страница №1
Сергей Синякин. Резервация
© Copyright Сергей Синякин
Синякин С. Н. Лебеди Кассиды: Повести. - Волгоград:
Ниж.-Волж. кн. изд-во, 1991. - 176 с. сс. 50-98
OCR: Игорь Суханов
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Давид сел, раскаяние оглядывая заставленный бутылками стол и белеющие
вокруг стола листы бумаги. Ему стало муторно от мысли, что все это надо
убирать.
Славное жилище было у лауреата премии Флиппса!
Рядом с постелью стояла любимая пепельница Давида. Из толстых
вывороченных губ негритянки торчала недокуренная сигарета. Давид потянулся
за ней и закурил.
Поеживаясь от холода, он подошел к столу и оглядел бутылки. Последним
пришел Влах, это Давид помнил точно. Белеющие на полу листы были рукописью
Скавронски.
Давид присел на корточки, собрал листы воедино и, вернувшись на
постель, попытался прочесть написанное. Из-за разноцветных правок сделать
это было довольно трудно.
За окном ударил орудийный выстрел. За выстрелом послышалось долгое
карканье ворон у костела. Давид бросил рукопись на смятую постель и подошел
к окну.
Уже совсем рассвело. Моросил затяжной дождь. Улица и тротуары масляно
чернели от воды, и у здания совета стоял приземистый пятнистый танк, похожий
сверху на размалеванную черепаху.
Улица была пуста.
Давид выщелкнул сигарету в форточку, вернулся к постели и облачился в
халат.
Телефонный звонок застал его разбирающим рукопись.
- Алло?
На другом конце трудно дышал человек.
Человек молчал.
- Алло? - раздраженно повторил Давид. - Я слушаю!
Послышались короткие гудки.
Давид положил трубку на рычаг и снова углубился в рукопись Скавронски.
"Водоем без лягушек можно смело уподобить стопке без закуси - и то и
другое противоестественно.
Болото наше ничем не выделяется из тысяч таких же болот, а потому в
особом названии не нуждается;
всякая лягушка увидит в нем что-то знакомое и даже родное.
Жизнь на болоте отличалась высокой нравственностью и спокойствием.
Обыватели вечерами вели бесконечные беседы, которые при всей их внешней
несхожести сводились к тому, кто кого съел, в каком количестве, а также к
тому, когда комар вкуснее - весной или в разгар лета.
Жил лягушиный народ в душевном равновесии и опасался лишь длинноногой и
длинноклювой цапли, воспринимая ее, впрочем, как неизбежное природное
зло..."
Звонок в дверь был неожиданным.
Давид торопливо собрал листы и сунул рукопись на книжную полку.
На лестничной площадке стояли два солдата в пятнистых комбинезонах и
офицер, отличающийся от подчиненных лишь фуражкой с высокой тульей и витыми
погонами поверх комбинезона. У офицера было неприятное белое лицо с темными
глазными впадинами. Офицер смотрел на Давида с непонятным уважительным
высокомерием.
- Господин Ойх? - голос офицера был требовательно резок.
- Да, - растерянно сказал Давид.
Офицер терпеливо ждал, и это несколько успокоило Давида. Он
посторонился, пропуская незваных гостей в квартиру. Солдаты за командиром не
последовали. Это также обнадеживало. При арестах солдаты вели себя более
бесцеремонно. Несколько дней назад Давид был на приеме у стоматолога. Врача
арестовали прямо в рабочем кабинете. Солдаты прошли мимо ожидавших в
приемной людей, в кабинете послышался звук пощечины, и дверь медленно
отворилась под тяжестью навалившегося на нее тела. Солдаты бесцеремонно
рылись в вещах, разбрасывая бумаги и с треском кроша ампулы с лекарствами.
Врач лежал в дверях, и с желтого лысого черепа стекала тоненькая струйка
крови. В кресле сидел городской распорядитель, некстати собравшийся удалить
кариесный налет; распорядитель жалобно спросил у руководившего обыском
офицера, что ему делать; офицер бешено глянул на него и посоветовал
распорядителю бежать к чертовой матери, пока ему есть чего беречь и лечить.
Давид вошел в комнату вслед за офицером. Тот бегло оглядел неприбранный
стол и показал хозяину сложенную вчетверо бумагу.
- Я должен доставить вас к господину референту по государственной
безопасности, - сказал он. - Вы можете взять вещи. Только поторопитесь со
сборами!
- Разумеется, я не могу отказаться?
- Разумеется, не можете, - любезно отозвался офицер.
Длинноногий, плечистый, спортивно подтянутый, он стоял рядом со столом,
разминая сигарету. Перехватив взгляд Давида, офицер усмехнулся и, словно
выполняя правила обязательной, но ненужной игры, попросил разрешения
закурить.
- Угостите и меня, - попросил Давид. Офицер протянул ему сигареты и
вновь любезным тоном попросил его поторопиться.
Похоже, что это был арест. Для простого вызова достаточно было
позвонить по телефону. Подумав об этом, Давид вспомнил утренний звонок и
понял, что звонили не зря. Солдаты должны были прийти наверняка.
Затушив сигарету, он принялся собираться. Поверх вещей он бросил и
сумку чековую книжку. Из книжки выпала фотография Лани, и Давид сунул
фотографию в карман куртки.
Офицер терпеливо ждал, разглядывая пепельницу. Из губ негритянки вился
голубоватый дымок.
Наличных денег было мало, но Давид вспомнил, что на холодильнике лежит
двести эвров, возвращенных вчера вечером Скавронски. Он сходил за деньгами.
Вернувшись в комнату, он не удержался и спросил офицера:
- Не боитесь давать мне свободно расхаживать по квартире?
- Вы же умный человек, Ойх, - сказал офицер. - К тому же вы не держите
дома оружия.
Давид рванул "молнию" сумки.
- Все-то вы знаете, - сказал он. - Кажется, служба безопасности
пересчитала в моем доме даже грязные носки!
Офицер поставил пепельницу на стол и глянул на часы.
- Вы готовы?
- А что мне остается делать? - пожал плечами
Давид.
На пороге он остановился, вспомнив о рукописи Скавронски. Дома
оставлять ее было рискованно. Не менее рискованным было брать ее с собой.
Поколебавшись, Давид решился. Вернувшись, он взял рукопись и пошел на выход,
запихивая на ходу свернутые вчетверо листы в боковой карман.
