остальное. Раньше мы этого не понимали, теперь знаем
и понимаем. Барнхауз! Вы служите человечеству, создавая для
людей еще неведомые технические усовершенствования,
предоставляя им еще неиспробованные бытовые удобства. Но
человеку свойственно щадить другие живые существа, поступаться
ради их благополучия, ради их жизни собственными удобствами и
достатком. Я тоже служу человечеству, Барнхауз. Самому
высокому, что есть в человеке,- человечности. И пока я имею
хоть немного власти, оттеснения в резервации несчастного народа
Ниобеи не будет!
Барнхауз вдруг заплакал. Он слишком наглотался вулканических
газов, слишком много нервов потратил на наш спор. Лицо его
исказила страдальческая гримаса, он вытирал ладонью слезы,
тоненько всхлипывал. Всего я мог ожидать от него в тот момент
— и грубой брани, и оскорблений, даже рукоприкладства,- только
не слез. Я молча глядел, не зная, что сказать и надо ли
что-нибудь говорить.
— Ладно,- произнес он, размазав остаток слез по щекам.-
Поговорили... Простите меня, Штилике... Не сдержался. Больше не
будет.
В кабинет без стука вошла Агнесса. Она направилась к
Барнхаузу, даже не взглянув на меня. Вместо мелодичного и
нежного пения ее колокольчики издавали гневный перезвон.
Агнесса, конечно, опять слышала все, что мы говорили.
— Какой стыд, Питер! — глухо выговорила она, подойдя к
столу.- Так распускаться! И перед кем? Возьмите себя немедленно
в руки! Вам надо лечь в постель, принять лекарства...
Он опустил лицо под ее пронизывающим взглядом. Массивный
"медведь среднего роста", как его иронически именовал Раздорин,
выглядел очень плохо. И хотя я знал, что ни при каких
обстоятельствах не уступлю настояниям Барнхауза, мне стало жаль
его — и оттого, что он встретился с моим категорическим
противодействием, и оттого, что таким растерянным и подавленным
его увидела красивая и недобрая помощница. Он заслуживал лучшей
участи, чем столкнуться со мной, так я почувствовал тогда, так
чувствую и теперь.
— Уже успокоился, Агнесса,- сказал Барнхауз, силясь
улыбнуться.- Агнесса, прошу вас...
Но если он объявлял себя успокоившимся, то его воинственно
настроенная секретарша успокаиваться не желала.
— Не просите, не уйду! — отрезала она и повернулась ко
мне. Ее глаза палили меня. Она взмахнула головой, колокольцы
залились тонким негодующим звоном.- Так жалко держать себя! И
перед кем, снова спрашиваю? Перед сухим чинушей, перед
бездушным космическим бюрократом, перед высокомерным вельможей,
которому плевать на наши труды, наши усилия, наши великие цели,
наши радостные мечты! Вот перед кем вы потеряли лицо, Питер,
никогда не прощу вам! И еще добавлю, последнее, самое страшное
— перед убийцей нашего друга!
Я чувствовал, что побледнел. Все оскорбления теряли силу
перед последним обвинением. Я с трудом выговорил:
— Ирина умерла?
Выражение, появившееся на лице Агнессы Плавицкой, я не могу
назвать иначе, как зловещим.
— А вы надеетесь, что не будет мук совести за ее гибель? Не
надейтесь! Только что сообщили из больницы, что жизни Ирине
Миядзимо осталось час или два.
Я хотел выйти. Агнесса преградила мне путь, как недавно в
приемной перед разговором с Барнхаузом.
— Не торопитесь, господин Штилике! Ваш разговор с
Барнхаузом не закончен. Питер, скажите господину
уполномоченному о депеше, которую я сегодня утром отправила на
Землю.
Он заколебался.
— Агнесса, ответа пока нет, зачем заранее расписывать?
Она оборвала его. Эта женщина, следовало признать, б...
