Александр Щербаков. Кукушонок
страница №2
...нить даты.Два года возился я с Апострофом. Великолепный был конь. Наш, с
небольшой добавкой кабардинской крови. Была мысль повести от него новую
линию. Стоило на него взглянуть, эта мысль сама приходила в голову
всякому, кто понимает в наших делах. А я видел его изо дня в день, и мысль
о новой линии въелась мне в самую печень.
И вдруг его продают. Худой год, там платеж, тут платеж, завод буквально
подсекло, а за Апострофа какие-то персы разом кладут на бочку
умопомрачительную сумму. И наш опекунский совет сдался.
Я на стенку лез. Меня трясло.
Буквально накануне отправки Апострофа до меня добрался поверенный этих
персов и предложил контракт. Если я поеду с Апострофом и стану опекать там
его и только его, мне положат очень даже приличный оклад. Это меня
взорвало. Мало того, что эти халифы, наглотавшись деньги, пускают по
любому поводу золотые пузыри, у них еще хватает наглости нанимать нас в
лакеи. Я отказался. Врачи не рекомендуют мне менять климат, вежливо
объяснил я.
Апострофа увезли, а я наладился в отпуск. В тихую обитель для таких,
как я, отставничков.
Давно я не купался в море. Приехал - и сразу в воду. Всласть навозился
в воде, выбрался на берег, упал в шезлонг, закрыл глаза и вострепетал,
чуя, как прошивают мою некондиционную плоть солнечные лучи. Краем уха
услышал, как кто-то подходит. И раздается:
- Приветик, светик.
Я разлепил веки и узрел веснушчатое вздутое брюхо, обросшее густым
рыжим волосом. Над брюхом высилась жирная грудь в тех же рыжих зарослях.
Только дремучий хам способен выставлять На всеобщее обозрение такую
безобразно раскормленную тушу. Я поднял взгляд выше и увидел огромную
харю, расплывшуюся в приязненной улыбке. Харю, никого мне не напоминавшую.
- Не узнаешь, - огорчилась харя. - Я пыхчу, я на их сторону монету
кулями валю, а они прохлаждаются и не изволят помнить. Эх, ты! Небось я
твое имечко день-ночь шепчу. Не икалось? Вижу - не икалось. Нехорошо. Где
ты сыщешь на свете еще одного такого порядочного человека, как я? Ведь мы
с тобой договорились на честное слово, без никакой бумажки, я тоже мог бы
забыть. Мало что не забыл - ищу товарища по всему свету, себя не жалею, от
дела отрываю. Нахожу, а тот смотрит, глазами лупает - извиняйте, мы с вами
не знакомы. Нехорошо. Ну, припомнил?
- Извините, не припоминаю, - сказал я, хотя припомнил.
Но так не хотелось припоминать!
Покончено с этим, давно покончено. Нечего подсовывать под меня фитили
из прошлого! Прошлого нет.
- А ты припомни. Алюминий, знак вопроса, тире, плюмбум, знак вопроса.
Славная была шкода! Я на этой шкоде до сих пор держусь. И ты держишься.
Ведь ты в доле! Ну!
- Мазепп, - неохотно выговорил я.
- Ну. Только для ближайших друзей, которых у меня не осталось. Только
ты. Только для тебя я по-старому Мазепп.
Он даже всхлипнул.
- Ты как здесь оказался?
- Ха! Ты забыл, что такое Мазепп. Во у меня рука!
У меня перед носом закачался жуткий конопатый кулачище все в той же
рыжей шерсти.
- А в ней "Марс-Эрликон". Когда такая рука и в ней "Марс-Эрликон",
разве есть место, куда Мазепп не войдет в свой полный размер? Гляди!
В кулаке неведомо откуда оказалась бутылка. Кулак напрягся - бутылка
хрустнула.
- Во! Видал?
Старый школярский фокус. Между бутылкой и ладонью закладывается камушек
острым ребром к стеклу.
- Я тоже так умею. У тебя еще бутылка есть?
- Есть. У меня для тебя все есть. Каждая десятая бутылка мира - твоя.
По уговору. Но об этом после.
- Не сори битым стеклом на пляже, не будь свиньей. Подними и отнеси в
мусорный бак.
- Для этого у меня есть мартыхан. Но, чтоб ты знал, как я тебя лю...
Вот! Для друга, для дела Макс-Йозепп сделает все!.. Он трудящий человек,
он не белоручка... Трудящему человеку никакой труд не в обиду... Хоть там,
хоть тут, хоть где...
Пока он, булькая речами, собирал осколки и ходил к мусорному баку, я
мучительно соображал, как мне себя вести и что все это значит. И ничего
толкового не сообразил.
- Порядок! Порядок у Макса-Йозеппа. Всегда был, всегда есть, всегда
будет. Сейчас Макс-Йозепп макнется в это сусло, раз уж выпал ему такой
"дженерал", а потом мы с тобой поедем и я покажу тебе одну штуку. Идет?
- Пошел к черту!
- Непременно пойду. Все мы пойдем. Все мы грешники, и Макс-Йозепп тоже
грешник. Но он желает быть настоящим грешником, чтоб и в пекле его
уважали. Едем, светик, - не пожалеешь. Ты втравил Макса-Йозеппа в эту
историю, без тебя он ее не расхлебает. Помоги. Ты должен. Как между
честными людьми.
- Мазепп, я инвалид. Понимаешь? Инвалид. Кто бы мне помог!
- Знаю. Я все про тебя знаю. Я знаю про тебя больше, чем ты сам. Чтоб
ты не сомневался, я тебе скажу. Дурацкая конюшня, где ты сшиваешься, давно
бы прахом пошла, если бы не деньги Макса-Йозеппа. Я тебя не трогал, я
платил и не возражал. Но приперло, и ты мне понадобился, ты, только ты и
больше никто на свете. И придумал Макс-Йозепп, как весело устроить нашу
встречу - организовал увод лошадки, при которой ты хлопотал. Он думал, ты
поедешь за ней хоть на край света и там мы встретимся. И мне так было бы
удобней, и ты бы развеселился, как я вручил бы тебе лошадку, и все пошло
бы ах как славно. А ты не поехал. И вот я к тебе с повинной. Захочешь -
бери свою четвероногую обратным рейсом. Но прежде выслушай Макса-Йозеппа
там, где ему удобно. Солома, а?
- Слушай, Мазепп! Ты... ты не имел права! Кто тебя просил печься обо
мне! Я тебе не игрушка! Я...
- Пустые твои слова. Макс-Йозепп их не слышит. Всякий человек имеет
право печься о другом. Я не играл с тобой. Ты хотел своих лошадей - ты их
имел. Ты не любишь Макса-Йозеппа - не люби. Но я прошу помощи. Помоги
трудящему человеку и езжай обратно к своим скотам, если скоты тебе милей.
