Василий Щепетнев. Тот, кто не спит
страница №2
...денного труда.5
Предрассветная мгла вязка и непроглядна. Никакой мистики - закатился и
месяц, а звезды что? Пыль, дребезги. Горел бы какой-никакой фонарь, но нет,
затлеет разве вишнево огонек вдали, знать, караульщик цигаркой затянулся, а
спустя вечность долетает: кхе, кхе! Дрянная махорка, но крепка, за версту
слышна, зело вонюча.
Петров крался тихо, осторожно. Не хватает ногу подвернуть либо в канаву
свалиться. Жмурки - хорошая игра, но не до смерти же, сударь ты мой!
Окошки правления, что сигнал потерпевшему кораблекрушение: два желтых и
один зеленоватый, ЖЗ - 1,4. Наверное, абажур на лампе.
Часовой продолжал хороводиться. Охрана по периметру, нахождение
часового в нужном месте описывается головоломным уравнением Шредингера. Не
знал его никогда, иначе стал бы ночью по деревне бирюком шастать. Все
медведи спят, один я не сплю, все хожу, ищу, ищу... Верни, мужик, мою
отрезанную лапу!
Петров скользнул в приоткрытую дверь. Висевшая на крюке летучая мышь
экономно прикрученным фитилем едва освещала спавшего за столом дежурного -
по крайней мере, на красной повязке, косо сидевшей на правой руке, виднелись
белые буквы ЖУРН. Журналист, разве?
Миновав соню, Петров толкнул дверь в кабинет. Обивка - дерматин, войлок
выбился из прорех.
Два стола, составленные твердо, а в кресле в углу - широком, кожаном, с
валиками по бокам - спал хозяин. И форма поновее, и лицо сытое, гладкое.
Первое сытое лицо после Глушиц.
- Эй, землячок, просыпайся! - Петров похлопал спавшего по плечу. -
Просыпайся, душа моя, пора!
- А? Что? - гладкий встрепенулся, открыл глаза и вскочил, вытягиваясь.
- Мы вас только утром ждали. Как долетели, хорошо?
- Я не летел. Пешком пришел.
- Как - пешком? - капельки гноя скопились в углах глаз, но -
субординация, руки по швам.
- Ножками. Топ-топ, - Петров пальцами изобразил шагающего человечка. -
Нет ничего лучше пешего похода. Знакомишься с родным краем подошвами,
подробности открываются - поразительные!
- Вы не... не... - гладкий напрягся, порываясь подняться над полом,
будто поддетый сверлом бормашины за чувствительный зуб.
- Я - не, я человек смирный, - Петров отодвинул стул от стола, поставив
напротив кресла.
- Кобура - так, для фасона. Посидим, покалякаем, скучно ночь коротать в
одиночестве, а за разговорами, глядишь, и утро скорее наступит. Да ты
садись, садись. Гостей ждем?
Кресло и не скрипнуло - гладкий опускался осторожно, как на ежа.
- Что урожай, богатый? Хватит на всех?
- А-га...
- Приятно. Надоели, понимаешь, талоны свинячьи, а валюты нет. До слез,
бывает, доходит; кушать хочется отчаянно, а - не укупишь. С урожаем полегче,
авось, станет. Так кого ждем, душа моя?
- У... Уполномоченного.
- На вертолете, небось, прилетит? Как думаешь, меня захватит?
- Нне... Не знаю.
- Не возьмет. Спесьевата новая власть. Старая хоть для вида снизойти
могла, а эти... Послушай, а что ты здесь делаешь ночью-то?
- Положено, - глаза гладкого смотрели мимо Петрова.
- Дисциплина? Уважаю. Кроме сони в коридоре еще кто тут есть?
- Есть, - голос усталый, ни торжества, ни злорадства.
Петров оглянулся. В дверях - Нина Ивановна, скромная сельская
учительница. В ее руке пистолет ТТ смотрелся непомерно большим, тяжелым.
- Вас-то, Нина Ивановна, каким ветром сюда занесло?