Солдаты курили на лестничной площадке. Увидев выходящих, они
вытянулись, пряча сигареты в кулаки.
Спускаясь по лестнице, Давид слышал за спиной стук солдатских сапог.
Офицер шел впереди, и Давид чуствовал резкий запах одеколона и мужского
пота.
- Плохо дело? - спросил он.
- К сожалению, вы подпадаете под действие принятого вчера Манифеста о
культуре, - не оборачиваясь, сказал офицер.
- Почему же "к сожалению"?
- Потому что своей писаниной вы развращаете человеческие души, - сказал
жестко офицер. - Вы только вредите государству! Если бы не приказ, я бы вас
расстрелял в ближайшем переулке!
Ненависть была в его словах, и Давид промолчал. Он перекинул сумку
через плечо и пошел вниз.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Референт - маленький худой человечек в старомодном костюме и роговых
очках - казался лилипутом, случайно попавшим в аппартаменты Гулливера,
такими непомерно огромными выглядели окружающие его вещи.
- Деятели искусства являются капиталом любого общества, - сказал
референт, протирая очки и близоруко щурясь. - Мы вынуждены обеспечивать
охрану нужных обществу людей в эти тревожные дни. Остров Ро не тюрьма, это
ни в коем случае не антовские лагеря. На острове вам будут предоставлены все
возможности для плодотворного творчества.
- Но я не хочу уезжать, - упорствовал Давид. - Я должен все видеть
собственными глазами. Для того, чтобы писать, надо знать.
- Мы не можем обеспечить вашу безопасность иначе, - твердо сказал
референт. - Вы меня понимаете, Ойх?
Давид встретился с референтом взглядом и понял, что у государства
действительно нет возможности защитить непослушного художника от убийц,
которых оно само же направляет. Давиду стало страшно от неуступчивой
решимости маленького человечка, твердо определившего его судьбу.
- Хорошо! - сдался Ойх. - Но я оставляю за собой право выехать с
острова в любое время.
- Разумеется! - референт закивал маленькой головкой с аккуратным
пробором. - Будем считать, что мы достигли соглашения и ваш сопровождающий
может оформлять все необходимые документы?
- Зачем же? - возразил Давид. - У меня достаточно средств, чтобы
добраться до места самостоятельно.
- В мирное время, господин Ойх! - отозвался референт. - Сейчас это
слишком опасно. Страна втянута в братоубийственную войну. Вас доставит на
остров военный вертолет.
- Какая забота! - Давид не мог сдержать иронической улыбки. - Вы так
торопитесь доставить меня на остров?
- Не только вас, - невозмутимо сказал референт. - И, честно говоря, не
столько вас. Хотя вы и доставили правительству немало хлопот.
Год назад издательство "Стаут" предложило Давиду написать биографию
Главы Государства. Выбор не был случайным. В этот год Давид стал лауреатом
премии Флиппса, несколько раз был издан в Штатах и имел там успех. Давид
понимал, что написанная им биография Стана будет редактироваться прежде
всего самим героем. Тем не менее он согласился, поставив условием, что
каждая глава биографии будет печататься в журнале издательства. Издатель
Харт согласился после очередных консультаций с генералом Станом. В течение
шести месяцев. Ойх ежедневно общался с генералом, выслушивая его
воспоминания о детстве и монологи о генеральском предназначении в обществе.
Никогда еще Давид не работал так тщательно, как над биографией диктатора.
Каждая глава будущей книги рецензировалась лично Главой Государства и была
полна его безудержного восхваления. От Давида отвернулись друзья. От него
ушла жена. В листовках ФНО Давида называли апологетом кровавого режима. Но
изданная отдельной книгой биография вызвала настоящий политический взрыв,
карикатурно высветив Стана, его зависимость от иностранных монополий, его
беспомощность в решении социальных вопросов и жадность единоличной власти.
Динамитные строчки, вкрапленные в отдельные главы, объединились в заряд
огромной силы.
Многие ждали ареста Ойха. Кормчий Нации оказался умнее. Генерал сделал
вид, что ничего особенного не произошло. Книга вышла полным тиражом, правда,
не поступила в свободную продажу. По указанию департамента просвещения книга
была распределена в общественные библиотеки, откуда весь тираж благополучно
изъяло цензурное ведомство. Гонорар Ойху выплатили полностью, более того -
Стан обеспечил выдвижение произведений Ойха на Литературную премию Нации,
но, к сожалению, для получения ее писатель не набрал нужного количества
голосов. Генерал Стан добродушно отозвался о своем неудачливом биографе: "Он
слишком мелок для описания крупных фигур!"
Иных последствий смелая и довольно безрассудная выходка Ойха не имела.
На остров Ро Давида доставил армейский вертолет.
Всю дорогу он сидел в тесном грузовом отсеке, заваленном какими-то
синими баллонами. У провожатого в пятнистом комбинезоне был усталый вид.
Впрочем, он и должен быть усталым. С началом крестьянских волнений в Нагорье
работы у жандармерии, несомненно, прибавилось. Судя по отрывочной
информации, там и регулярной армии приходилось несладко.
Давид покосился на руки офицера. На ребрах ладоней и костяшках суставов
угадывались мозоли, нажитые упорными занятиями каратэ. Во время первого
переворота несколько таких спортивных молодчиков изнасиловали в полицейском
участке, откуда разбежались стражи порядка, дочь соседей Давида. Девочка
повесилась на пятый день после случившегося, мать ее была близка к
помешательству, и Лань (тогда они еще жили вместе) неотступно сидела подле
нее. Давид измучился, оказывая соседу помощь в оформлении кладбищенского
участка и приобретении гроба - в те страшные дни это был самый ходовой
товар.
Все на острове выглядело безмятежно.
Рядом с вертолетной площадкой находилась лодочная станция. Десяток
разноцветных лодок болталось на серой воде. На понтонах станции с удочками в
руках сидели.и стояли полураздетые солдаты.
Из вертолета они пересели в армейский "джип" и вскоре уже ехали по
направлению к белеющим в зелени деревьев зданиям.
Машина притормозила у полосатой будочки перед опущенным через дорогу
шлагбаумом. Офицер протянул подошедшему автоматчику какие-то бумаги, часовой
внимательно изучил их, вернул и привычно откозырял:
- Проезжайте!
Шлагбаум поднялся, и машина въехала на широкую тенистую аллею, в конце
которой возвышалось тридцатиэтажное здание гостиницы.
- Я вижу, здесь пропускной режим? - заметил Давид.