Хотя тут ты идешь против Бога. Богу было скучно со скотами, и он выдумал
людей. Тебя, меня и других. Идти от людей к скотам значит идти против
Бога, это говорит тебе трудящий человек. Он ничего не украл, он все добыл
сам. И если ты не поможешь ему, ты будешь неправ. Думай, а я пошел.
Он купался. Эта рыхлая туша была нелепа и в воде. Он не умел купаться.
Некогда было ему учиться - он рубал свой вольфрам-рений, который Земля
рвала у него из рук. Злясь, брюзжа и кряхтя, выводила ему сумму прописью,
но никогда, никому не пришло в голову сказать Максимилиану Йозеппу
Ван-Кукуку "спасибо" от имени цивилизации, жрущей металлы. А я? И я туда
же?..
Когда он вылез из воды, я сказал ему:
- Мазепп, что тебе надо? Не темни, объясни толком.
- По дороге! - алчно выдохнул он.
- По дороге куда? На "звезду"?
- Ха! На "звезде" Макс-Йозепп справляется сам. Ближе, чем ты думаешь.
Без перегрузок и невесомостей. Пошли!
- Дай штаны-то натянуть.
- Черт с ними, со штанами! Все штаны мира...
Он осекся и махнул рукой.
- Я знал. Ты человек. Бери штаны, на все прочее плюнь. Фирма платит. Не
фырчи - не я, а фирма. Вонючая деньга нищих духом, цена этой братии -
фиг-ноличек, если нет моих рук и твоей головы. Давай!
Я не верил своим ушам. Не было этого, это кто-то другой придумал и
валит теперь на мою голову. Втемяшивает мне чужое прошлое. То, что я не
делал и не говорил.
Десять лет мингер, поверивший в мою идиотскую выдумку, долбал свою
"звезду", пока не добрался до одной из обозначенных мною пазух. Все было
не так, просто, как хочется об этом писать. Комбинациям не было числа, но
в результате на "звезду" доставили оборудование, которое и пазухи эти
точно засекло, и вдвое ускорило прогрызание штольни. Лет пять тому назад
мингер по приборам прошел границу фаз и вырубил первый полукубометр
желанного металла. Расколупал его на маломерные образцы, по всем правилам
упаковал и отправил на анализ.
Само собой, не в Кавендишскую лабораторию. У вольных старателей есть
свои ученые притоны, и трудятся там не менее классные специалисты. В мою
сказочку про "снулый уран" они ни на секунду не поверили. Но отчего ж не
посмотреть, чем набита эта редкостная вольфрамовая капля? Тем более что
проходка штольни с лихвой окупалась тем, что из нее вытаскивали, и сам по
себе истово рвался в дикий металл какой-то кретин-энтузиаст. И пресловутый
"ванкукукиш", смешки смешками, а был растерзан и допрошен самым
доскональнейшим образом. И грянул гром: он оказался практически чистым
ураном-235 во всех отношениях, кроме одного: "ванкукукиш" был
нерадиоактивен.
Моя (моя!) выдумка о "снулом уране" в один миг превратилась из
безграмотного вранья в смелую, блестяще подтвердившуюся научную гипотезу.
Я в это время терся по мелочам и знать не знал, что сделался
авторитетной личностью. Настолько авторитетной, что мне был посвящен
семинар, на котором был заслушан доклад о моем героическом прошлом и
никчемном настоящем. Солидные деловые люди тщательно рассмотрели вопрос,
стоит ли мне дальше жить. Учли, что при моем-то здоровье и утруждаться
особенно не придется. Провели тайное голосование и большинством в один
голос дозволили мне жить дальше. Здрасьте, пожалте, - этакое благородство
проявили, уж не знаю, чем отблагодарить.
Мысленно поздравив меня с таким блестящим успехом, тайная ученая братия
вернулась к своим меркантильным заботам.
"Звезда Ван-Кукук" могла поставлять на Землю уран в неограниченном
количестве хоть сто лет. Но кому и на что нужен "снулый уран"? Уран нужен
бодрствующий, на подхвате. Так не изволят ли господа ученые изобрести
способ растолкать соню и заставить его работать так, как, самоизводясь,
жарко трудится его брат-близнец? И господа ученые взялись за дело.
И вся эта змеиная свадьба, заткнутая мятым пипифаксом алхимическая
колба с кипящими мозгами - вальяжно подрагивала на горбу
одного-единственного человека, моего славного битюга, который ничего об
этом не знал, копошился в металлической щели где-то за орбитой Марса и, по
горло в собственных отходах, рубил аккуратными полукубометрами чудесный
"ванкукукиш". Рубил и свято верил, что стоит собрать двух-трех умных
ребят, тряхануть любую на выбор глыбу и - вот оно, старательское счастье!
Хочешь личные висячие сады - на висячие сады; хошь причал, мощенный
лобанчиками, - на причал; хошь умереть со скуки и назавтра воскреснуть - и
это тебе обеспечат, да еще спросят, в каком виде желательно воскреснуть. В
виде белого лебедя с алмазной короной? - пожалуйста! Кретинизм, чистой
воды кретинизм! Битюжьи грезы!
Гужует битюг свои тонны, гужует, а искушение растет. Сон на сон и еще
на сон - получается на ощупь вроде близкой яви. И притом лучшие годы
вот-вот изойдут - не воротишь.
И срывается с места честной старатель мингер Максимилиан Йозепп
Ван-Кукук, несвычно молотит враздробь золочеными крылышками, подгребает к
матери-планете и бухается мешком в подставленное кресло. Бухается,
ошарашенно башкой вертит, подлокотнички щупает, не золотые ли. И слышит:
был бы ваш уран ураном - и подлокотнички были бы золото-золотом. А так -
извините, скажите спасибо, что не в луже сидите. И до лужи вам, мингер,
совсем недалеко: спит ваш снуленький и просыпаться не собирается. Как ни
бьемся, нам его не разбудить.
И взвыл мингер, и всех - по-старательски, с гибами-перегибами, на все
боки. Дураки вы все и жлобы! А где ж он, мой единственный, мой
взаправдашний компаньон, друг десятипроцентный, который все это наворожил,
над которым вы десять лет хиханьки строили, пока сами перед ним не
облажались? Вы головы? Вы не головы, на таких головах у павианов хвосты
растут. Он голова! Он за всех вас все понял и сообразил, что к чему. Я
ваши дипломы из рамочек повыдеру, все ваши отчеты из сейфов повытряхну, и
вы сами, вы только на то и годитесь, скатаете из них надобный рулончик,
нет, два рулончика, на всю жизнь их хватит мне и милому дружку
десятипроцентному, подать мне сюда рапорт, где он, что он, каково
живет-радуется и так ли вы его опекали, как было вам сказано!
И попер на дружка мингер, сгреб в объятия, облил слезой дружочков
траченый ливер и взмолился; "Расколдуй, что наколдовал!"