- Все в правлении дежурят, по графику, чем я лучше?
- Да, действительно. Позвольте стул предложить, а то неудобно - два
мужика сидят, а дама...
- Не подходите, - зрачок пистолета смотрел прямо в лицо Петрову.
Ученический кошмар - педагогическая хунта захватила власть.
- Странные вы какие-то. Пришел человек, пусть и незнакомый, а вы -
облавы устраиваете, шпионом объявляете.
- Военное время, - пожала плечами учительница. - Разберутся. Не виноват
- выпустят.
- Военное время? О чем это вы?
- Как - о чем? - озадаченная Нина Ивановна забыла про пистолет.
- Слава Богу, с сорок пятого года мирно живем.
- Ах, мирно, - учительница вновь прицелилась. - Нет войны, говорите?
Нам только кажется, да? И похоронки - обман? И бомбу на нас не бросали?
- Бомбу? Какую бомбу?
- Такую! Атомную, семнадцатого июля одна тысяча пятьдесят второго года,
- она подошла ближе, глаза сверкнули отраженным желтым пламенем. - Два села
исчезли, испарились, из тысячи сто выжило.
Пора. Петров качнулся на стуле назад, упал шумно, громко, но не громче
пистолетного выстрела. Пуля прошла выше, годы есть годы, а повторить не
придется.
Он выбил ТТ из руки учительницы, выскочил в коридор и, мимо
ошеломленного дежурного, - на улицу.
Небо на востоке посветлело, но на земле - потемки.
Он перешел на быстрый шаг, позади запоздало хлестали винтовочные
выстрелы, часовому для отчета.
На сереньком фоне показались высокие стойки ворот. Самих ворот нет,
ограда - проволока на кольях. Отделение МТС, машинно-тракторной станции.
Сеялки, веялки, жатки... Пахло ржавым железом, старой прогоркшей смазкой.
Чу! Бензином потянуло!
Он подошел ближе. Спецмашина, за кабиной - цистерна, массивная,
толстостенная. Хочешь - ядохимикаты разбрызгивай, хочешь - удобрения. Все,
что хочешь, можно. Исключительно практичная вещь.
Он приоткрыл дверцу кабины. Поедем, нет? Мотор завелся сразу, будто
ждал. Только - кого?
Дорога тряская, не разгонишься. Он попробовал включить фары. Нет, не
вышло. Пустяки, сейчас солнце встанет.
От медленной, почти на ощупь, езды машина скрипела, потрескивала.
Старушка, работящая непраздная старушка. Ничего, расходится - удержу не
будет. И солнышко краешком показалось.
В зеркале заднего вида - замутненном, со сколотым уголком, показались
всадники. Погоня? Могут и догнать, машину в карьер не отправишь, плетется
рысью как-нибудь. Могут, но не хотят, держатся поодаль. Пять-шесть, не
больше. Не стреляют, зачем свое добро портить, дырявить?
Дорога подобрела, ухабы затянулись, и Петров прибавил скорости. Ходу,
ходу, в Староскотинное больше ни ногой. Если повезет.
Дорога шла посреди поля, всадники потерялись в пыли. Начихаются вволю.
Высокое, до свербежа зубов дребезжание стекол перекрыл тяжелый рокот. В
груди заныло, защемило. Что за музычка?
Он притормозил, открыл дверцу, выглянул. Над полем завис вертолет -
давешний, с красной звездой. Плохо. Шуточки кончились. Одной рукой держа
руль, Петров выворачивал зеркало, пытаясь поймать отражение вертолета. Мотор
перегрелся, скоро закипит вода.
Едут и смеются, пряники жуют!
Полоса лесопосадки приближалась, но вертолет рос на глазах, вздувался,
вспухал. Десять километров и проехали, если спидометр не врет. Четыре
девятки выстроились рядом. Знаменательное событие, юбилей. Сейчас откроется
счет второй тысячи километров. Всего второй.