Офицер удивленно взглянул на него.
- Господин референт заверил меня, что в любой момент я могу покинуть
остров. У меня действительно свободный выбор?
Водитель по-лошадиному всхрапнул, но осекся под суровым взглядом
офицера.
- Господин государственный референт не солгал, - вежливо сказал офицер.
- У вас действительно свободный выбор, господин Ойх!
В последний раз на этом острове с Давидом разговаривали так вежливо.
После полудня, уже разместившись и гостинице и пообедав в превосходном
ресторане, Давид решил прогуляться. Пройдя по аллее, он вышел на караульный
пост, и часовой немедленно повернул в его сторону автомат. "Назад!" -
повелительно крикнул солдат. "Что это значит?" - по застарелой
интеллигентской привычке возмутился Ойх. Вместо ответа часовой ударил
короткой очередью над его головой. Инстинктивно пригнувшись, Давид бросился
назад, чувствуя спиной насмешливый взгляд часового и черный зрачок
автоматного дула.
В вестибюле гостиницы сидел скучный пожилой бригадир жандармерии, и
Давид излил свое возмущение на него. Бригадир равнодушно выслушал писателя и
вместо ответа протянул ему свежеотпечатанную листовку, из которой Давид
узнал, что, находясь на острове, он пользуется всеми правами гражданина
Эврии и вместе с тем ему запрещено выходить за посты жандармерии, покидать
остров без предупреждения жандармпоста, приближаться к Больничному Центру
острова и административным зданиям без специального на то разрешения. Схема
запретных и свободных передвижений прилагалась. Давид прочитал листовку с
бешенством и отчаянием, но не подал виду.
Бригадир выжидательно смотрел на Давида, и писатель вдруг ощутил свое
полное бессилие перед этим великолепно отлаженным роботом, понимающим только
язык приказов и военных наставлений. И Ойх молча отошел в сторону.
На его вопрос о свежих газетах администратор гостиницы, превращенной в
фешенебельную тюрьму, лишь развел руками.
Давид вернулся в свой номер и не обнаружил в нем даже намека на
приемник или телевизор. Он пожалел, что не захватил из дома свой походный
приемничек.
Сев на подоконник, Давид принялся обозревать остров. Сразу же
вспомнилось, что с утра он не выкурил ни одной сигареты. Он тщетно похлопал
себя но карманам и в боковом обнаружил туго свернутые листы. В суматохе дня
он совсем забыл о рукописи Влаха. Ай-яй-яй! Как же это он так? При
полковнике Огу и за меньшие грехи расстреливали прямо на улицах! Давид
положил рукопись на подоконник, расправил листы и задумчиво смотрел на
разноцветные разводы правок. Где сейчас ее автор? Вряд ли Скавронски
простили все его издевательские притчи.
Ойх вызвал по телефону прислугу и заказал в номер сигареты и несколько
жестянок пива.
Странно все-таки к нему отнеслись, весьма странно. Надо же -
комфортабельный номер в развлекательном комплексе, ресторан, относительная
свобода... Правда, нет ни радио, ни телевизора, зато есть прекрасная
библиотека и штат машинисток. Развлекательный комплекс окружен вооруженными
патрулями, и это, конечно, минус, но для его же благополучия, чтобы писалось
спокойнее. Да-а, это совершенно не похоже на остров Ант!
"Антовский ад" называли остров те, кто узнал колючую проволоку лагеря.
Жизнь впроголодь, грязная, со стоками вода, от которой заключенные лагеря
мучились кишечными заболеваниями. Лауреата Нобелевской премии народного
поэта Фрагу охранники заставляли декламировать стихи в сортире, натешившись
же, выпускали старика и лицемерно благодарили за выразительное чтение
стихов. Рядом с сортиром располагался лагерный карцер, куда сочились вонючие
стоки. Среди заскорузлого окаменевшего тряпья бегали юркие злые крысы.
Выдержать в карцере можно было не более двух-трех суток, а председателя
Молодежного Союза Дери Оорта вытащили из карцера умирающим, с обгрызенным
крысами лицом...
В дверь постучали, и Давид сел на постели. Вошла маленькая хрупкая
горничная в форменном коротком халатике и белом передничке. Перед собой она
толкала столик, на котором стояли жестянки с пивом, лежали сигареты,
несколько пакетиков с солеными палочками и краснело великолепными раками
овальное блюдо.
Нет, решительно ничем это не напоминало тюремный ад!
Горничная выставила привезенное на столик у постели, кокетливо
выстрелила из-под челки откровенным, зовущим взглядом и вышла, сверкнув на
прощание белизной крепких стройных бедер.
Давид остался один.
Он снова сел на постель, вскрывая банку пива, сделал несколько глотков
и разорвал пакет соленых палочек. Положив рукопись приятеля на колени, Давид
снова принялся разбирать каракули Влаха Скавронски. Болото Влах списал один
к одному. Было, все было - и мечтатели кувшиночные, и рассуждения об
избранности, и проекты грандиозные, и тиран долгоносый, выщипывающий цвет
нации острым клювом службы безопасности... Влах, Влах, бесшабашная твоя
голова!
"Первое потрясение на болоте случилось, когда заблудившиеся охотники со
зла застрелили цаплю. В ту пору лягушки высыпали на берег, безбоязненно и
радостно обнимаясь, и с криками: "Конец тирану!" - провозгласили на болоте
отныне и вовеки республику. Каждая лягушка мнила себя заговорщиком, и
нашлись такие, что писали уже мемуары о своем участии в убийстве тирана
посредством предупредительного кваканья охотникам.
Начался период вольного существования. Кувшинки заполнились праздно
рассуждающими философами, слагались и исполнялись бесконечные оратории, а на
теплых кувшиночных листьях в академической заводи уже шептались о
необходимости всеобщего заболачивания суши для получения безмерного
комариного поголовья.
Живя в безопасности, лягушки окончательно уверовали, что являются
избранным народом. Отложив прожекты всемирного заболачивания, лягушиный
народ нашел-таки достойное применение своим силам. Удумали мыслители
кувшиночные прорыть от болота канал и соединить тем каналом болото с бегущей
неподалеку рекой, что по всем расчетам должно было приманить к болоту речных
комаров и тем создать для лягушиного поголовья своеобразный Эдем.
И закипела на болоте великая работа!
Строители гибли тысячами, но истово исполняли мечту лягушачью и
добились-таки того, что вошли в болото воды речные, разбавив мутную
затхлость его.
