Ант Скаландис. Спроси у ясеня
страница №19
...нывные пьянки, переходящие в алкоголизм, ведь питье в одиночку и по утрам— это первый признак... И вдруг сразу такое! Настоящее кино. О тюрьме он
почему-то не думал. Что-нибудь спасет его от тюрьмы. Что? Каким образом? Он
выдавал желаемое за действительное. Человеку свойственно отталкивать от себя
страх. А Тимофею многолетняя и не совсем забытая за годы рыночной экономики
привычка жить на халяву подсказывала странный, но удобный ответ: что-то (или
. кто-то, например, загадочный тесчим) спасет его от тюрьмы.
- Я понял, как он отвязался, - сказал Тимофей. Это вдруг показалось
ему самым главным.
- Что ты понял, алкоголик чертов?! Водку пить надо, а не жрать!
--Я понял, Алик неправильно переложил матрас. Мягким вниз. Он всю
дорогу пружинил, и веревки перетерло каркасом багажника. Так нельзя класть.
А привязали-то мы крепко.
Такие технические подробности неожиданно успокоили и Маринку. Она
замолчала и стала ладонями массировать себе виски.
- Вот видишь, никто за нами не гонится, - сказал Тимофей.
Больше он ничего не сказал, потому что понял: ошибся.
Серебристо-зеленая "Тойота" стремительно приближалась. Поравнявшись с
"Нивой", она притормозила, и, выдвинувшись на полкузова вперед, девушка,
сидевшая за рулем, недвусмысленно помахала из открытого окошка вытянутой
левой рукой. Действия были вполне миролюбивые, и Маринка шепнула:
- Тормози!
- Зачем? - шепнул Тимофей и не стал тормозить.
В руке у девушки из "Тойоты" покачивался теперь красный
прямоугольничек.
- Блеф! - яростно зашептал Тимофей. - Тоже мне мусориха нашлась!
Он вдруг заметил, что свистящий шепот в этом шуме слышен лучше, чем
обычный голос.
Ну что ж, кино так кино!
Тимофей резко затормозил, но все же на безобразно высокой скорости
пересек разделительную полосу, поросшую травой, к счастью, довольно ровную в
этом месте, проскочил метров пятьдесят по встречной и, лихо перелетев
придорожную канавку, запрыгал по кочкам заливного луга как заяц.
Маринка, несколько раз стукнувшаяся обо что только можно было, шипела
от боли и кричала:
- Ты что творишь, идиот?!
- Все нормально! - радостно рычал Тимофей. - Мы сейчас оторвемся.
Куда ей на этой пижонской тачке по пересеченной местности!
Пижонская тачка катила, разумеется, по асфальту, правда, теперь по
встречной полосе, с зажженными фарами и не торопясь. Явно высматривала
удобный съезд на травку. А Тимофей тоже мечтал о хорошей грунтовке, лучше
всего - уходящей в лес. Лесок виднелся, правда, далеко, а вот грунтовки не
было, и он все забирал и забирал левее, к этому лесу, по проклятым луговым
кочкам...
Кончилось все весьма прозаично, хотя и по-киношному. Они услышали шум
мотора над головой и поняли, что это ГАИ. Тимофей до последнего момента не
хотел верить, что прилетели за ними, но когда чертова "вертушка" села в
двадцати метрах прямо по курсу и из нее выскочили двое в камуфляже - один с
"калашом", другой с пистолетом, он даже не обратил внимания, что вертолет
военный, а не милицейский: ему уже было все равно. Тимофей скрестил руки на
баранке, уронил голову и заплакал. А Маринка все твердила и твердила,
назойливо, как заведенная:
- Ни в чем не сознавайся. Ты понял? Ни в чем не сознавайся. Это не
милиция. Не милиция это. Ни в чем не сознавайся. Ты понял? Ни в чем...
Глава девятнадцатая
Белая "Нива" прыгала по кочкам, как хромой, подстреленный заяц.
Удивительно жалкое зрелище. Кто он, этот чудной бородатый мужик? Самый
главный бандит среди всех бандитов, наводящий ужас на блатной мир, потому
что всегда убивает конкурентов страшными летающими матрасами? Обычный
подставленный лох в изящно продуманной операции? Да нет же, скорее всего
просто неудачник, вхлопавшийся в жуткую историю и теперь удирающий в ужасе и
отчаянии.
Был такой фильм "Бег зайца по полям". Странный его герой все бежит,
бежит куда-то, усложняя, запутывая собственную судьбу, наживая все новых и
новых врагов. Куда он бежит? Зачем? Ведь все равно убьют. Убьют. Конец один.
И разве она сама не такой же жалкий подранок, шарахающийся от выстрелов
и собачьего лая? Разве это она охотится на Седого? Может, все-таки Седой на
нее?
Конечно, рыжая девочка Таня - не просто заяц, а заяц хищный, зубастый,
можно сказать, тяжеловооруженный. Но под любыми латами все равно продолжает
биться маленькое живое и очень уязвимое сердечко. А снаряды и бомбы ложатся
все ближе, ближе, уносят из жизни самых дорогих людей. Только она стоит
посреди кошмара гордо, напружинив мышцы, поводя стволом тяжелого автомата,
как супергероиня голливудского боевика. Она, Верба, заговоренная.
Это ей Анжей, что ли, сказал? Да нет, наверно, сама придумала.
Причастная, заговоренная - детский сад, романтика сопливая. И если раньше
помогали внезапно разорвавшиеся мины, таинственные видения, неожиданно
возникавшие люди и пробки на улицах, то теперь ее союзниками стали летающие
матрасы. Очевидно, следующими придут на помощь простые плечистые санитары.
Да и как иначе? Охота продолжается. Не пропустите, господа! Последний самый
интересный тур королевской охоты!
В минувшую среду она позвонила Дедушке. По самому прямому из всех
прямых телефонов. Когда соединяли с этим номером, трубку не брала даже
Лаура, даже Корнелио, даже Сиропулос. Отвечал лично Фернандо Базотти или не
отвечал никто.
"Какого черта! - подумала Верба. - Я столько лет хожу вокруг да
около, словно кота за хвост тяну безумное расследование, пользуясь
неограниченными полномочиями, предоставленными мне службой ИКС, а шеф этой
самой службы сидит в Майами, знает намного больше всех и загадочно молчит,
ожидая, пока я, карабкаясь по отвесной стене днем и ночью без перерывов на
еду и сон, ломая ногти, сбивая в кровь колени, пока я наконец залезу на эту
вершину и с нее откроется вид на очередную Америку - какого черта?!
Это Сергей вносил ужасную путаницу в наши отношения. Теперь все будет
проще. Я приду и скажу: "Базотти, или ты рассказываешь мне все, или я больше
на тебя не работаю".