Повез он дружка в незнамые горы, дремучие леса, а там стоит избушка на
курьих ножках. Внутри - печки-лазеры одна в другой дырки пекут,
суперпроцессоры хлам на полках переставляют, а на пороге, встречая дорогих
гостей, согнулся в полупоклоне подпольный доктор наук и тутошних
крыс-пауков, муфлонов-куланов заправила, их долботронство Недобертольд
Шварц, а при нем супруга его Элиза.
Побродил друг десятипроцентный по избушке, об то споткнулся, об се
шишку наставил, и говорит он битюгу своему дорогому таковы слова:
"Мазеппушка ты мой любезный! Что б тебе сразу меня кликнуть - вмиг бы мы
это дело с тобой разморочили, а теперь так просто не выйдет: растащили
нашего снуленького по крошечкам-трепетушечкам и каждую крошечку в такую
дрянь закутали, что руки опускаются и шум в башке, как у столетнего
юбиляра наутро после честного пира. Ну, да ничего, не съест нас свинья,
помогу я тебе, и славную бульку мы отчубучим".
Стал друг десятипроцентный посреди пустыни Рассахары и шепнул
повелительным шорохом: "А ну, крысы-пауки, муфлоны-куланы, снести мне
тотчас сюда все крошечки-трепетушечки нашего снуленького и соорудить
двойную тетрадуру так, чтобы нижняя тетрадура в землю целиком ушла
вершиной вниз, а верхняя в небеса возвысилась. Вот я вам на обороте
кабацкого счета эскизец прикинул, так чтобы у меня все было в точности по
нему!".
Перепугались крысы-пауки, муфлоны-куланы так, что потрудились на славу,
всего снуленького, что был растрясен, в одно место собрали и веленые
тетрадуры соорудили. И сами изумились тому, что вышло, поскольку наружная
тетрадура получилась в натуре размером с пирамиду Хеопса. И в соображении,
что у них другая такая хеопсина в землю уходит и не видна, заробели
маленько, посчитав, сколько ж это преславный битюг там, на "звезде", в
одиночку копытом нарыл.
"А теперь, - молвил друг десятипроцентный, - отойдите все в стороны и
станьте в кружок при тетрадурах. И ждите, поскольку мне надо свою
волшебную палку зарядить. Довольно и глянуть на меня, чтобы понять: дело
это не простое и нуждается в глубокой задумчивости".
И впрямь. Вид у него ветхонький, до того стертый, что перед зеркалом
поставить страшно: как бы он целиком на отражение свое не ушел. Отошли в
сторонку крысы-пауки, муфлоны-куланы, расселись в кружок и стали ждать.
А десятипроцентный разделся донага, сел в позу лотоса перед хеопсиной и
начал сосредоточиваться.
Три дня и три ночи сосредоточивался он, а на рассвете четвертого гикнул
громким голосом и встал. И увидела почтенная публика, что он в полном
порядке, а палка его волшебная багровым огнем пышет и сама в дело
просится. Шагнул десятипроцентный и торкнул палкой тетрадуру. И тут же
проснулся снулый уран и мигом сделался из него уран натуральный, ни в чем
не сверхъестественный.
А поскольку при этом вышло, что его критическая масса в миллион раз
превышена, тут кы-ык жвахнуло!
И сделалась от того жваха в земле такая дыра, что стекло туда без
остатка море Средиземное, а потом и Карибское.
А в небе, напротив, сделалась такая дыра, что солнцу в тот день
восходить стало не на что. И только если очень приглядеться, маячили в
бездне той дыры две ма-аленькие звездочки. И вовсе то были не звездочки, а
то сам мингер Ван-Кукук и дружок его десятипроцентный в парообразном
состоянии уносились в сторону своей "звезды", при том барахтаясь и весело
беседуя.
- Что, Мазепп? - вопрошал десятипроцентный. - Разве я не здорово тебе
помог? Разве не славную бульку мы отчубучили?
- Да уж! - отвечал трудящий грешник Ван-Кукук. - И помог ты мне так,
что вовек больше помощь не надобна, и бульку мы отчубучили наиславнейшую!
А им всем - фиг-нолик, самая размало-микро-нано-пико-миникулка от того
компота "Калимантана сэлед", что, помнишь, мы когда-то на двоих вылакали.
Не журись, у меня там еще банка завалялась. И мы ее ради такого события
вскроем.
А третья дыра от того жваха, простым глазом не видимая, но самая
пекучая, сделалась в человеческом установлении, именуемом
"транснациональной системой промышленно-финансового кредита". И за вольное
обращение с этим установлением тени Мазеппа Ван-Кукука и дружка его
десятипроцентного приговорены к вечному ежедневному колесованию,
истоптанию и анафеме. Составить методичку для такой казни и изобрести
оборудование поручено их протодолботронству Недобертольду. За это ему
обещано повышение в звании.
При этом известии наши тени только ухмыльнулись. Мы-то знаем: до
скончания века будет изобретать Недобертоша, да так ни фига и не
изобретет.
"Здорово задумано!" - поддакивает битюг, а сам с консультантской подачи
готовит этой сказке совсем другой конец. Крысам-паукам, муфлонам-куланам
приказано: на рассвете четвертого дня, как встанет, как гикнет друг
десятипроцентный, всей кучей навалиться, палки волшебной лишить и
обеспечить почетные похороны. Палку же ему, битюгу, к ногам положить, а
тетрадуры обратно разобрать на мелкие кубики. С тем чтобы ему, битюгу,
кубики самому волшебной палкой торкать и торговать горяченькими, пока не
погаснет живое лукавство в очах битюговых.
Через малую печаль по дружку такой конец сулит битюгу великие радости.
Во-первых, не будет никаких жвахов и все обойдется тихо, как мыслилось и
делалось с самого начала. Во-вторых, система кредита, которая из-за
промедления в делах (копуша Недобертольд!) несколько передоена, перестанет
досаждать битюгу и получит свой процент. В-третьих, солидная торговля
поспособствует осуществлению битюжьих грез об островах и гуриях. Все это
слишком заманчиво для того, чтобы очень церемониться с дружком.
А ведь кубиками не только торговать можно, - только сейчас пришло мне в
голову.
Полсотни лет державы, кряхтя, разоружались, друг дружку договорами
путали и системами контроля. И полсотни лет сеть на сеть кидали, чтобы
никто и нигде ни-ни сквозь те сети до этих кубиков не дотянулся и не встал
над безоружными континентами в дамках на большой диагонали.
А дорогой мой битюг к этой позиции поближе других будет.
Ну, не он, так Недобертоша. Ну, не их долботронство, так кто-нибудь из
крыс-пауков, куланов-муфлонов, что вокруг колготятся и в данный момент об
этом вполне искренне и не помышляют. Раз такая возможность появится, не
может быть, чтобы кто-нибудь за ней не потянулся.
Так что дружку десятипроцентному есть над чем подумать, прежде чем
браться по избушке похаживать.
И знает дружок, чего от него ждут и в каких обстоятельствах он приходит
к инсайту. Даже само слово это знает. Сидя на конном заводе, книжечки
почитывал и прочитанное примерял не только к животным, но и к людям. А
после его неосторожных воспоминаний вслух - относительно обстоятельств в
курсе и битюговы консультанта.