Но хотя больше стало комара на болоте, не было в том радости лягушиному
народу, потому что принесли воды речные в болото великую по размерам и
безмерную по жестокости щуку.
И стала та щука тираном лягушиного народа заместо убитой цапли!"
Ну, Влах! Давид вдруг обнаружил, что пиво в жестянке кончилось. Он
отложил рукопись и вскрыл новую банку.
В дверь постучали.
- Войдите! - Давид сел, нащупывая ногами сброшенные туфли.
- Литературные гении изволят почивать? - громогласно осведомился
вошедший.
Давид вздрогнул от неожиданности.
На пороге стоял Влах Скавронски - молодой независимый литератор, и под
правым глазом его фиолетово высвечивал обширный синяк.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
В зале притушили свет.
Под экзотическую слащавую музыку модного в это лето шлягера на сцену
выплыли длинноногие лохматые девы, едва прикрытые лоскутьями, символически
обозначающими трусики. Вслед за музыкой девицы потянулись в зал, покачивая
крутыми бедрами, проходили мимо столиков, и Давид чувствовал смешанный
терпкий запах духов и женского пота. Запах этот заставлял мужчин чувственно
раздувать ноздри и зажигал нескромностью взгляды посетителей ресторана.
Давид смотрел на Скавронски. Влах потягивал из высокой рюмки коньяк и
разглядывал девиц.
В номере Скавронски долго отказывался от авторства, потом поморщился и
неожиданно для Давида сказал:
- Не убеждай, что это я написал такой злобный политический пасквиль!
- Влах, - спросил Давид, - разве ты когда-то писал не политику?
Скавронски усмехнулся.
- Это было ошибкой, - сказал он. - Главное - это юмор. Не обязательно
над кем-то издеваться. Вместо этого можно весело посмеяться вместе.
Он хотел разорвать листы рукописи, но Давид не позволил ему этого
сделать.
Сейчас они вместе сидели за столиком и рядом с ними были Бернгри,
медленно пьянеющий Блох, а на сцене пел полуголый певец в черном кожаном
переднике и в напульсниках, блестящих от множества заклепок.
Низкий густой голос его, звучащий под вкрадчивую музыку, будоражил все
то, что скрывалось в темных закоулках подсознания слушателей.
- Иди ко мне! - пел певец, потрясая сильными и властными руками. Его
грубое лицо было полно мужской силы. - Иди ко мне, и мы достигнем острова
счастья! Хочешь испытать настоящее блаженство? Иди ко мне!
Танцовщица легко присела на колени Давида. Он ощутил острый запах ее
надушенного и напудренного тела, почувствовал желание, и женщина угадала
это, на мгновение прижавшись к мужчине твердой обнаженной грудью.
- Иди ко мне! - прощально загремел па сцене певец, потрясая
бутафорскими цепями. - Иди ко мне, если хочешь проснуться счастливой! Если
ты хочешь быть любимой всегда - иди ко мне!
Танцовщицы начали сходиться к сцене, словно шли на зов неистовствующего
там самца.
- Иди ко мне! - уже животно хрипел певец, стоя на коленях. - Иди ко
мне! - И к нему приближались тоненькие фигурки танцовщиц.
Свет на мгновение погас, а когда вновь загорелся, то сцена была пуста,
и только запах духов, еще не перебитый сигаретной гарью, напоминал о
женщине, секунды назад сидевшей на коленях Давида.
На освещенной сцене появился лысоватый невзрачный саксофонист. Музыкант
начал выдувать из своего инструмента замысловатую тягучую мелодию.
Было что-то фальшивое в веселье зала. Давид огляделся.
Лысые и лохматые, сияющие обворожительными улыбками и шамкающие
беззубо, толстые, полные, худые, задумчивые и энергичные, знакомые,
полузнакомые и совсем незнакомые люди окружали его. В зале стоял
приглушенный гул голосов, звенели фужеры и рюмки, ложки и ножи, скрежетали
по фарфору тарелок вилки, поднимался к потолку густой сигаретный дым, и даже
невозможно было представить, что где-то в пригородах Бейлина падали во рвы
окровавленные люди, а деловитые жандармы в черной униформе посыпали трупы
вонючей хлоркой, что именно в этот момент, разваливаясь на куски, падал к
земле истребитель, сбитый меткой партизанской ракетой, что где-то умирали,
плакали над мертвыми, что где-то кричали в предсмертном ужасе, в то время
как здесь пили, жрали, снова пили, и снова жрали, не вспоминая о чужой боли.
Изможденный старик, искавший на лагерной помойке картофельную шелуху,
был разительно не похож на нынешнего респектабельного Бернгри, потягивающего
коньяк в ожидании очередного пикантного зрелища. Затравленный
издевательствами охраны молодой парень с тоскливыми безумными глазами был
абсолютно не схож с ухмыляющимся, не верящим ни в бога ни в черта Влахом
Скавропски. Седенький писатель, смакующий за соседним столиком пиццу, в
лагере был похож на маленький живой скелетик и получил там прозвище Дух,
которое настолько прилипло к нему, что в Авторском Союзе после освобождения
из лагеря его никто не называл иначе.
"Неужели мы все прошли через лагерный ад?" - подумал Давид.
Правые и леные, умеренные, радикальные, клерикальные, левацкие,
прокоммунистические, анархистские, верующие и атеисты, пишущие гениально и
марающие бумагу, - все они были сегодня собраны в одну свору, которая пила и
жрала, не бросаясь в привычные драку и склоки, потому что чувствовала запах
крови и свежей хлорки, от которых уже отвыкла.
Для чего их собрали здесь? Глава Государства был слишком рационален,
чтобы позволить себе роскошь бесцельно содержать в райской неволе писак,
которых он нисколько не уважал и более того - некоторых ненавидел.
Генерал Стан. Глава Государства. Великий Кормчий нации, правящий веслом
мудрости в бурных потоках современности. Так его назвал в своем выступлении
председатель Авторского Союза?
Исподволь пробираясь к власти, от начальника финансового управления
армии до министра финансов, от министра финансов до референта по
государственному строительству и далее к референту по иностранным делам, к
министру обороны страны, он, взяв власть над армией в свои руки, неожиданно
укусил своего благодетеля. В один день он занял место укатившего с отдыхом
на Багамы полковника Огу, объявил себя пожизненным президентом, присвоил
себе очередное генеральское звание и объявил своего предшественника
государственным преступником, навсегда запретив ему въезд в страну.