Верба летела в Майами, как восемь лет назад, через Нью-Йорк. Даже
погода была такая же: в Новой Англии дождь, во Флориде солнце. Только Ясеня
теперь не было. С ней поехали Леша и Марат. Все дела вместе с ключами от
кабинета и сейфа на Варшавке она передоверила полковнику Борисову (первая
категория причастности), отдельные поручения оставила Катюхе, а о том, куда
едет, вообще сообщила лишь Тополю.
- Что случилось? - спросил он.
- Ничего.
- Зачем тогда старика тревожить? Опять решила прошлое ворошить?
Оттого, что он так сразу догадался, Верба вспылила:
- У меня, между прочим, номер второй, а у тебя третий. Первого нет в
живых, некому меня контролировать. И перед тобой-то уж я точно отчитываться
не обязана.
- Дура, - только и сказал Тополь.
Наверно, и вправду дура.
Дедушка принял ее у себя дома, на новой вилле со странным названием
"Фантазма", то есть "Призрак", если по-русски. Дело шло к ночи, и он
распорядился подать ужин на двоих в спальню (!), потом отпустил охрану,
включая Бенжамино, отпустил Корнелио, Сиропулоса и Лауру. Лешке с Маратом
отвели до утра небольшой гостевой флигель. И в огромном доме остались двое
— Верба и Дедушка. Это было непривычно и чуточку жутковато.
Спальня Базотти вполне сгодилась бы под казарму для мотострелкового
полка средней укомплектованности. Гигантский, три на три, сексодром под
балдахином внушал уважение, но не давал ощущения уюта, голубовато-зеленые,
словно лесные дали, стены одновременно манили и настораживали, немыслимо
узорный паркет из дерева всех оттенков - от лимонно-желтого до
бордово-красного и почти черного, ошарашивал, подлинники Джотто, Станционе,
Каналетто в огромных тяжелых рамах вписывались в интерьер вполне органично,
а вычурная темно-зеленая с золотом бархатная мебель работы мастеров Бог
знает какого века вызывала желание к каждому креслу прикрепить табличку с
надписью на трех языках: "Руками не трогать!"
Небольшой столик на двоих был накрыт тут же. Верба все еще не могла
избавиться от ощущения, что попала в музей. А стол? Ну что ж, где у нас
только не было застолья! Музейные работники, скажем, в канун Октябрьских
тоже отмечали в трудовом коллективе на рабочем месте. Может, благодаря этой
совковой ассоциации, а может, оттого, что настраивалась на разговор в совсем
другой обстановке, Верба, не дожидаясь приглашения, села и отхлебнула из
бокала.
- О-о! - сказала она непринужденно и по-русски. - Винишко что надо.
Базотти улыбнулся. Стараясь соответствовать, сделал то же самое: сел и
пригубил вина. Потом поставил бокал и пристально посмотрел на Вербу.
- Татьяна, дорогая, я давно, очень давно ждал этого момента. Я знал,
что ты позвонишь мне и приедешь одна.
Как чисто и правильно он говорил по-русски! Верба почувствовала, что
это одна из тайн Дедушки, еще при первом знакомстве с ним. И вот второе
знакомство. Да, именно так - второе знакомство.
- Выпьем за эту встречу, - предложил Базотти. Тоненько-тоненько
прозвенел хрусталь под зелеными сводами спальни. Татьяна сделала глоток,
другой, третий и поняла, что надо допивать.
- Моя жена Рафаэла умерла семнадцать лет назад, - сообщил Базотти.
Разговор принимал неожиданный оборот, но это обрадовало Вербу: Дедушка
редко рассказывал о себе, а сегодня ей нужна была от него как раз предельная
откровенность.
- У тебя были женщины все эти годы?
После многолетнего общения по-английски легко, перейдя на русский,
говорить человеку "ты". Даже если он - восьмидесятисемилетний старик. Это
была часть ее плана - ошарашить Дедушку неуважительным обращением и не
совсем приличными вопросами. Базотти воспринял спокойно и то, и другое.
- Много женщин, - сказал он. - Даже очень много, но ни одну из них я
не любил.
"Врет, - мелькнула мысль. - Врет, что много. - А потом сразу еще
одна: - Интересно, когда мне будет восемьдесят семь, я тоже смогу
трахаться, как собака Баскервилей?"
Дедушка смотрел на нее более чем странно, потом разлил вино по бокалам
и внезапно сменил тему.
- Извини, - сказал он. - Ты же приехала ко мне по делу, а я, старый
дурак, даже не удосужился выслушать мою рыжую девочку. Рассказывай, милая, я
буду слушать.
Это был еще один фортель с его стороны. Грустное полотно "Неравный
брак" сменилось лубочной картинкой "Внучка в гостях у дедушки". Только не
расслабляться! Верба стиснула зубы и в последний раз собралась с мыслями.
- Можно я буду звать тебя просто Фернандо?
- Конечно, можно.
- Ты ведь не дедушка мне. И даже не начальник. Я никогда тебя
начальником не считала. Ты был для меня просто авторитет, уважаемый человек,
а еще - человек-загадка. Ты очень многого о себе не рассказывал. И о других
— тоже. Все это казалось несущественным, пока мы были вместе и делали общее
дело. Я прощала тебе таинственное молчание по очень важным для меня
вопросам. Но после семнадцатого августа все стало по-другому, Фернандо. Я
ждала почти два месяца. Я слушала Тополя и Клена, слушала Кедра. Я слушала
Сиропулоса, Кумахиру и тебя. Больше никого не хочу слушать. Потому что
устала от вранья и недомолвок. Я должна знать правду. Я должна знать все,
что знаешь ты, Фернандо. Не для того, чтобы спасти организацию. Ее спасут
(или погубят) другие. Мой святой долг - отомстить. За Машку и за Ясеня. Я
знаю, что их убил один и тот же человек. И ты поможешь мне найти его.
Иначе...
- Иначе ты убьешь меня прямо сейчас, - неожиданно перебил Базотти.
"Это такая неудачная шутка? Господи! Да в его глазах настоящий страх!
Неужели? Зачем мне убивать его? Это же бред, мудизмо\ Кажется, так мы
выражаемся по-русски на публику, дорогой мой Фернандо?"
- Нет, - сказала Татьяна, - иначе я перестаю работать на тебя и
начинаю работать против.
- Хорошо, - вздохнул Дедушка, - что конкретно тебя интересует? Какая
правда?
- Пожалуйста, очень конкретно. Кем был полковник Чистяков? Когда и как
вы встречались с Андроповым? Кто еще при этом присутствовал? Кто и зачем
послал Паоло Ферито в Москву, а потом убил его? Седой? Тогда кто он и где
его искать? Кто убил генерала Трофимова? Опять Седой? Кто отдавал приказ
Григорьеву давить нас всех, начиная с Ясеня? Еще раз Седой? Но ведь седых на
свете слишком много, а волосы можно, как выяснилось, и зеленой краской
покрасить. Так кто же девять лет назад послал следить за мною майора
танковых войск со шрамом через все лицо?