Так что десятипроцентному надо быть готовым не к самому веселому
времяпрепровождению здесь в ожидании своих процентов. Давить будут.
Непременно будут.
Вероятно, сам битюг при этом деле будет как бы в стороне.
Похоже, я крупно влип.
А не рано ли вы труса празднуете, рыцарь, едва за круглый стол
севши-то?
И кто ж это нам в теплое гнездышко такое яичко-то подбросил, а?
С1 - 17:
Мазепка судорожно бдит,
Клыками впившийся в кредит.
Он без кредита был старатель,
А при кредите стал бандит.
(По ОИП процессор приравнял эти стихи к стихам ХИ-ИП, жившего 103 лет
тому назад, в современной полиреверберативной интерпретации, см.также
"Варьирование некорректное". Однако полуторачасовой поиск
варианта-прототипа оказался нерезультативен, что делает весьма
сомнительным тезис о непринадлежности данных стихов данному автору.)
А1:
- Не пора ли карты на стол? - говорю.
- Не то чтобы рано, - отвечает, - а ни к чему. Сам дорого бы дал, чтобы
кое-чего не знать, и мое твердое желание - тебя от этого оберечь. Так,
Наука?
Недобертольд сделал вид, что отсутствует духом.
- Есть такая фирма - УРМАКО. Добротная фирма, все, как надо, без фуфла.
Скажем, ты ее вице-президент. Ездишь, смотришь, говоришь с нужными людьми.
Транспорт и обслуга у тебя по категории "экстра". Как у меня. Имеешь
коробочку, "Кадуцей" называется. Включаешь последовательно с телефоном, и
полный порядок. Мечта. А, Наука?
Фон-Муфлон кивнул:
- Очень удобно.
- Вот. Он соврать не даст. И на первый раз ты катишь в Гуманистан.
Ведома тебе такая дыра?
- По карте.
- А теперь увидишь в натуре. Нищета - одни кальсоны на троих, и те
продаются. Однако имеют Центр ядерных исследований. Есть там у нас свой
человек. Ознакомишься с ходом работы. Вот Наука введет тебя предварительно
в курс. Вернешься - обмозгуем, стоит ли продолжать. Ясно?
- Неясно, - говорю. - Есть вопросы.
- Поверь Мазеппу, светик, три четверти из них лишние. На прочие
ответится. Главное, Мазепп тебе рад. И Наука тоже рад. Ты нам очень
поможешь.
На лице Недобертольда выразилась такая, с позволения сказать, радость,
что я был бы не я, если б не сказал:
- Солома.
А почему бы и нет?
Я не наивничек, не разумеющий, куда прет. Я зверюга, которую крепко
подшибло в драке. Решил, что шансов нет, отполз в сторонку, сгоряча
показалось, что так надо, что со мной покончено. Унижает поражение, но еще
больше унижает упрямство после нокаута.
Отполз - и понял: ринг освещен, зал во тьме, а на границе света и мрака
подшибленного ждет тоска. Ох и тоска!
И вдруг - шанс! Комбинация грошовая, ставки не мои, но - шанс! Омерзела
ведь тоска, так омерзела, что краше кинуться под колеса да ляпнуть по
наваливающемуся бамперу уцелевшей лапой.
Театральщина все это. Философия после дела. В тот момент я так не
думал. Я учуял, что меня спускают на доктора, что доктора трясет от одного
моего вида. Взыграла гордыня, и я попер на доктора.
Писать полезно.
Пока в памяти держал, не понимал. А написал - и вижу: тут-то я и дал
маху. Не в том, что попер, дурак, на умного, какой там Недобертоша умник!
А в том, что поступил, как хотелось битюгу. Ведь он как раз и имел в виду
одним моим видом и причастностью подхлестнуть Недобертольда, и я ему это
дозволил. А раз дозволил, значит, выполнил битюжью волю. А раз выполнил,
значит, по битюжьему разумению, он надо мной верх одержал в личной
встрече. А когда битюг решает, что одержал верх над человеком, жди беды.
Он, битюг, в руках у конюха-громилы не побывал, а я к нему с ухватками
ласкового. Бить надо было. С ходу бить, не откладывая, не раздумывая. А я
попустил.
При следующей личной встрече битюг попрет на меня, будучи уверен, что я
отступлю. И если я не отступлю, он будет наседать, наседать, пока не
выйдет драка насмерть.
И если повезет и верх будет мой, он будет подыхать, удивленный. Как же
так? Ведь я же слабее, ведь я же тогда покорность изъявлял! Стало быть, и
теперь должен. И вдруг такое!
Не-ет, так не годится, так не по-нашему, не по-битюжьи. С тем и помрет.
А если не повезет и верх будет его, я буду подыхать в полном сознании,
что получил по заслугам.
Такое вот лирическое средисловие.
Мы отлично съездили в Гуманистан. Мы - это я, клерк-магистр-бухгалтер и
Анхель-хранитель. Тот еще хранитель! Ступи я чуть вбок, от меня осталось
бы мокрое место. Я, как глянул на него, мигом это понял. Озлился на себя
дико, но куда денешься? Чую - не то, а что не то, еще и сам не знаю.
Выждать надо, сообразить, оглядеться.
Сцепил я зубы и вбок не ступал. Так что Анхель держался скромно, зыркал
себе по сторонам и не выставлялся.
Наш подрядчик чем-то там в Центре руководил, какой-то лаблаторией.
Установка, которую сооружали в Центре, предназначалась вовсе не для нас,
но подрядчик брался "нечаянно" заложить в нее наш образец, когда она будет
готова. В случае успеха установочку должно было порядком подрастресть, и
подрядчик заодно вел расчет, как свести ущерб к минимуму и сунуть концы в
воду.
Сроки расчетной части подрядчик соблюдал и выдал нам технические
требования на образец; несколько зерен снулого урана следовало в
определенном порядке запечь в металлическую матрицу. Глянул я на чертежик
- чуть язык не прикусил. Уж очень он напоминал вид строения "звезды
Ван-Кукук" на той достопамятной бумажонке, что я когда-то накарякал
Мазеппу - ведь сберег ее любезный мой битюг и мне предъявил!
А вот с установкой дело не ладилось. Не хватало какой-то требухи,
которая выпускается только в Сарабандии и только под строгим
правительственным контролем. Подрядчик намекнул, что неплохо бы нам
встрять и помочь. К такому обороту меня подготовили, и я ответил
неопределенно.
Мы обосновались в приморском городке. Весь этот Гуманистан - бесплодное
плато, которое обращается к морю двухсотметровым уступом, кое-где
расчлененным узкими извилистыми долинами, и городок был втиснут в одну из
этих щелей.
Контроль за иностранцами в Гуманистане жесткий, особенно не погусаришь.