В течение года он ликвидировал все остатки свобод, еще сохранявшихся по
нерасторопности полковника Огу.
Изощренный в финансовых вопросах, новоиспеченный диктатор надумал
оздоровить экономику страны, продавая государственную территорию иностранным
концернам, за что получил и народе титул Главного Продавца Родины. Потерпев
неудачу в бизнесе, генерал Стан начал шарахаться из крайности в крайность,
что привело к росту безработицы, крестьянским выступлениям и образованию
Фронта Национального Освобождения.
Помимо воли Давид мысленно вернулся к рукописи Скавронски.
"И стала та щука тираном лягушиного народа заместо убитой цапли.
Правила она по строгости, в соответствии с артикуляцией и уставами:
кого заметит, так сразу ест и никаких оправданий не слушает. Затосковал от
такой напасти лягушиный народ, и не стало прежнего спокойствия на болоте.
Стали пустеть широкие кувшинки и глянцевые листья лилий. Многие лягушки
отправились на поиски более спокойных мест и из дальних лесных ям хаяли
родное болото, и уже клялись в любви к новым местам, обещая не жалеть для
защиты нового отечества ни капли своей холодной лягушачьей крови.
А те, кто на болоте остался, старались приспособиться к новому
властелину.
Жизнь лягушек стала опасной - успевай лишь приспосабливаться! Шкурку
своевременно сбрось, температуру вовремя уравняй с внешней средой. Ловя
мошку, внимательно наблюдай - не ловит ли и тебя кто-нибудь. Выводя рулады в
образованном в угоду новому властелину сводном хоре, не теряй головы и
поглядывай, где слушатель.
Щука до хорового пения оказалась великой охотницей. Приплывет, слушает
внимательно, рыло кривит одобрительно. Что ж кручиниться, коли заглотнет по
окончании концерта парочку упитанных хористов? Комары тоже жить хотят, да
становятся пищей лягушиному народу. Чего ж кричать, чего сопротивляться,
коли едят по справедливости?
Нашлись среди обывателей и ловкачи, что принялись анонимки писать, и в
том свое спасение видели, что хрустнут на щучьих зубах не их, а ближнего
косточки..."
Шум в зале отвлек Давида от размышлений.
Багрового от злости Влаха Скавронски держали за руки незнакомые Давиду
молодые ребята. Против Скавронски стоял надсадно кашляющий Бернгри и между
ними темнела лужица пролитого коньяка и блестели осколки разбитой рюмки.
- Старый маразматик! - сказал зло Скавронски. - Где бы ты стирал свои
подштаники, если бы о нас не позаботился Стан?
- Что случилось? - спросил Давид флегматичного Блоха. Тот держал в
руках мельхиоровую вилку и растерянно разглядывал ее узоры.
Бернгри ударил Влаха.
- Авис? Авис ударил Влаха? - удивился Давид. - За что?
- Влах предложил выпить за здоровье генерала Стана, обеспечившего
безопасность творческих сил страны.
- Влах? - Давид потрясение уставился на товарища. - Влах предложил
выпить за здоровье генерала Стана?
"Были, конечно, среди лягушиного народа и вольнодумцы. Как без них
обществу? Бесхитростные обыватели карбонариев сторонились, а приближенные
лягушки шептали тирану о неслыханном вольнодумстве и даже добровольно
образовали полицейские силы по борьбе с вольнодумством и покушениями на
устои.
Придворные философы прямо утверждали, что вольнодумство и покушения
противоречат конституционным правам лягушек, ибо по конституции выходило:
прав тот, кто ест. А из философских рассуждений вытекало, что новоявленных
карбонариев надо из болота выселять навеки или отлавливать для щучьего
удовольствия и вершения щучьей же справедливости, как единственно
существующей на болоте.
И выселяли. И отлавливали. И справедливым судилищам подвергали.
А болото все гуще заростало сине-зелеными водорослями, и все цвело на
болоте, к ликованию лягушиного народа, ибо за цветением этим не было видно
вонючих и нежилых куч плавника, а следовательно, можно было говорить о
процветании и благоденствии народа.
Находились отважные и любящие, что забрасывали щуку гирляндами белых
лилий и желтых кувшинок, и осыпали тирана подобающими ему почестями..."
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Работа не шла.
Давид отложил ручку и сидел над чистым листом бумаги. Все более он
задумывался над изменениями, случившимися со Скавронски. Исчезла грубоватая
язвительность Влаха, его открытое неприятие царящего в стране полицейского
произвола и политического невежества.
Давид не верил, что человек может так разительно измениться в столь
короткое время. Неужели на Скавронски повлиял его разговор с государственным
референтом?
Какие доводы могли заставить согнуться человека, прошедшего семь кругов
Анта?
Государственный референт... Маленький, тихий, близорукий человек в
старомодном костюме. По тайным тропам власти он пришел на свою должность из
сельских фермеров, неожиданно обласканный диктатором и ненавидящий в душе
своего покровителя лютой ненавистью палача. Нельзя было сказать о нем лучше,
нежели это сделал сам Влах.
"Медленно двигался тиран среди ряски, а за ним черной безмолвной тенью
следовал Рак - верный слуга тирана и палач.
Черный Рак был умудренным палачом. В порыве откровенности он не раз
говорил тирану, что вольнодумство не рвут с корнем, полезнее оставлять
известные ростки и знать впоследствии наверняка, где взойдет будущая
опасность режиму.
Против затейливого полицейского умысла крылся в том рассуждении и
политический расчет, рожденный инстинктом самосохранения.
Путь Рака к власти поражал злодействами и пугал замытыми пятнами крови.
Черный Рак не расставался с портфелем, в котором покоились созданные
искусными крючкотворами заговоры преданных и надежных. В застенках тирана
шла кропотливая работа, и брата заставляли клеветать на брата, отца на
детей, а детей на иных родственников. Непрерывным потоком шли анонимные
доносы, и лягушиный народ, отдыхая ночью на кувшиночных листьях, вздрагивал
от случайных всплесков на воде и долго смотрел на расходящиеся круги, гадая,
чей час пробил в эту ночь.
Черный Рак обычно присутствовал на допросах и не мог отказаться от
удовольствия ущипнуть твердой еще клешней бледное от пыток брюшко жертвы. Не
ради показаний, ибо палач знает цену признанию в крике, а в силу своей
натуры, которая находила удовольствие и радость в чужой боли.