- Стоп, Танечка, стоп, - прошептал Базотти. - Ты слишком, слишком
много знаешь. Еще чуть-чуть, совсем чуть-чуть, и ты все поймешь сама, без
моей помощи. Однако ты приехала сюда - значит, я должен рассказать.
Он медленно выпил вино и вновь наполнил бокалы. Татьяна осушила свой
залпом, едва перестала говорить.
- Это позор моей жизни, - произнес наконец Дедушка. - Постыдная
тайна, которую я не открывал никогда и никому. Ты будешь первой. И после
того, как узнаешь все, наша совместная работа станет нереальной. Быть может,
ты не станешь работать против, но из службы ИКС наверняка уйдешь. Сегодня я
хочу быть до конца откровенен с тобой.
Он снова помолчал.
- Я просто люблю тебя, Татьяна. Люблю давно, так давно, как ты и
представить себе не можешь. Я видел тебя во сне еще в Неаполе и на Сицилии
задолго до твоего рождения. Я мечтал о встрече с тобой, когда ты еще совсем
ребенком покоряла сердца поклонников на катках всего мира. Я мечтал о любви
с тобой все эти долгие годы. Но где был я и где была ты? Мне восемьдесят
семь лет. Тебе - тридцать два. Скажи, ты способна увидеть во мне мужчину?
Честно скажи!
- Да, - ответила Верба.
Она говорила честно. Она видела в нем мужчину и восемь лет назад, здесь
же, в Майами, и позже - в Неаполе, и еще позже - опять в Майами, и на всех
общих сборах, включая Зелену Гуру, где она просто элементарно угадала,
прочла его мысли.
- Тогда я прошу тебя, Татьяна. Полюби меня. Хотя бы на одну ночь.
Сегодня, сейчас. Потом это будет невозможно. Я знаю. Сегодня - последний
шанс. И я расскажу тебе все- Тогда любви не станет. И я смогу умереть.
Он говорил это, стоя перед ней на одном колене и держа в руках ее
ладонь. Потом поднялся и сел, закрыв лицо руками.
"Ну что, утешать старика? Да нет, ему это сейчас не нужно. Лучше
наоборот - погрубее и попроще, как с ровесником. Давай, чува, вспоминай
молодость. Нынешняя смена у "Интуриста" небось и не мечтает о таких
клиентах. Давай, ласточка, счастливую улыбку, влажный блеск в глазах - и
вперед!"
- С чего начнем, солдатик? - игриво поинтересовалась Верба.
- Станцуешь? - спросил Базотти, буквально замирая от предвкушения.
- Запросто, - сказала Татьяна.
- Тогда подъем. Сейчас будет музыка. Я тут специально приготовил.
И, когда грянули первые аккорды, она начала танцевать. Только совсем не
то, что хотела. Музыка была сильнее ее.
Как исполнять эротический танец-стриптиз, Татьяну учить было не надо.
Она бы сама кого хочешь научила. Но музыка... Это была мелодия зацепинской
"Песенки о медведях" в той самой аранжировке восьмидесятого года. Виталий
Иваныч Крайнев пустился тогда на уникальный эксперимент: они сделали
показательный номер вчетвером: Чистякова - Снегов, Лозова - Ковальчук. Как
они работали над этим номером! Сколько души вложила в него Эмма Борисовна! А
какой восторг был у публики! И какой восторг - еще больший, безудержный,
юношеский восторг - испытывали они сами! Больше никто и никогда в мире не
делал такого. Никто и никогда.
Теперь, без коньков и без партнеров, она не могла повторять в точности
всех движений, но руки-то помнили, ноги помнили, и она танцевала с настоящей
счастливой улыбкой, как пятнадцать лет назад, и изображала все-все, вплоть
до прыжков, благо помещение позволяло. Она скидывала одежду не для того,
чтобы соблазнять, а просто потому, что одежда мешала... Это было полнейшее
безумие. Но, кажется, Базотти чего-то такого как раз и ждал.
Потом звучали другие мелодии, тоже из ее старого ледового репертуара, и
она уже включилась в эту странную игру и стремительно взрослела, превращаясь
из девочки в робкую, стыдливую девушку, в пылкую, распутную девицу, в
страстную, умудренную опытом женщину. Последний очень восточный, запредельно
сексуальный танец она исполняла уже абсолютно голой, используя все
возможности своего натренированного тела.
Базотти, который сначала сидел развалясь, как все эти похотливые козлы
в ночных клубах, встал, заведенный ею, аплодировал в такт и даже начал
пританцовывать. Потом привалился к витому столбику балдахина, вцепился в
него руками, словно уже обнимал Татьяну, и был не в силах тронуться с места,
и тяжело дышал, а она его раздевала. И когда раздела полностью, - в это
было трудно поверить - перед ней стоял не старик, а мужчина, сохранивший
крепкие мышцы и способность к полноценной, мощной эрекции. Она даже
возбудилась и начала ласкать его...
И тут для Базотти все кончилось. Он застонал и, извергая семя, рухнул
на пол.
Татьяна пересекла спальню и выключила музыку. Потом налила полный бокал
вина и жадно выпила. Потом посмотрела на Фернандо. Он лежал в той же позе,
не шевелясь.
Господи!
Она кинулась к окну, неодетая, распахнула его и закричала что было сил
по-итальянски:
--Aiuto!Aiuto!'
Господи, почему по-итальянски? Это же Майами. И почему надо орать в
окно? Средневековье какое-то!
Но она ведь не знала, где у него тут всякие важные кнопки, она не знала
даже ни одного местного телефона.
Татьяна ринулась к Фернандо. Она же медик! Кого звать на помощь?
Медсестра, ядрена вошь! Была когда-то... Но ты же не все забыла, лахудра, ты
же вспомнишь! Ты вытащишь его, блядина, вытащишь!
Пульс нитевидный, дыхание прерывистое, бледность почти смертельная. Она
делала ему искусственное дыхание и массировала грудь. Кажется, наконец он
стал дышать ровнее, кажется...
Но почему никто не идет?
Она снова бросилась к окну, она достала из сумочки "беретту", и трижды
выстрелила в небо, и снова кричала теперь уже на "классическом афганском"
(это что-то среднее между пушту, дари и русским матом)...
Распахнулись высокие двери, влетел Бенжамино, а через три минуты были
врач, и Лаура, и Сиропулос с Корнелио, и Лешка Ивлев с Маратом.