Подрядчика давно засекли бы, если бы здешними глазами и ушами не ведал его
родной брат, большой любитель запчастей к автомобилям по льготной цене.
Вот его томлениям мы пошли навстречу и были вознаграждены разрешением
побывать на диком пляже километрах в тридцати от города. Там нас ждал
сеанс подводной охоты с аквалангами, а в кустах под обрывом сержант, лично
ответственный за слежку за нами, собственноручно запек барашка.
Брат "Недреманное око", тыча в морскую даль смуглым пальцем, обратился
ко мне с длинной речью, которую перевел брат-подрядчик.
- Он говорит, триста лет назад тут, недалеко от берега, утонул
голландский корабль. На нем везли с Явы серебро. Он и сейчас там, на дне.
Сегодня штиль, вода прозрачная, его видно. Если хотите, можно посмотреть.
- А глубоко там?
- Метров шестьдесят. Но видно хорошо.
- Серебро, поди-ка, подняли до последнего гроша?
- Нет. Это национальный мемориал. За-по-ведник. Можно только смотреть
уважаемым гостям.
Меня удивило такое почтение к древнему разбитому корыту.
- Несколько моряков с того корабля спаслись. Одна шлюпка. Они здесь
высадились. Они не могли уехать и остались здесь. Один стал визирем у
нашего короля. А когда король умер и визирь умер, королевы взяли себе еще
одного в мужья и короли. Эти моряки делали большую пользу. Их потомки
самые уважаемые роды в стране. Мы из такого рода.
Брат "Недреманное око" не умолкал, и брат-подрядчик продолжил:
- Один был лекарь. Трахома, оспа. Он делал прививки от коровы.
Построили мельницу. От ветра. Тот, который лекарь, нашел траву сеять
вместе с пшеницей, чтобы зерно было крепкое и богатое.
- А потом пришли англичане, - от многознания посочувствовал я.
- Сюда не пришли. Они были там. Где город. Им был нужен город и порт, и
чтобы не было пиратов. Мы не пираты, и они сюда не ходили.
- И про серебро не дознались?
- Сыновья клялись отцам, что никому не расскажут.
- И вы клялись?
- Нет. Теперь не клянутся.
- Почему? В одну чудную лунную ночь кто-нибудь нагрянет и мигом высосет
со дна весь клад.
Братья захохотали. Брат "Недреманное око" развеселился настолько, что
кое-как произнес по-нашему:
- Нет, нет. Локатор. И батарея ракет. Бджум-бджум-бджум - и все. Не
промахивают себя. Японские.
- А нас они не "бджум-бджум-бджум"?
- Нас - нет. Они знают. Я предупредил.
Я задрал голову и повел взглядом по верхнему краю археозойского отруба
умершей каменной плиты. Только что я чувствовал себя здесь, как
первочеловек на нехоженом поле былого побоища богов, ан, оказывается,
где-то в этих глыбах задолго вперед меня прижилось впотай родимое кусучее
семя!
- Не смотри, - отсоветовал "Недреманное око". - Хорошо спрятано. Они
сейчас твой коронка на зуб видно. А ты - ничего. Только это - тс-с-с, -
приложил он палец к губам. - Никому. Как между деловой партнер. Да?
Этот смуглявый бес гордился! Гордился гнилыми досками в тине морской,
родовыми заслугами и даже японским самострелом, прилаженным среди камней.
Гордился, шкура продажная! И братец его ученый, готовый за гроши чуть ли
не на воздух поднять гигантскую махину, с таким трудом сооруженную на
задворках географии, - он тоже гордился!
Впрямь забурел я на конном заводе - оторопь берет при виде
разносторонности своих собратий.
И вот им, таким, с битюжьего соизволения в лапы мой снуленький? Да им
пистоны к детскому пугачу продавать нельзя: вмиг соорудят бомбарду, чтобы
после трупы обирать!
На резиновой лодке мы добрались до места, где, по уверениям
"Недреманного ока", лежал на дне затонувший корабль. В воду сунули
обзорную камеру, но я ничего не мог разглядеть сквозь такую толщу. Нырять
на глубину - для меня безумие. Анхель-хранитель тоже не изъявил желания
лезть в пучину. Братья-разбойнички полопотали, и "Недреманное око" ткнул
пальцем в сторону моториста. Тот белозубо улыбнулся, напялил сбрую и пал
за борт. Минут через пять он вынырнул, подняв над головой сжатый кулак.
Братья подхватили его, помогли перевалиться в лодку и снять снаряжение.
Некоторое время парень сидел, бессмысленно таращась и слизывая языком
кровавые потеки из носу. Потом шумно вздохнул, опять заулыбался и подал
мне на разжатой ладони серый ноздреватый камушек. Брат-подрядчик
перехватил камушек, поскреб ногтем, сполоснул за бортом и вручил мне
серебряную монету.
- Вот. Видите? Все правда.
Я вынул из бумажника десятку и протянул парню. Тот сжался и робко
глянул на брата-око. "Око" благосклонно кивнул, и моторист, просияв, сунул
бумажку под ветошь, на которой сидел.
- Не положено, - укоризненно сказал "око". - Иностранная валюта. Очень
щедро. Сейчас разрешаю. Больше никому не давать. Тюрьма.
- Как сувенир, - сказал я.
- Сувенир! - захохотал "око". - Сувенир! Полгода заработок. Сувенир!
Пока шли приготовления к пиру, я сидел на камне, опустив ноги в воду.
Вечерело. Бледное небо, густая синева моря, багрово-бурые библейские
утесы.
Анхель помалкивал шагах в десяти сзади, а во мне поднималось что-то
неизъяснимое. Словно вот сейчас я встану и начну прорицать, сам не понимая
рвущихся наружу звуков, корчась и захлебываясь от невозможности исполнить
волю, наказующую мне. И вдруг нечаянно произнесу странное слово - и небо
разверзнется, хлынет палящий бесцветный свет, утесы распадутся, а море
встанет стеной. Меня сшибет, заткнет дыхание, но я еще успею догадаться,
что это гром.
Я разом видел и этот крах, и безмятежность, и влачащуюся во мраке
"звезду", и мой рисунок ее потрохов, и Апострофа на круге, и Мазеппа за
полированным столом, и тысячу других предметов и событий. Словно у меня
было не одно зрение, а семь, словно я мог заодно существовать в семи
мирах, в одних буйствуя, в других подвергаясь буйству, в третьих
растворяясь в упоительном немыслим.
Вдруг наложились друг на друга мой эскизик прежних лет и чертеж
брата-подрядчика, и...
Чепуха жуткая. Жуткая чепуха.
Ересь.
Недобертоше сказать - его перекосит. Не скажу. Пусть трудится спокойно.
И долго.
А сказать-то хочется.
Серебряную монетку прячу подальше.
Глянешь на нее - оживает в душе отзвук. Все бы разнес, заорал бы... И
скоренько топишь взгляд в здешнем сытом барахле, чтоб завязло, заглохло,
тихой ряской затянулось.