Тысячи лягушек работали на канале, должном соединить болото с Зеленым
Ериком. Тиран жаждал расширить свои владения, и бесконечные эти работы
требовали все новых и новых строителей, а это увеличивало число анонимных
доносов, поступающих в канцелярию тирана и обвиняющих одних подданных в том,
за что награждали других.
Если бы молитвы на смерть тирана и его палача дошли до бога, то болото
испарилось бы силой гнева господнего. Но бог не имеет ушей для лягушек и не
внемлет их горю.
Рак опасался только серебряногалунного судака, прославившегося войной
против Черного Ерика и потому пользовавшегося уважением и любовью жерехов и
большого отряда подрастающих окуней, командующих когортами угрей и
батальонами закаленных в боях лягушек. Это была сила, и Рак рассудительно
считался с ней, раскланиваясь с судаком на приемах и вместе с тем тайно
закладывая основы будущего падения блестящего победителя.
Уже легли в знаменитый портфель первые анонимки о злоупотреблениях
галунщика: запускал плавники в казну повелителя и пошаливал в обществе
бойких плотвиц и распутных лягушек, а в экстазе молоковом .высказывал тайные
мысли, свидетельствующие о намерениях свергнуть тирана и круто повернуть к
демократическим формам правления. В том же портфеле покоились личные письма
судака к знакомым жерехам и между строк в тех письмах читались прозрачные
намеки на глупость и ограниченность повелителя.
Однако все это хранилось в тайне потому, что несомненно могло вызвать
недовольство тирана, но не гарантировало гибели галунщика, а Черному Раку
непременно надо было добраться до белого и скользкого судачьего брюха.
Но время к тому еще не пришло..."
Только за эти прозрачные намеки Скавронски должны были раздробить
пальцы прикладом автомата. Тайная война референта с министром обороны была
секретом полишинеля. О ней знали все. Борьба эта привела к формированию
жандармерии, этой личной гвардии референта. В подозрительности своей
референт привлек к сотрудничеству знахарей, которые силой подавляющих волю
снадобий делали из человека покорного раба. Пластилиновая податливость
сломленного человека использовалась для проведения шумных публичных
процессов. Разговаривая с референтом, слушая его монотонные и обезличенные
рассуждения о государственной пользе, Давид всегда испытывал какой-то
нервный озноб.
Неужели Скавронски попал в жернова жандармерии, перемалывающие людей во
славу стоящих наверху?
Тогда почему он, Ойх, оказался в относительной безопасности?
Давид вышел на лоджию и сел в кресло, оглядывая окрестности.
Вставало солнце.
У разборных домиков охраны виднелись человеческие фигурки, выполняющие
физические упражнения. В солдате должен жить здоровый и боевой дух! Он
должен быть физически выносливой машиной, готовой выполнить любой приказ
своего командира. Жестокость и правда кулака культивировались в армии еще со
времен радикального правительства.
Давид сам прошел через это, прослужив в армии около пяти лет. Иногда
ему снились дни, проведенные в Порта-Фе. "Запомните, - вещал сверху сержант,
пока они по-пластунски ползли через грязную лужу. - В армии для вас бог -
сержант! Кого замечу с книгой, отправлю в сортир. Стишки сочиняешь? В
сортир! Газеты хочешь читать? После отбоя - в сортире! Я из вас сделаю
настоящих солдат! Бе-го-ом!" И они бежали, и грязь коркой засыхала на них
под лучам и палящего солнца. "Потом скажете спасибо, скоты" - говорил
сержант. Когда они покидали Порта-Фе, сержант стоял в воротах, и каждый
новобранец, ненавидяще отводя в сторону глаза, благодарил сержанта за
нравственное воспитание...
Утреннее солнце еще не нагрело бетон здания, было прохладно, и стояла
гулкая пустота рассвета. Давид задремал.
Разбудила его длинная пулеметная очередь. Стреляли из тяжелого
"Хаммарда" где-то на западной оконечности озера, скрытой зданием гостиницы.
Следом раздалось еще несколько коротких очередей, потом одинокий выстрел из
карабина, и Давид видел сверху, как торопливо разбегались по домикам
солдаты, чтобы выбежать в полной форме, на ходу присоединяя к автоматам
магазины.
Не было на острове спокойствия!
Давид вернулся в номер и принялся искать сигареты. Сигарет не было, и
он заказал их по телефону. Через несколько минут в номер вошла все та же
смазливенькая горничная в коротком халатике. Она принесла сигареты, но
уходить не торопилась, поглядывая на постояльца с профессиональной улыбкой.
Присутствие женщины волновало Давида. После ухода Лани он нуждался в
утешении. Вместе с тем, достигнув определенной известности и общественного
внимания, Давид обращению с женщинами не научился, и годы не прибавили ему
смелости.
- Не нуждаетесь ли вы еще в чем-нибудь? - спросила горничная.
Давид нуждался. Ох, кик он нуждался в смелости для ведения подобных
бесед!
- Как вас зовут? - спросил он неловко. Горничная одарила его кокетливым
взглядом.
- Это необходимо господину писателю для работы?
Давид смутился.
- Может быть, господин писатель желает познакомиться со мной поближе? -
улыбнулась женщина.
- Именно так, - признался Давид. - Право, мне
неловко...
- Меня зовут Крис, - перебила его горничная. - Вы так стеснительны, что
мне неудобно брать с вас больше пятидесяти эвров.
Весь день Давид будет испытывать неловкость, вспоминая прохладную кожу
женщины, ее горячечно расширенные, темные глаза и опухшие губы, вновь и
вновь переживая бесстыдство, рожденное их страстью.
Но все это забудется, отойдет на второй план, когда он встретится со
Влахом Скавронски.
"Жил лягушиный народ в покорности и раболепии, обостренном до такой
степени, что тирану отныне не приходилось шнырять по болоту в поисках жертв,
те сами являлись к столу повелителя, и считалось это великой жертвой во
благо всего лягушиного народа, и почитались жертвы великомучениками,
боровшимися за нравственную справедливость.
Нашлись обыватели, отрицающие полезность хорового пения и отлынивающие
от него. Такие, естественно, выбирали вместо пения труд на благо всего
болота, отправляясь полудобровольным порядком на строительство канала к
Зеленому Ерику. Остальные с еще большим усердном предавались вечерним и
утренним песнопениям, демонстрируя тирану полную свою лояльность. Отныне
мало кто отказывался петь, но квакал каждый с умом, вкладывая в показное
кваканье тайный сарказм и горькую усмешку..."