К утру стало ясно: Дедушка будет жить. Даже Ковальского вызывать не
стали, только беседовали с ним по телефону. А еще, на минуту придя в себя,
Базотти прохрипел, что Татьяна ни в чем не виновата. Бывает же! А она и не
подумала об этом. Элементарная вещь: тот же Бенжамино мог запросто убить ее,
не дождавшись этих слов старика.
Вот так, не узнав ничего, она летела назад, и под крылом висели
мрачные, почти черные грозовые тучи, а наверху в ослепительной синеве
гигантской кварцевой лампой сияло солнце.
Такое же солнце лупило теперь в ветровое стекло бандитской "Тойоты" и в
жалкую, осиротевшую крышу белой "Нивы", скачущей по полям.
Может она хоть раз в жизни сделать доброе дело? Вот этот нелепый
бородач ждет сейчас избиения, ареста, возможно, смерти, а она подарит ему
свободу. Ведь подарит же?
Ну а вот наконец и вертолеты!
Глава двадцатая
- Можно я выпью? - спросил Тимофей.
Спрашивал он у Маринки, потому что вез с собою бутылку "Привета" и
бутылку "Славянской", но, к сожалению, было не совсем понятно, придется ли
еще садиться сегодня за руль. Откликнулся, однако, парень из вертолета.
- На, выпей, - протянул он Тимофею фляжку.
Во фляжке оказался восхитительный коньяк. Тимофей готов был поклясться,
что французский.
Не к месту вспомнились чекисты сталинских времен, которые во время
ареста, по воспоминаниям очевидцев, предлагали врагам народа леденцы
монпансье. Ассоциация была не случайной.
Подъехавшая довольно скоро рыжая девчонка на "Тойоте" небрежно кивнула
вертолетчикам: мол, всем "вольно", ребята, и предъявила удостоверение
полковника (!) ФСБ. Тимофей долго вертел его в руках, при этом Маринка
заглядывала через плечо, а потом они оба быстро сникли. Вот когда Тимофей
попросил выпить. Присутствие духа окончательно оставило его, губы снова
задрожали, руки затряслись, а так не хотелось второй раз расплакаться да еще
в присутствии такой эффектной рыжей чекистки. Черт, сколько же ей лет?
Тридцать пять? Меньше? Да и одета она несолидно: джинсы какие-то,
курточка... И еще на кого-то жутко похожа, на актрису известную, что ли?
Все эти мысли завертелись чуть позже - после доброго глотка коньяку. А
поначалу был просто животный страх, точнее - совковый страх. Это в милиции
еще можно худо-бедно кричать о демократии и правах человека, а ВЧК - ФСБ
приходит, как смерть с косой, тут хоть ругайся, хоть плачь - головы уже не
сносить. "Но я же не предавал родину, я только матрас плохо привязал!" --
чуть было не заорал Тимофей.
Потом он постепенно пришел в норму (кино-то продолжалось!), правда.
Маринка, глянув на запоздало по-хмеляющегося мужа, окончательно впала в
уныние.
Начался вполне обычный допрос. Прямо не отходя от кассы, в полевых
условиях, то есть в салоне "Тойоты". Допрос вела сама полковник. (Или
правильнее сказать "полковничиха"?) Мальчики болтались снаружи. Бланков у
чекистки не было никаких, она достала только блокнот и быстро туда все
записывала.
Документы на автомобиль, водительские права, паспорта, место работы,
цель поездки, причина движения с большой скоростью, причины плохого
крепления груза, видел ли где-то раньше людей из "Форда", их машину, хорошо
ли представляет Тимофей меру своей ответственности? Потом вопросы кончились,
и рыжая офицерочка ФСБ впала в транс. Она минуты три сидела молча и что-то
писала, а может, рисовала в своем блокноте. Да, точно, рисовала. Тимофей
вытянул шею и увидел уже почти законченную картинку, блестяще выполненную в
стиле западных комиксов: покореженная иномарка с торчащим из нее диваном и
рядом стоит он, Тимофей. Все очень похоже.
Его аж холодный пот прошиб. Подумалось вдруг: "Что же они там, у себя в
ГБ, рисунки используют вместо фотографий? Как в американских судах?" И тут
же изумился бредовости собственного предположения. И заерзал на сиденье
нервно и нетерпеливо. Чекистка обернулась, приоткрыла дверцу, сказала:
- Вась, дай ему еще глотнуть.
Вася не замедлил подчиниться, и Тимофей вновь с наслаждением глотнул.
Маринка сидела, закрыв лицо руками. Казалось, даже не слышала ничего.
- Мне нельзя в тюрьму, - неожиданно для самого себя проговорил
Тимофей. - У меня дома ребенок беременный. А на тесчима надежда слабая.
Беременным ребенком Редькины между собой звали Верунчика. Можно только
гадать, как это шутливое прозвище да еще вместе с непонятным словом "тесчим"
сорвалось у Тимофея с языка.
- Ваш муж бредит?-- спросила рыжая у Маринки без малейшего намека на
улыбку.
- Нет-нет, - залопотала Маринка, - нашей дочке восемнадцать, она
действительно ждет ребенка, она замужем, а тесчим - это мой отчим, второй
муж моей матери, Тимофей ему...
Она потерянно замолчала, вдруг догадавшись, что все эти подробности ФСБ
абсолютно ни к чему.
- Ну вот что, отчим беременный, - заговорила наконец чекистка. (Они
оба так и звали ее про себя чекисткой - "корочки" видели, а имя вылетело из
памяти напрочь.) - Дело ваше мы пока ни в милицию, ни в прокуратуру
передавать не будем. Этот протокол сохранится только у нас. Распишитесь вот
здесь.
Тимофей расписался, не читая, под совершенно несерьезным протоколом в
ее дурацком блокноте с картинками. Это был абсурд, полнейший абсурд!
- Но и вы, гражданин и гражданочка, будете молчать, - продолжала
чекистка. - Если хоть кто-то, кроме вас двоих, узнает о том, что здесь
произошло, вся Федеральная служба безопасности не даст и тысячи рублей за
ваши жизни. Понятно?
- Понятно, - еле слышно просипел Тимофей.
- Вот мои телефоны. При любых осложнениях звонить только мне и срочно.
Звонить обязательно, кто бы ни начал интересоваться этим делом: официальные
организации или частные лица. И еще желательно как можно скорее выучить
номера наизусть и эту бумажку уничтожить. Не для меня, подчеркиваю, для вас
желательно. Теперь вы свободны. Но мы вас можем вызвать в любой момент. Все.
Счастливо отдохнуть.
От такого неожиданного финала Тимофей вдруг набрался наглости и
спросил:
- А вы их ловили, что ли, тех мужиков в "Форде"?