Будто я и впрямь игрушка в чьих-то звонких пальчиках.
Выложил я подрядчиковы бумаженции Недобертольду на стол, пошуршал он
ими - отшвырнул.
- Шарлатанство, - говорит. - Я так и думал. Направление надо закрывать.
Выражаясь вашим языком, завязывать.
Я и глазом не моргнул, хотя это не мой язык - битюжий.
- Это все шарлатанство, - говорю. - Меня, во всяком случае, учили, что
процесс радиоактивного распада нашему воздействию не поддается.
- Я не собираюсь воздействовать - я собираюсь инициировать. Это совсем
другое дело.
- Много на себя берете, доктор.
- Ваши мнения по каким бы то ни было поводам меня совершенно не
интересуют.
- Отчего же так, доктор? - говорю. - На вашем месте я помнил бы, кто
именно открыл снулый уран.
- Вы его не открыли. Вы его хапнули. Открытие есть результат труда. А
вам просто повезло.
- Важен результат.
- У меня нет ни времени, ни желания беседовать с вами на эти темы.
- А у меня есть. Предпочитаю полную ясность в отношениях, уж такая у
меня выучка.
- Люди клали жизнь на труды, чтобы выбрать из абракадабры буковки на
одно-единственное осмысленное слово. Одно-единственное! И вдруг является
обезьяна, машет хвостом, и складывается целая фраза. Это бессмысленное
оскорбление моего способа жизни. Единственного способа, который нам дан и
гарантирует доброкачественный результат.
- Какого способа?
- Трудиться и еще раз трудиться, чтобы получить ответ от природы.
- Ах, вот оно что! Но меня же можно наложить на милый вам процесс
познания вполне удовлетворительным образом. Просто в моей голове нечаянно
скрестились линии действия многих, на ваш взгляд, достойнейших людей. Они
трудились не зря, а я как личность здесь ни при чем, я лишь случайная
точка.
- Так и ведите себя соответственно.
- Я и вел. Я не просил, чтобы меня вытаскивали с конного завода. Ну же,
доктор! Вы же поклонник логики. Рассуждайте. Будьте последовательны.
- К сожалению, есть вещи сильнее логики. Я вынужден это признать. Меня
тошнит от этого признания. Но раз уж я признал, с какой стати мне
сдерживаться при виде вас?
- Зависть, доктор?
- Нет. Омерзение.
- Зря. Ведь я жестоко заплатил за свое открытие. Не меньшую цену, чем
ваши трудяги. Я всеми надеждами, всеми планами, всем здоровьем заплатил.
Разве не так?
- Не так. Что бы вы ни сделали, что бы ни сказали, все это будет не
так. По определению.
- Эмоции.
- Да. Уж извините, весь мой разум уходит на другое.
- На задачку, которую подкинули нам "братья по разуму"?
- Вот-вот, начинается! О чем я могу говорить с человеком, набитым
трухой сказочек для черни?
- Раз уж мы с вами оказались в одной лодке, не лучше ли выработать
статус терпимости?
- Это верно. Мое требование одно: не путайтесь в мои дела.
- Неосуществимо. Ведь меня посадили в лодку именно для того, чтобы я в
них путался. Разве не так?
- Что за чушь! Ну и самомненьице у вас! Да вы не способны на это хотя
бы по недостатку знаний.
- Я кончил известную вам академию, а там неплохо учили, если я сумел
сделать то, что сделал. Вам так не кажется?
- Хватит. У меня такое чувство, что меня облепили щупальцами и тянут в
пасть. Не хочу продолжать этот разговор. С вас достаточно?
- Будь по-вашему.
Сложная затеяна игра. И еще не все линии задействованы.
В:
А действуют-то по традиции. Недалеко ушли. Жмут с трех сторон.
Мы обедаем с мадам Элизой. Наедине. Кстати, вряд ли она супруга
Недобертольда, это, похоже, мой вымысел. Такое существо ничьей супругой
быть не может. Но так смешнее, а юмора мне резко недостает.
Первое блюдо она ест спокойно, а перед вторым у нее загорается в глазах
огонек, два-три судорожных вздоха, и она начинает говорить. Говорит все
быстрее, все нервозней. Рассказывает. Что попало и как попало.
Самонакручивается.
К концу рассказа обычно вскакивает, бегает, жестикулирует. Иногда,
словно запнувшись, всматривается, глаза горят, пальцы так и ходят, так и
вопьются сейчас мне в горло!
Внезапно нормальным голосом прощается и почти убегает.
По-моему, что-то подобное как-то по-медицински называется, но как
именно, я забыл.
Если это актерство, то очень изощренное. Полный аналог цветного
сна-кошмара. Россказни долго бродят в голове, не давая ни о чем думать. За
следующим обедом все начинается сначала.
Преодолимо. Есть средство. Но если я покажу, что не берет, будет сделан
следующий шаг.
Сделал вид, что берет настолько, что пытаюсь уклониться, и не пошел
обедать. День не обедал, два, а вечером третьего мне организовали...
Писать об этом не буду. Не могу.
Стал снова ходить на обеды.
Разыгрывая сбитого с толку, приходится время от времени чередовать
обеды и эту гадость.
Третий пресс работает независимо. Врач. Я вынужден постоянно бывать у
врача. Компетентен, заботлив. И очень точно и к месту кидает словечки про
то, как именно и с чем именно у меня плохо обстоит дело. Образно.
Терплю. Жду своего часа. Маневрирую, как могу. Выказываю, что задерган.
Это нетрудно. Если выкажу нечувствительность, будет намного хуже.
А потом появляется битюг - само братство, простота, откровенная просьба
о помощи, посулы. Если я ему пожалуюсь, отменят. И применят другое.
Наверняка худшее.
Вот оно как провоцируют инсайт в избушках-то!
А спасаюсь тем, что записываю рассказы мадам Элизы. Напал на это
случайно. Как запишу, так порция юмора и все вон из головы. Пока помогает.
В:
История рода мадам Элизы фон Муфлон моими словами по ее рассказу
У русского царя Петра Великого был старший брат Вильгельм
Вильгельмович, которому по праву принадлежала русская корона. Вильгельм
Вильгельмович основал новую русскую столицу, назвал ее своим именем и
задумал жениться на испанской инфанте, чтобы объединить владения Испании и
России.
Но пока он ездил в Испанию, младший брат Петр Алексисич произвел
переворот, взял столицу и переименовал в Петербург. А инфанта буквально
накануне свадьбы умерла.
Огорченный Вильгельм Вильгельмович надел траур и поехал назад в Россию.
На чешской границе его дожидались верные полки, и между братьями
разгорелась война. В решающем бою брат Вильгельм потерпел поражение и
решился бежать через Сибирь в Америку. И на берегу Тихого океана открыл
знаменитую Магнитную гору, о которой писано еще у Плиния Старшего.