- Глупости, - сказал Скавронски. - Никто меня не давил. Я не клоп. Меня
легко не раздавишь.
- Откуда же такая показная любовь? - иронически спросил Ойх.
Влах задумчиво покусал губу.
Не похож он был на раздавленного человека. Совсем не похож.
- При чем тут любовь? - возразил Скавронски. - Тебе не кажется, что мы
к нему относимся предвзято? Я долго думал, за что мы ненавидим Стана. В
сущности, он неплохой человек, патриот, искренне желающий добра своей
родине. Посмотри на все со стороны, как это сделал я, Давид! Что мы сами
сделали для своего народа? Мне кажется, что время распрей кончилось. Пришла
пора объединить усилия всех. Задача литераторов - объединять, а не разобщать
людей. Мы должны делать то, к чему стремится Стан. Нация сильна своим
единством, верно?
- С кем ты хочешь объединить народ? - с любопытством спросил Давид. - С
человеком, присваивающим пять процентов национального дохода страны? С тем,
кто обокрал собственное государство, пытался продать его территорию,
расплодил нищету, предоставил детям возможность умирать от голода? Ты же был
со мной в южных районах и видел, что там творится!
- В этом повинны сами люди, а не правительство! - возразил Скавронски.
- Можно подумать, что Стан желает править покойниками! Не меньше нас он
хочет стабильности в экономике, мира в стране и изобилия для всех. Ты поешь
с чужого голоса, Давид! Мы должны выступать за правительство, а не против
него. Надо прекратить гражданскую войну и дать стране долгожданный мир!
- Чушь! - не удержался Ойх. - По-твоему, стоит уговорить голодных
подыхать с голода, бесправных - продолжать кланяться палачам, нищих -
смотреть на пузатую роскошь немногих, и все сразу станет хорошо, все
устроится к общему удовольствию? Но нищий не хочет голодать и смотреть, как
пухнут с голода его дети! Бесправные хотят наконец получить то, что им
полагается по праву рожденного! Всем нужна справедливость!
Влах угрюмо взглянул на товарища.
- Я не считаю, что можно решить все проблемы сразу, - сказал он. - Но
глупо валить общие ошибки на одного человека.
- Хотя он и подталкивает всех к ошибочным решениям, а чаще принимает
эти решения за других?
- Что ты накинулся на Стана? Нормальный мужик, приятный в общении, в
общем-то рассудительный. Я понимаю, что ты ему не угодил своей
биографической книгой о нем. Имей смелость признать, что книга была твоей
творческой неудачей. Кстати, он сам это понял и не преследует тебя. Верно?
- Ты действительно веришь в то, что говоришь?
- Было бы странно, если бы я поступал иначе. Я высказываю тебе
обдуманное, наболевшее.
"Господи! - подумал Давид, с жалостью оглядывая приятеля, - да когда же
ты мог обдумать это, если еще несколько дней назад раскрашивал злыми
красками своего сарказма рукописное болото, заселяя его персонажами нашей
действительности? Неужели тебе сегодняшнему хватило одного удара о стенку
вертолета?"
Он склонился к Скавронски, внимательно разглядывая синяк на его щеке.
Скавронски замолчал и машинально коснулся щеки кончиками пальцев.
- Все еще заметно?
- Ты к врачу не обращался?
- Еще бы! Когда нас тряхнуло, я врезался в стенку вертолета так, что
даже сознание потерял! - оживился Скавронски. - Ты не думай, никто меня не
бил. Просто не закрепился, а тут вертолет тряхнуло. Очухался уже в
клинике...
Скавронски замолчал и подозрительно взглянул на товарища:
- Или ты о другом? Может, ты намекаешь, что...
- Успокойся! - миролюбиво прервал приятеля Давид. - Просто мне надоел
наш разговор. Ну, и что там, в клинике?
- Солидное оборудование, вежливые врачи. Проверили меня на сотрясение:
мозговой алгоритм, биотоки там, температура мозговой жидкости... Мне еще
таблетки выписали, но ты же знаешь, как я к ним отношусь. Выбросил,
конечно...
- Странно с нами все-таки обращаются, - вслух подумал Давид. - Вежливо.
Во времена полковника Огу к нашей интеллектуальной бражке относились
пожестче. А сейчас, смотри - гостиница, отдельные номера, ресторан,
клиника... Даже бабы!
- Я и говорю, что другой человек Стан, совсем другой. Он-то понимает,
что будущее связано с интеллигенцией. Он не желает с нами ссориться. Вы все
еще поймете Стана! Для всех нас главное сейчас - найти общий язык.
"Нашелся среди зеленокожего племени доктор гонорис кауза,
обессмертивший себя трудом о вреде самодеятельного кваканья. Доказательно
излагал он на тысячах страниц своего труда, что о любом обществе тиран есть
производное от сложившихся отношений, а посему любое кваканье против тирана
есть посягательство на существующие болотные основы.
Замшелый хищник был тронут и приказал гениальное творение размножить
поштучно на каждого обитателя болота, а самого автора приобщил к вечности,
коснувшись гибкого тельца зубастой пастью.
Тирану любовь не нужна, а нужны ему страх и благоговение. Потому тиран
поощряет подхалимаж, развивая чувство здоровой конкуренции среди подданных.
По сути своей тиран одинок, но одиноким себя не чувствует. Общность с
другими определяется его властью. Тоска снедает тирана, и чем больше власти
у него, тем больше тоски. И вот он уже набивает * холодильники тушками своих
подданных и ради собственного минутного развлечения угощает приготовленными
из тушек блюдами своих приближенных и речных гостей. Приближенные
выквакивали слова благодарности, ибо вступал в силу уже упомянутый
конституционный закон: прав тот, кто ест.
Оппозиция боролась с тираном легальным путем, но вся борьба сводилась
обычно к нехитрой дилемме: выжить или быть съеденным..."
- Что ты читаешь?
- Твою рукопись, Влах. Неужели ты не узнаешь собственные правки?
- Не помню, чтобы я писал когда-либо такое.
- Тогда почитай. - Давид протянул Скавронски стопку листков. - Может
быть, тогда ты поймешь, откуда у тебя появились новые мысли.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Ужин в ресторане не всегда бывает приятным. Бернгри был угрюм.
Скавронски и Блох к ужину вообще не явились.
В зале слышались обрывки негромких разговоров.