- А вам это надо? - спросила чекистка, даже не обернувшись. Спросила
спокойно, негрубо, как-то, что ли, сочувственно. Тимофей даже не обиделся,
он только враз понял: ему это не надо.
Последнюю часть пути супруги Редькины проехали благополучно: гаишников
не встретили и в дерево не впечатались, а с верхнего багажника ронять было
больше нечего. И снова они молчали: почему-то совсем не хотелось обсуждать
случившееся. Только выучили телефоны и имя полковника - Иванова Татьяна
Вячеславовна - и проверили друг друга, а бумажку сожгли в пепельнице.
Тимофей отлично вел машину, совсем он не был пьяным от очень умеренной дозы
хорошего коньяка. Зато на даче, как приехали, напился почти сразу. Маринка
даже не ругалась. Сама она напиваться не любила и не умела, но в этот раз
тяпнула тоже прилично. А еще, на нервной почве, должно быть, съела немереное
количество яблок.
Глава двадцать первая
В газетах поднялась невероятная шумиха по поводу убийства видного
бизнесмена, президента трастовой компании "Экодром", кандидата в депутаты
Государственной Думы Тихона Скобякова. Но ни одно издание не упоминало
самого главного титула Тихона Петровича - вор в законе. Большая часть
журналистов ничего не знала об этом, а той меньшей части, которая могла
знать, очевидно, объяснили, о чем нужно писать.
Единственный журналист, который знал и хотел предать гласности правду о
Шайтане, был скромно, без особых почестей похоронен. О его убийстве тоже
писали в газетах, но только заодно с громким убийством Скобякова.
Наиболее распространенная версия на период следствия, а оно, по уже
сложившейся традиции, обещало затянуться на годы, звучала так: Олег
Зарайский убит случайно или как нежелательный свидетель при покушении на
Скобякова. В сущности, это почти соответствовало действительности. Если,
конечно, не считать, что люди редко оказываются случайно за двести
километров от дома в незнакомой деревне на чужой машине. Однако официально,
по заданию редакции Зарайский не занимался сбором материалов о деятельности
Скобякова. Зацепившись за это, ГУВД и прокуратура, мягко говоря, не слишком
старательно выдвигали иные версии. Родственники - жена и мать - также не
настаивали на подробном разбирательстве: им хватило бандитских звонков на
квартиру еще при жизни Олега.
Ну а Белку, конечно, вызвали на Петровку, но говорил с ней все тот же
майор Кондратьев. Встретил как старую знакомую. Ни на чем не ловил, ничем не
угрожал, всему сразу поверил.
"Грубо, - подумала Белка, - очень грубо. Вот теперь уже и слепому
видно, что он из ГБ".
"Панасоник" Зарайского вместе с бандитским микромагнитофоном Белка
обернула газетой и засунула в свои старые зимние сапоги на антресолях. В
сапоги принято напихивать газету, чтобы форму не теряли, и Белка очень
гордилась своей придумкой, во всяком случае, для первого поверхностного
обыска спрятано было неплохо.
Но обыска не случилось вообще. И вот, придя с Петровки в четверг, то
есть прошло уже пять дней с того страшного убийства, она наконец осмелилась
достать с антресолей "вешдоки" и послушать то, ради чего, по сути, и погиб
Олег. Раньше она бы не поверила, что можно так долго давить в себе
естественное женское любопытство, но теперь Белка знала, что такое настоящий
страх. Если ее схватят и 'будут пытать там, они быстро узнают, слушала она в
действительности пленку или нет. И если не слушала, у нее еще будет шанс
остаться живой.
Конечно, скорее всего она переоценивает содержание кассет, но это
лучше, чем недооценивать.
Накануне на похороны Зарайского собрались почти те же люди, что и в
августе, когда провожали в последний путь Миху. Народу побольше было:
журналистов человек двадцать, родственников десятка полтора, а друзья все те
же. Одна тусовка. Додик Саидзе подошел к Белке и сказал:
- Двух месяцев не прошло.
И больше - ни слова. А что еще говорить? Им всем было страшно. Люди не
привыкли верить в такие совпадения, и в скорбном молчании друзей-фантастов
ощущалось предчувствие беды. Только двое знали наверняка, что это не
совпадение: она и Майкл.
На поминках Майкл вдруг вспомнил, что лет семь назад, на самом раннем
этапе дикого капитализма в России, когда и его кооператив не обошла стороной
мода на издательскую деятельность, ребята планировали выпустить книжку
фантастических повестей Зарайского, да вот не сложилось что-то. Может быть,
теперь... И Майкл чуть не прослезился, завершая свой тост.
Белка никогда не видела его таким. Она даже не сразу поняла, в чем
дело. Вербицкий был пьян. Он подошел к ней, уже прощаясь, и спросил:
- Ты хоть знаешь, что Скобяков - это Шайтан?
- Нет, но я догадывалась.
- Догадывалась! - передразнил Майкл. - Я говорил сегодня с Патлатым.
Он очень недоволен случившимся. Шайтана убрали свои - это известно. Но
расследование почти официально ведет госбезопасность. Патлатый почему-то
считает, что, если бы не Зарайский, все обошлось бы без гэбистов. Я думаю,
он не прав, но все равно: Зарайского в это дело втравила ты. И Патлатый
больше не хочет тебе помогать. Он боится прессы. Собственно, он и меня
просил не говорить больше ни слова, но мне казалось, я должен предупредить
тебя агур... аргур... аргументирование.
- Майкл, - предложила Белка, - может, пойдем ко мне, здесь
пятнадцать минут ходу. А Вике я позвоню.
- Да брось ты, ща возьму тачку и через полчаса дома. Все нормально,
Ольга, все путем...
А Белка как чувствовала что-то. Утром она позвонила Вике, жене Майкла.
Тот уже был в больнице. Вечером возле самого подъезда его поджидали трое.
Били недолго, но грамотно. Ничего не забрали и даже жидовской мордой не
обозвали. В общем, все понятно: не суйся, Майкл, не в свое дело. Были это
дружки Патлатого или его враги, какая теперь разница? Для Майкла. А Белка-то
как раз решила не отступать и во всем разобраться.
Убивают Олега, избивают Вербицкого, сам Патлатый напуган, а с нее как с
гуся вода, даже Петровка верит, что она не была во Льгове. Значит,
прикрывают ее чекисты-невидимки. Чего же тогда бояться? Надо действовать,
надо использовать все, что есть в ее распоряжении, тогда наконец бойцы
невидимого фронта выйдут на авансцену и вступят с ней в диалог.
Рюшик был в саду. Отец на работе, мама отправилась по магазинам - это
на добрых два часа.