Вильгельм Вильгельмович, прекрасно образованный человек, понял, что
перед ним богатейшие залежи железной руды, построил у подножия горы
сталелитейный завод и основал город Магнитогорск. Окрестное славянское
население признало его повелителем, и он принял титул Великого князя
Магнитогорского. Под этим титулом правили новым процветающим княжеством и
его потомки. Внук Вильгельма Вильгельмовича помирился с внуком Петра
Великого царем Теодором Джоновичем, Магнитогорское княжество стало частью
России, а княжеская семья переехала на жительство в столицу Грузии
Кисловодск, где прапрапрадед мадам Элизы женился на грузинской царевне
Элеоноре.
Когда власть в России захватили большевики, семья спаслась просто чудом
и перебралась в Париж. Но прадед мадам Элизы не выносил столичного шума,
он искал тишины и перевез семью в маленький французский городок Жемон
возле бельгийской границы, где открыл первоклассный канцелярский магазин.
Вскоре началась вторая мировая война. Гитлер захватил Жемон, и в огне
жестоких боев бесследно исчезли владетельные грамоты великокняжеской
семьи. Возможно, они когда-нибудь отыщутся. Мадам Элизе уже намекали,
сколько это стоит, но, во-первых, у нее сейчас нет таких денег, а
во-вторых, семейная гордость не позволяет ей унижаться до купли-продажи
ценностей, которые и так ей принадлежат.
Но настанет день, и все убедятся, что мадам Элиза по праву сохраняет за
собой титулы грузинской царевны и Великой княжны Магнитогорской. Ей лично
эти титулы не нужны, она давно отказалась бы от них. Но они принадлежат
роду, в том числе ее будущим детям и внукам, и она не может и не должна
решать за них столь важный вопрос.
В:
На нас работают в восьми респектабельных научных центрах. Кое-где -
официально, от имени УРМАКО, по расчетной части. Кое-где - нет.
УРМАКО имеет кредиты от консорциума шести банковских групп и, кроме
того, от трех правительственных организаций в Африке, Азии и Южной
Америке, которые, по-моему, не подозревают о существовании своих
компаньонов.
УРМАКО не одна. Думаю, битюг имеет еще две-три благопристойные личины,
но к этим документам я не имею доступа.
Получаю копии всех ученых отчетов. Те, что потолще, не читаю.
Многословие - верный знак заблуждения. Те, что потоньше, стараюсь
смотреть. И ничего не понимаю.
Начинаю читать каждый раз со страхом - а вдруг нащупали. До сих пор не
нащупали, но это не может длиться вечно.
А случая все нет.
Устал я. Недобертольд...
А3:
- Думаешь, я хотел? Зуб дам, что не хотел. Зуб дам, что не лез, не
шнырял, не подсиживал. И мокрых дел не обстраивал. А так выходило: чуть
где затрет, так, кроме Мазеппа, некому.
Думаешь, я "звезду" открыл? Не я. Бросовый мужичонка нашарил и сам ко
мне подвалился: "Мне не сдюжить, а ты вон какой!" Взялись на паях, он год
повкалывал, а потом взмолился: "Мочи нет. Ни полная мне не надо, ни
четверть пая. Гони тридцать кусков... Черт с тобой, хоть двадцать, лишь бы
враз - и владей на здоровье, а я линяю".
А где мне двадцать кусков взять?
Я в "Семью" полез, как в петлю. Думаю, гореть - так с песней. Взял
пятьдесят кусков, добыча пополам. Тому мужичонке двадцать сунул, на
остальные "Марс-Эрликон" справил - рубаю. Половина с ходу не моя,
половиной за долг рассчитываюсь, сухари грызу. Тут тебя и нанесло.
Под твою ворожбу передоговорился с "Семьей". Остаток долга скащиваем,
они вкладывают миллион, платят за регистрацию - я долбаю. И ежели пойдет,
тридцать моих, семьдесят ихних. Вся троица приезжала, "звезду" общупали,
как невесту. Регистрация на мое имя, сам закон знаешь. Платишь - и сиди.
Чуть стронулся с места, два года прошло - и прощай права. Я сижу. Долбаю.
Добрался - выдал первые кубы. И все точь-в-точь, как ты обещал. И
приезжает ко мне средний. Младший, говорит, спился, две дочки у него,
зятья - хапуги, дело загубят. Старшего саркома ест. Лечится, лечится, а
мысли уже не те. У меня, говорит, сын, так он картинки рисует, заходится.
Только разговор, что "Семья", говорит, а по сути я один, в деле сотня
миллионов крутится, и кругом одни рвачи, никому не верю. Так нельзя.
Протяну, говорит, ну, три года, ну, пять и начну молотить направо-налево.
И делу конец. А такое дело! Два десятка точек в разработке, транспорт
налажен, от клиентов отбою нет, и все тихо. Это же никакому расхудожнику
так аккуратно не нарисовать! Случись со мной что, говорит, так помру не с
того, а с тоски, что такой красе конец.
А ты, говорит? У тебя авторитет, ты такую махину своротил и не
свихнулся. Тебе верю. Иди, говорит, в "Семью". Пока - самым младшим. Все
точки отдаю под твой надзор. Твое дело - производство, мое - рынок. А там
посмотрим. Как сдюжишь.
Ну, договорились. Вместо меня подставку сделали, но закон есть закон.
Каждые полтора года дергаю на "звезду" и там на глазах у всех инспекторов
собственноручно кубы режу, как резал. И пока я жив, все права за мной.
Одного они не знают в Верховном комиссариате - они думают, я вольфрам
режу. И считают "звезду" по второй категории. Не дай бог дознаются, что
там уран - переведут в первую, и катись, Мазепп, колбаской! Сунут мне
отступные, объявят международный консорциум.
- Но ведь снулый уран-то, Мазепп! Снулый!
- Чудак, в том-то и сила! Конец света не завтра, вперед глядеть надо,
мозгами раскидывать. Пока Наука возится, я склады битком набью, а что на
складах, то уже наше. Только больше я тебе ни слова не скажу. Ни к чему.
- Так вдвоем со средним, значит, и мозгуете?
- Помер он. Инсульт. Я один. Вся "Семья" - это я. У него хоть я был, а
у меня - никого.
- Даже меня?
- Ты-то есть, - протянул он. - Ты-то есть. Денег нету. Горим. Все
выжато. Если к первому концентрат с пятнадцатой не подоспеет, чем проценты
платить буду, не знаю. Так-то вот. И объясни мне хоть ты, как же это
выходит: высший закон исполняю, все от себя отдаю, а меня со всех сторон
гвоздит и гвоздит, будто я против течения пру. А? В чем фокус?
Этому ни я коней не учил, ни кони меня не учили.
А3:
"Ферст мэн".
Мазепп решился. Мы поплелись на поклон к "ферст мэну".
Сцена представляет собой квадрат с диагональю в тридцать пять
километров. Никаких промышленных и сельскохозяйственных предприятий -
псевдодевственная лесостепь с веселенькой живностью. В центре квадрата -
добротный плантаторский дом со службами посреди псевдозапущенного парка.