- Что вы делали сегодня утром? - спросил Давида маленький седой Дух.
Глаза старичка слезились, и он поминутно промакивал их носовым платком.
- Пытался работать. А что?
- Вы слышали выстрелы?
- Да. Вы знаете, что произошло?
- Ночью несколько молодых литераторов взломали сторожку, забрали оттуда
карабин и пытались бежать с острова, но были задержаны патрулем.
Дух принялся пяло ковырять пилкой заливное мясо, принесенное
официантом. Давид ощутил разочарование. Попав на остров, он быстро понял,
что обещания референта - обычная словесная шелуха, обман, вроде красивого
фантика на невкусной конфете. Старичок безрассудно сорвал фантик обещания, и
оголилась горькая правда.
- А эти, бежавшие, - спросил Давид старичка. - Их что - на берегу
постреляли?
- Нет. Одного, говорят, ранили. Того, кто с карабином был.
- И где они?
Дух принялся за кофе.
- Мне сказали, что их поместили в изолятор клиники.
Давид оставил на столике деньги и поднялся.
- Идешь? - спросил он Бернгри.
Тот отрицательно покачал головой.
- В номере слишком тоскливо. Пожалуй, я загляну в видеобар.
Давид вышел.
Было уже сумрачно. Справа над черной полоской холмов висела огромная
щербатая Луна. Нагретая за день земля отдавала воздуху тепло вместе с
душными испарениями. В потемневшем небе повисли яркие одиночные звезды. В
роще слышался монотонный крик какой-то одуревшей птицы.
Мимо прошел патруль. Один из солдат держал на поводке здоровенного
рыжего пса. Поравнявшись с Давидом, пес шумно втянул носом воздух и
заворчал. Луч фонарика на мгновение осветил лицо Ойха, фонарик погас, и
солдаты двинулись в направлении молочно высвеченного прожекторами куба
Больничного Центра.
Давид докурил сигарету и повернул назад. Прогулка после встречи с
патрулем показалась ему глупой демонстрацией своей мнимой свободы.
В вестибюле он встретил Бернгри.
- У меня такое чувство, что я в чем-то виноват перед Влахом, - сказал
Бернгри. - Он мне показался больным.
- Он здоровее нас обоих. Просто он сломался, Ава. Он устал бояться.
Такое тоже бывает.
- Это не делает ему чести.
- Слова, - перебил его Давид. - Ты не знаешь, почему ето не было за
ужином?
- После вчерашнего скандала я не хочу его видеть, - мрачно сообщил
Бернгри. - Никогда не забуду его лагерных речей о роли художника в обществе
и о низости тех, кто предает искусство. Где он был искренним - в лагере или
здесь? Но ведь книги-то он писал честные!
- Иногда благополучие испытывает людей больше, чем беда.
- Почему ты его защищаешь? - раздраженно вскинулся Бернгри.
- Потому что я отношусь к нему, как Рузвельт к какому-то банановому
президенту. Он, конечно, сукин сын, но он наш сукин сын. Давай зайдем к
нему?
- Иди один, - отказался Бернгри.
Давид оставил его в вестибюле, поднялся на лифте на пятнадцатый этаж.
Дверь номера Скавронски была заперта. Давид постучал, но ему никто не
ответил.
В своем номере он долго сидел за пишущей машинкой, пока не понял, что
работать ему не хочется. Расточительно шло время на острове, ох, как
расточительно!
Уснуть Ойху удалось только со снотворным.
Сквозь сон ему казалось, что в двери номера стучат, но подниматься не
было сил. Давид все глубже погружался в бредовое забытье, раскланиваясь во
сне с пучеглазыми лягушками, которые неуловимо походили на Влаха Скавронски.
Лягушки снимали широкополые шляпы, вежливо отвечая на приветствия Ойха, но
самая маленькая вдруг истошно закричала: "Предатель! Предатель!" Из густых
зарослей подсознания немедленно выплыла огромная нахальная щука. Разинув
пасть, она надвигалась на Давида. Он услышал за спиной громыхание и
позвякивание, обернулся и увидел, что на него надвигается трамвай, которым
управляет зеленокожий Влах. Вновь раздался звонок, и Давид понял, что звонит
телефон.
Он сонно поднял трубку. Незнакомый голос извинился и учтиво спросил,
когда Давид в последний раз видел Скавронски.
- Только что! - едва не ляпнул раздраженно Давид, но взял себя в руки и
ответил, что видел Скавронски лишь в день появления на острове.
Человек попросил Ойха выйти. Давид вежливо посоветовал ему смотреть на
часы, прежде чем будить людей. Незнакомец повторил свою просьбу,
присовокупив, что это важно лично для него, Давида Ойха. В трубке
послышались гудки. Давид раздраженно бросил трубку на рычаг аппарата и
крепко потер лицо, заставляя себя окончательно проснуться. Он надел
спортивный костюм и выглянул в коридор. Сидящие в холле люди зашевелились, и
кто-то поднялся навстречу Давиду.
- Благодарю вас, господин Ойх, - сказал человек. Был он небольшого
роста, крупноголовый и лысоватый. У него было обрюзгшее лицо человека,
привыкшего приказывать. - Извините за столь ранний визит, но нам
действительно важно узнать, когда и где вы в последний раз видели вашего
приятеля Скавронски.
- Если быть точным, то позавчера, - сказал Давид. - После обеда
Скавронски был у меня в номере. Человек замялся.
- Он не изъявлял желания покинуть остров?
Вот оно что! Выходит, Скавронски валял дурака, а на самом деле
готовился к побегу. Лихо! Ай, да Влах! Давид ощутил нечто вроде зависти и
злорадства, и к ним примешивались разочарование и сожаление. Получалось, что
Влах не настолько доверял ему, Давиду, чтобы открыть свои планы... Да черт с
ними, с обидами! Молодец Влах, что там говорить!
- Вы можете вернуться к себе, господин Ойх, - сказал властный
собеседник. - Прошу извинить нас за беспокойство.
- Может быть, он у себя? - предположил Давид.
- Возможно, - на скулах обрюзгшего лица шевельнулись желваки. - Мы это
проверим. Спокойной ночи, господин Ойх!
Стоя у дверей номера, Давид видел, как ночные гости толпятся у лифта.
Он вернулся в номер, сел на постель и задумался.
Нет, Влах просто молодец! Вот тебе и покорное жвачное, именуемое
интеллигентом! ...