Белка достала диктофоны, аккуратно, словно неразорвавшиеся гранаты,
положила на стол и включила. Обе пленки, все четыре записи она прослушала
дважды. Поняла, конечно, не все, но главное было несомненно: информации на
кассетах хватит еще на десяток таких же страшных разборок. И больше всего,
как это ни странно, напугало ее убийство Малахова. А впрочем, чего ж туг
странного? Все остальные участники "мероприятия" были не ей чета: бандиты,
политики, воры в законе, даже Олег - "журналист-уголовник", как шутили
друзья, погиб, что называется, при исполнении. А вот тракторист Малахов...
Тут, как говорит Майкл, просто попадаилово. И тракторист был ей ближе всех,
ведь у нее-то - тоже попадаилово.
Малахов случайно видел, как привезли тело так называемого Разгонова.
Трактор его с утра что-то никак не заводился, а тут еще вдруг живот
схватило, он и пошел в кусты у дороги и, когда эти подъехали, сидел там
тихо-тихо. Машина была сугубо импортная, джип какой-то навороченный. Малахов
догадался: бандиты. И твердо решил никому ничего не говорить. Труп видел, о
чем и сообщил, а машины не было никакой. Нужны ему неприятности?
Он молчал в милиции, молчал в прокуратуре, не раскололся даже заезжему
чекисту с красной книжечкой.
А Шайтану раскололся сразу, как только понял, что тот не власть
представляет, а бандитов. Страх заставил? Наверно, и страх тоже, ведь от
этих ничего не скроешь. Но дело не только в страхе, думала Белка. Вот он,
голос народа! Тракторист Малахов сделал свой выбор. Очевидно, он знал давно,
что ни милиция, ни другая государственная организация его сегодня не
защитят. Надежда была только на Шайтана. Тракторист Малахов ошибся, и это
было особенно страшно.
Малахов рассказал Шайтану еще и про зеленую краску на волосах --
деталь, безусловно, запоминающаяся для случайного прохожего, впервые в жизни
увидевшего размозженную голову. А в милицейском протоколе, Шайтан это знал,
про зеленую краску не упоминалось. Почему? И почему в протоколе осмотра
описана кровь на траве? Не было там никакой крови, уверял Малахов. Шайтан
еще раз уточнил, действительно ли он первый слышит обо всем этом.
- Да чтоб я сдох! - сказал Малахов. - Охота мне лезть в это дерьмо?
Никому не говорил. Чтоб я сдох!
И подписал себе смертный приговор. Уж очень важная информация. Шайтан
боялся утечки.
"Чтоб я сдох!" - говорит человек за минуту до смерти. "Жуть", --
подумала Белка.
Потом она убрала диктофоны, взяла лист бумаги и, по старой студенческой
привычке рисуя схемы, как бы собрала из кусочков картину происшедшего.
Убили Миху Разгонова вместо большого человека Малина или убили Малина
вместо Михи - строго говоря, это осталось не до конца ясным. Хотя Белка
давно поняла: Миха жив. Зато четко прорисовалась теперь фигура Золтана, а
также фигура Шайтана и фигура Высокого Шефа, он же Альберт Ларионов.
Зловещий замысел государственного переворота тоже проглядывал достаточно
четко.
Ну и что теперь делать? Сжечь пленки и все забыть? Да нет, забыть не
получится. А если все это правда? И при новом президенте Ларионове она
долгие годы будет вспоминать о своем решении, помешивая в мятой алюминие-бой
миске лагерную баланду... Бр-р-р! Белка поежилась. И попробовала другой
вариант. Пресса, "Московский комсомолец", НТВ, "Версии". Будет много шуму.
Ларионова отправят в отставку. Переворот отменят, точнее - перенесут. А ее
найдут и хлопнут. Однозначно, как говорит Жириновский. Есть еще третий
вариант. Передать кассеты компетентным органам. Вопрос - каким? Это раньше
орган был один на всю страну, большой и толстый, а теперь такая разнобобица
пошла. В милицию? Майору Кондратьеву отдать? Смешно. Значит, ФСБ. Взять на
всякий случай смену белья и скромным советским стукачом - вперед, на
Кузнецкий. Фу! Подумать противно. Наверно, правильнее все-таки пойти в
службу Коржакова, чтобы как можно быстрее к самому Ельцину попало. Но Белка
даже не знала, где эту службу искать. Запутаешься теперь - столько их
развелось! Вот еще и РИСК какой-то появился... Нет, не пойдет она туда. Там
ее надуют, вокруг пальца обведут и съедят с потрохами. Значит, кто у нас
остается? Пат-ла-тый. Этот все поймет. И все правильно сделает. В общем,
Патлатого - в президенты! Зачем ей Ларионов? Ларионов ее не знает. А при
Патлатом Белка министром науки и техники станет или министром образования.
Весело.
И тут она снова вспомнила тракториста Малахова.
Вечером в программе "Герой дня" долго и красиво отвечал на вопросы
ведущего Альберт Ларионов. Белка не запомнила, чем он прославился. Белка
только слушала его голос, такой характерный, такой неподражаемый... И когда
передача закончилась, тут же пошла к телефону. Пальцы с трудом попадали на
нужные кнопки, а голос вдруг сел, как при простуде:
- Колич, мне срочно нужна встреча. Передай ему: как всегда.
Место встречи изменить было нельзя. С одной стороны "шумел, как улей,
родной завод", с другой - шелестели шаги редких сотрудников в пустых
коридорах института. Патлатый настроен был воинственно, но Белка сразу юяла
инициативу в свои руки:
- Мне нужна охрана. Прямо с сегодняшнего дня.
- Ого! Но я ведь еще не сказал, что это по-прежнему возможно.
- А я говорю, мне срочно нужна охрана! Что, если я была вместе с
Зарайским, когда убили Шайтана?
- Врешь! - выдохнул Патлатый. - Почему ты жива тогда?
- Почему я жива - мое личное дело, а вот Шайтана подставил Шкаф. И
потом именно Шкаф сделал контрольные выстрелы в голову Скобякову и
Зарайскому.
Патлатый смотрел на Белку с ужасом и восторгом.
- Так-так-так, рассказывай дальше.
- А что мне за это будет? - улыбнулась Белка. - Дай хоть сигарету.
Он протянул ей пачку "Давидофф".
- Спасибо. Так вот, до предоставления мне личной охраны я скажу еще
только две вещи. У Зарайского была с собой сумка с магнитными записями всех
бесед, которую не нашли ни ваши, ни менты. И второе: мне уже угрожали.
--Кто?
- Откуда я знаю? Позвонил какой-то придурок и сказал: "Ольга Марковна,
если вы не прекратите ваше частное расследование, пеняйте на себя".
- Буквально так и сказал?
- Буквально так.
- Пора тебе на телефон записывающее устройство ставить, - рассудил
Патлатый и надолго замолчал.