Народу-у - тьма, но опытные оберкрайсландшафтмейстеры обеспечили иллюзию
полного безлюдья. Запашок человеконенавистничества под этим природолюбием
простой душе и не помстится.
- Мазепп! Остановись, глянь и подумай! Он же тебя съест в один хлоп
челюстьми! - что-то в этом роде я лепетал, пока мы шли по молча указанной
нам тропинке.
- Слезь с души. Сам знаешь - выхода нет. Ели меня, ели, да не съели. А
съедят - пусть лучше он съест, а всем прочим - фиг-нолик.
Робел битюг, но бодрился. Усиленно. За нас двоих.
Ну, идем.
Историки грезят о протоколах таких бесед, но что-то их нет, протоколов.
Так что предлагается уникальный товарец.
Ей-богу, если б я не знал, кто перед нами, прошел бы мимо этого типа,
как мимо смятой банки из-под пива.
Злюсь. Преувеличиваю. Мужик как мужик.
Считается, что у таких людей время дорого и аудиенции дольше десяти
минут не длятся. Чушь. Ему явно нечего было делать, он был нам рад, как
сопляк трехлетний калейдоскопчику, вертел на все боки и смотрел на свет.
Три с лишним часа.
Легенда об открытии "снулого урана" нашла благодарного слушателя. В
отличие от повести о финансовых тяготах, под которую ему зевалось от
скуки.
Сам он говорил очень просто и откровенно. Сначала я инстинктивно искал
за этим подвох, но потом меня осенило: а с какой стати ему строить нам
подвохи? Мы же у него - как божьи коровки на пальце: бежим, бежим, чешем
лапочками, а пальцевладельцу - милая забава.
- Завидую вам, - сказал он Мазеппу. - Чем бы ни кончилась партия,
начато и поведено красиво. Это достойно войти в хрестоматии, независимо от
того, каков эндшпиль. Но с эндшпилем вы пришли ко мне, я вас правильно
понимаю?
Мазепп кивнул.
- А мне, представьте себе, претит садиться и доигрывать за вас. Вел-вел
виртуоз, и вдруг является каток. Хрусь! - ни позиции, ни доски, король в
лепешку, но разве это мат? Срам! Я на это не согласен. И при том, что я
каток, я же уязвим, как медуза. Сколько народу только и ждет, чтобы я на
чем-нибудь этаком споткнулся! Уличить меня в связях с вашей братией - все
наши комитеты, подкомитеты и комиссии спят и видят. А ведь есть еще две
трети мира: русские, китайцы, Индия, Африка. Что скажут они? Что я
проклятый капиталист и, как все это дрянное семя, липну к мелким подлогам
и обманам? Ведь все ваше дельце - это мелкий подлог и обман в космическом
лабазе, не так ли?
- Так, - согласился Мазепп.
- Приятно слышать. А то публика, вроде вас, даже в личном пользовании
увертывается от называния вещей своими именами. И вы хотите, чтобы я на
глазах у всего мира попался на такой дешевке? Фу, дорогие мои, фу! Не
пойдет! Родничок тут поблизости, пить не хотите? Посидим на бережку.
Попили, присели.
- И все же мне хочется вам помочь. Но как? Притом, чтобы не испортить
партию и не замараться? Ваши предложения?
Мазепп изложил предложения.
- Не годится, - покачал головой "ферст мэн". - Это построено на
неверном представлении обо мне. Вам втолкомячено, что я могу купить добро.
Бред! Это не дано никому. Я работаю на перепадах зла: от большего к
меньшему или наоборот. И, поверьте, от этого не в восторге. Хотя и в
выгоде.
- Так ехали бы к русским. Или к китайцам, - брякнул битюг.
"Ферст мэн" рассмеялся.
- Родись я там, я был бы наверное, неплохим коммунистом. Ведь я стою на
том, что аккуратно выполняю правила игры. Но менять правила на ходу - это
плохая игра. Это не для меня.
- Не понимаю, что же для вас хорошая игра? - ввязался я.
- Это уже вопросы! - живо сказал "ферст мэн". - А мы не договаривались
на интервью. Но вам, так и быть, отвечу. Я стригу алчных и ленивых
дураков. Вообразить невозможно, сколько на свете таких дураков и как они
разнообразны. Я их стригу, а потом коллекционирую.
- Значит, по-вашему, я проиграл этим самым дуракам, - гнул свое Мазепп.
- Нет. Этого я не сказал. Но чтобы выиграть, вам нужен резкий поворот
мысли. Непостижимый для дураков. Они тянут вас в свою паутину, а вы
поддаетесь. Вырвитесь. На иной уровень. Кое-какие существенные моменты я,
по-моему, вам обозначил. Думайте. Когда придумаете, приходите. До той поры
обещаю вам нейтралитет. Мысленно ставлю на вас и буду огорчен, если не
выкарабкаетесь.
- Сколько сроку даете?
"Ферст мэн" поморщился.
- О чем вы говорите! Сроки даю не я, а ваши кредиторы. По мне, так все
равно, неделя или месяц.
- А если год?
- Ну, если вы продержитесь год, то за каким чертом вы вообще ко мне
явились? Думаю, вам приспичит гораздо раньше.
Когда мы уже садились в вертолетик, меня тронули за плечо и попросили
немного задержаться. Не забуду, какими собачьими глазами глянул на меня
Мазепп.
"Ферст мэн" завтракал на веранде.
- Не откажите разделить со мной трапезу. И не могли бы вы рассказать
поподробней, как вам пришла в голову мысль о "снулом уране"?
- Не могу, - честно сказал я.
- Почему?
- Потому что я сам этого не понимаю. Да и не помню.
- Л-любопытно, - протянул "ферст мэн". - Уж и не знаю, повезло вашему
приятелю с вами или наоборот, но хотел бы я быть на его месте. Разумеется,
предпочел бы ваше, но такое пожелание уже вовсе грешно. И вы уверены, что
эта ваша "звезда", она кем-то сконструирована?
- Напрашивается. Но мало ли что напрашивается.
- Ах, как хочется прилепиться к этому делу! Но вы все так запутали,
перепачкали. Зачем? Вам не стыдно?
Почему бы не ляпнуть, что запутали-то без моей помощи? Палец так
милостиво, так бесцеремонно разводит божьих коровок по азимуту. Почему бы
не помочь пальцу? Та-акому пальцу!
- У меня нет досуга на эти размышления.
"Ферст мэн" улыбнулся.
- Как хотите, а мне было бы спокойней, если бы "снулый уран" пробудился
без помощи вашего друга. В свой срок. А? Вы не согласны?
- Нет.
- Естественно. Благодарю. И у меня к вам есть предложение.
Молчу.
- Когда и если вы освободитесь от этого дела, не согласились бы вы на
некоторую близость к моим заботам? В любой форме, которая вас устроила бы?
Выдать бы ему, как шилом в самый шишок!
- Боюсь, что с этим придется подождать, - пр...