Никто, конечно, Белке не угрожал. Зачем она это придумала? Для
убедительности, наверно.
- Значит, так... - разродился наконец Патлатый. - Прямо сейчас ты
пишешь заявление об уходе из этого богоугодного заведения и завтра выходишь
на работу в мою фирму. Я дам тебе филиал и введу в совет директоров. Что и
как делать, объяснят по ходу. О зарплате договоримся - не обижу. Вопросы
есть?
Белка, кажется, даже рот приоткрыла от изумления. Вопросов не было.
- Осторожно, сигарету уронишь, - сказал Патлатый. - а ты думала, я
просто так выделяю охрану кому попало?
Копия записей Шайтана и Зарайского хранилась теперь в одном из самых
надежных сейфов Москвы. В личнои ячейке Евгения Дмитриевича Кузьмина, то
бишь Патлатого, на очумительной глубине подземного хранилища банка
"Менатеп". Оригиналы же по-прежнему отдыхали в старых сапогах на антресолях.
Но об этом не знал никто.
Кузьмину Белка преподнесла тщательно продуманную легенду о передаче
пленок редакции "Московского комсомольца", да таким образом, будто она сама
не знала через кого переданы кассеты и где теперь хранятся. Зато
опубликование компромата было гарантировано при любых неприятностях, даже
при угрозе таковых для Ольги Разгоновой.
На работу Белку возили в бронированной "Вольве-Эксклюзив"
серо-стального цвета в сопровождении троих головорезов, двое из которых
оставались всякий раз дежурить на ночь: один внизу у подъезда, другой на
лестничной площадке. Денег у Белки стало много, свободного времени - совсем
мало. Правда, на выходные фирма вывозила ее в шикарный и тоже тщательно
охраняемый дом отдыха, где очень нравилось. Рюшику: отличная спортивная
база, игровые комнаты, детишки его возраста, веселые добрые воспитательницы.
У Белки появились новые друзья и подруги. И это было так здорово, что иногда
она даже забывала, с чего все началось. Патлатый... то есть теперь она не
говорила "Патлатый" - Женя относился к ней сугубо по-дружески. Так уж
получилось, что любовниц ему хватало без Белки. Но для всех вокруг в целях
конспирации разыгрывалась безумная любовь с первого взгляда. Для родителей
Ольги существовала особая версия: Евгений - ее жених. Иначе как было
объяснить все это вдруг свалившееся великолепие?
Правда, жених за целый месяц всего лишь два раза зашел чайку попить.
- Ну уж извини, мама, --объясняла Белка, - такие они все деловые, эти
"новые русские".
Глава двадцать вторая
Пройдя по этажам и коридорам, где буквально все встречавшиеся на пути
здоровались с ней, Верба открыла дверь в свой кабинет на пятом этаже и с
каким-то странным чувством вспомнила те времена, когда в этом институте им
принадлежала только одна лаборатория - две комнаты, уставленные
компьютерами и техникой связи. Теперь от института осталась лишь вывеска, а
за ней и двумя кордонами жесткой пропускной системы занимал большой
шестиэтажный корпус и три пристройки, не считая складов и гаражей, мощнейший
Информцентр со штатом в полторы тысячи человек, работающих исключительно на
службу РИСК.
Директор Информцентра генерал-майор ФАПСИ Березников господину
Старовойтову подчинялся чисто формально, имел первую категорию причастности
и лично отвечал за связь между Москвой и штаб-квартирой Би-Би-Эс в Майами.
Верба вызвала к себе Березникова, рассеянно выслушала его доклад, потом
разобрала шифрограммы, скопившиеся на столе с пометкой "срочно", и отчеты
сотрудников за последнюю неделю. В самом низу лежал доклад Шурика на
октябрьском Совете Причастных. Мимо этого совещания Верба пролетела из-за
своих экстравагантных обстоятельств. "Черт, - подумала она, - хоть за
самым главным-то надо следить".
Из специального доклада Александра Максудова (номер - Седьмой,
позывной - Клен) Совету Причастных службы РИСК
Выводы по результатам расследования, .13 октября 1995г.
1. По результатам фонологической экспертизы, проведенной Научным
центром Спрингера, между голосом человека, звонившего накануне убийства
Сергею Малину, и голосом Петра Глызина (номер - Восьмой, позывной --
Осокорь) принципиальных различий не обнаружено.
2. С 17.00 16.08.95 Глызин, грубо нарушая схему действии, предписанную
ему легендой, находился вне ИТК-17 и имел практическую возможность выйти на
связь с Малиным. Игорь Корягин (номер - Тридцать второй, позывной - Ветер)
сознательно дезинформировал об этом Горбовского.
Согласно данным медицинской экспертизы, смерть Глызина наступила между
2.00 и 5.00 17.08.95 от ранения острым стальным штырем, вошедшим точно в
сердце. Непосредственно перед этим Глызин потерял сознание от удара,
нанесенного тупым предметом в затылок.
4. Корягин выезжал на место убийства в районе аэропорта. Пользуясь
связями Глызина на уровне генералитета ФСБ, Корягин запретил какое бы то ни
было расследование и лично организовал доставку тела в ИТК-17, переодевание
и т.д. - словом, полную имитацию убийства в помещении колонии.
5. После разговора с Горбовским (номер - Третий позывной - Тополь) в
ходе планового сеанса связи (запись прилагается) Корягин подвергся нападению
неизвестных лиц на вокзальной площади и, нанеся всем трем телесные
повреждения, не помешавшие преступникам скрыться, уехал на их машине. И с
этого момента (около 10.00 18.08.95) о местонахождении и конкретных
действиях Корягина ничего не известно.
6. В квартире Корягина в Екатеринбурге найден шифровальный блокнот, с
помощью которого можно почти однозначно утверждать, что бессмысленная фраза
"Чайки летают над морем и машут крыльями", переданная Корягиным по телефону
и записанная Любовью Гуревич (номер - Пятый, позывной - Пальма), означает:
"Осокорь пытался предупредить Ясеня".
7. Перед внедрением Глызина в ИТК-17 он неоднократно разучивал с
Малиным целую систему паролей, шифродиалогов и условных сигналов, смысл
которых был известен исключительно им двоим, и только частично во все это
был посвящен Фернандо Базотти.
8. К убийству Малина, по оперативным данным, полученным в результате
операций "ЛАЙЗА" и "ЗОЛТАН", оказались причастны, помимо генерала
Григорьева, некоторые другие высокопоставленные сотрудники ФСБ, а также МВД,
СБ президента, правительства, Администрации президента и генпрокуратуры
(список фамилий прилагается). Именно эти люди оказались в курсе того, что
Малин был сначала убит, а затем вновь появился живым. Первая информация
поступила от Золтана к Григорьеву через Шайтана, а вторая была передана
Высокому Шефу.
Кого из вышеприведенного списка Золтан называл Высоким Шефом,
достоверно установить не удалось.
9. Прямое расследование обстоятельств убийства показывает, что в нем
были замешаны как минимум три крупные группировки: Шайтана, Горца и Банкира.
Установлены личности всех четырех сообщников Золтана, а также подробно
разработаны их связи (см. Приложение).
10. Малин убит из револьвера "таурус-44 магнум" тремя выстрелами в
голову. Первая пуля вошла...
В этом месте Верба перестала читать и подумала:
"Странно. А ведь за все два месяца я ни разу не спрашивала, из какого
оружия убили Ясеня. "Таурус магнум" 44-го калибра... Случайное совпадение?"
В ее жизни было так мало случайных совпадений!
Верба встала и открыла сейф. Револьвер лежал На месте. Да и куда ему
было деться? Полковник Борисов украдет, чтобы продать на рынке? Верба
погладила блестящий ствол, крутанула пару раз барабан и вдруг решила забрать
револьвер домой. На всякий случай.
Убрав оружие в сумку, снова села к столу, включила монитор. Вошла в
текущую директорию на главном компьютере, полистала свежие файлы, сброшенные
по модему из Колорадо, загрустила и, запустив любимый "Цветной тетрис",
сработанный тульским умельцем Сергеем Сотниковым, принялась увлеченно
бросать кубики.
За этим занятием ее и застали вошедшие без предупреждения Тополь и
Платан.
- Товарищ генерал-майор Лозова, - строго произнес Платан уже после
того, как они оба, постояв за спиной и даже иногда пытаясь подсказывать,
дождались окончания игры с весьма неплохим результатом в шестьдесят шесть
тысяч очков, - объявляем вам выговор за легкомысленное поведение в рабочее
время.
- Хочешь поиграть, Стас? - предложила Верба.
- Потом. Собрались же поговорить о делах.
- Зря мы Татьяну сюда вытащили, - сказал Тополь как будто Верба не
принимала участия в разговоре. - Ей надо поехать куда-нибудь отдохнуть.
- Куда еще? - удивилась Верба. - Я же только что из Хайфы.
- Два дня - это разве отдых? Кстати, как тебе Мишка
- Разгонов - молодчина! Удивительно способный парень. Когда он был на
Лубянке? Числа двадцатого октября, да? Только Шишкин меня спросил: "Чего это
твой благоверный сегодня странный такой?" А теперь приедет я думаю, уже не
одна сволочь не заметит подмены.
- Ну вот и отлично. А тебе все-таки надо отдохнуть. Как следует. Без
всякого Разгонова и в каком-нибудь таком месте, где ты ни разу не была.
Подумай, куда тебе хочется?
- Ребята, генуг трепейшн. Замолчали, сели и начали быстро слушать, --
уже сердился Платан. Тополь наклонился к Вербе и сказал:
- Заметь, Танечка, отличное выражение: "быстро слушать". С какого
языка перевел, Стас: с польского или венгерского? На каком ты сейчас
думаешь?
Платан не удостоил его ответом, и словесная разминка на этом
окончилась. Начался мозговой штурм.
Вначале Платан рассказал все, что узнал к этому моменту о Тихоне
Скобякове. Типичный для нынешних времен случай вора в законе, оторвавшегося
от братвы в большую политику и за это поплатившегося. Не вызывало никаких
сомнений, что убирали Шайтана свои, а Зарайский действительно погиб заодно с
ним, но политический оттенок все же просматривался. Связь Шайтана с
Золтаном, с его заказными убийствами, в частности того же Малина, позволяла
предположить взаимодействие с Григорьевым и другими высокопоставленными
чинами в государстве. Однако ни одного прямого свидетельства таких встреч
найти не удалось. Разве что августовский визит в Кремль, когда Скобяков,
принявший решение баллотироваться в Думу от "Нашего дома России",
консультировался с кем-то из "партии власти". С кем именно - такую
информацию, тем более задним числом, даже агенты РИСКа не всегда могли
получить.
Особый интерес вызывала трастовая компания "Экодром", прекратившая
свое существование со смертью хозяина. Платану удалось отследить, что
основные капиталы "Экодрома" перекочевали в могучее АОЗТ "Кузьмин и
сыновья". РИСК и прежде наблюдал за этой фирмой, теперь же Платан счел
нужным внедрить в совет директоров Кузьмину своего человека. Поразительным
образом в это же время членом совета директоров стала вдова Разгонова -
новая любовь Кузьмина и, по всеобщему мнению, его будущая супруга.
Совпадение, конечно, нехилое.
Еремеев демонстрировал чудеса шпионского искусства, ведя теперь
наблюдение не только за Ольгой, но и за службой безопасности финансового
магната. Платан, являясь сам президентом одного из крупнейших банков, не раз
и не два встречался с Кузьминым лично по самым разным поводам. Узнал массу
нового о его связях с блатным миром, однако так и не сумел доказать, что
Кузьмин может быть в курсе причастности Разгонова к большим политическим
играм. Знакомство Ольги с Зарайским и "присутствие" ее машины при убийстве
Шайтана было явно недостаточным основанием для введения в совет директоров.
Так что версия о случайном совпадении и страстной любви к Ольге оставалась
единственной.
По ходу этого рассказа Тополь задавал отдельные вопросы и кое-что
комментировал. Потом заметил, что вертикальные связи Патлатого, Кислого,
Горца и Банкира позволяют считать их ключевыми фигурами, вождями той
криминальной революции, о которой предупреждал еще Ясень. А значит, именно
они могут знать, кто отдавал приказы Шайтану и Золтану и были ли это
сознательные удары по РИСКу или все-таки просто по ФСБ.
- Вы никогда ни в чем не разберетесь, - сказала долго молчавшая
Верба. - Во-первых, отстреливают нас что не надо доказывать - из этого
надо исходить. Во-вторых, если они задумали криминальную революцию - то,
что знал Шайтан, не знает больше никто. Элементарные правила конспирации:
всеми бандитами руководят из единого центра где-нибудь в "Белом доме" на
Красной Пресне, а встречаясь между собой, они об этом и не догадываются. Так
что тут по-другому надо действовать: к примеру, генерала Поликарпова из МВД
или генерала Григорьева из ФСБ берем за яйца и прямо спрашиваем...
- Ты уже одного взяла, - сказал Тополь. - Много он тебе рассказал
после этого?
- Мрачно шутишь, Леня, - откликнулся Платан. --А тебе, Татьяна,
действительно пора отдыхать. Неужели ты не понимаешь, что силовые методы с
нашей стороны могут привести лишь к одному - потере государственной
"крыши"? И тогда бандиты нас просто добьют.
- А что, уж...