Машина подъехала к проходу в посадке и, чуть запоздав, полыхнуло
вверху. СНРС. Самонаводящийся реактивный снаряд.
Петров выпрыгнул из кабины, сжавшись, ничего наружу не торчит, но земля
твердая, что рашпиль, я колобок, колобок, рядом грохнуло, сквозь зажмуренные
глаза коротко вспыхнуло, а дальше - тьма.
6
Милостивые государи и государыни!
Мое сегодняшнее сообщение целиком и полностью посвящено одной
единственной теме - судьбе проекта Опытная Делянка.
Немного истории. Появление атомного оружия поставило перед
правительством нашей страны вопрос: что будет с ним, правительством, после
взрыва, когда, переждав положенный срок, члены выберутся на поверхность? Кто
и как встретит их? Сохранится ли общественная иерархия, или их ждет
неуправляемая одичавшая стая? Согласитесь, обидно решительным ударом
сокрушить противника, а в награду остатки своего же народа вдруг забросают
камнями или, того хуже, съедят? Стоит ли затеваться, кровь проливать?
Сценарии теоретиков не внушали доверия взыскательным заказчикам: они
знали истинную цену исполнителям, их стремление угадать желаемый результат и
подогнать ответ. Критерием истины признан опыт, его решили поставить, так и
родилась Опытная Делянка.
Порожденная атомным проектом, она зажила своей, особой жизнью,
представляя собой секрет секретов, знание которого было знаком доверия
исключительного, как мера наказания.
Место подобрали без труда - в стране практически отсутствовали, да и по
сей день отсутствуют правдивые крупномасштабные карты местности, обладание
же топографической картой расценивалось как тягчайшее государственное
преступление. Огромные площади вообще не показывались на картах, искажения
практиковались повсеместно с целью введения в заблуждение вероятных
противников, шпионов и диверсантов. Порой нежданную выгоду получал и народ -
колхозы распахивали неучтенные площади, чем и кормились. Но это так, к
слову.
Опытную Делянку наметили разбить в тогда еще Меньжинской области.
Среднерусская полоса, плодородие почв и климат близки к Подмосковью. Район
вокруг Делянки пропололи, часть жителей по оргнабору вывезли на стройки,
другим просто дали паспорта и отпустили в город счастья искать, третьих
сослали, четвертых посадили, пятых... Предлог для выселения нашли простой -
великая стройка. То ли завод секретный вырастет, то ли море рукотворное.
Село, особенно село сороковых-пятидесятых годов - тот же трудовой
лагерь. Работы много, тяжелой, изматывающей, дисциплина казарменная,
выходной - слово неизвестное, и что происходит за двадцать-тридцать
километров, никого особенно не интересует. Не до того.
Заселили Делянку простым проверенным способом: похватали крестьян
семьями из Московской, Тульской, Калининской областей, за анекдоты,
недоперевыполнение трудодней, кулацкие настроения, проживание под немцем, да
и просто так - контингент требовался среднестатистический и состоять должен
был в основном из законопослушных граждан. Объявили амнистию, лагеря
заменили коротенькой ссылкой, да не в Сибирь, не в Казахстан, а рядышком,
поблизости. Наверное, радовались мужики, что отделались испугом - привезли
не на голое место, а почти домой, колхоз, он и везде колхоз. Через месяц,
перезнакомясь и пообвыкнув, и не смогли бы, поди, сказать, отличается ли
новая жизнь от старой хоть чем-нибудь. Разве что письма к ним не доходят,
так и не пишут их, верно, кто же пишет осужденным?
Наблюдения за Делянкой осуществлялись как изнутри, штатными и
нештатными сотрудниками органов, так и снаружи - наезжавшими уполномоченными
и прочим начальствующим людом, а в действительности - кадрами проекта.
Бомба, взорванная над Делянкой, относилась к маломощным, порядка трех
килотонн. В областном Коммунаре появилась обширная статья о необузданных
силах природы - смерчах, тайфунах, грозах и ураганах. В селах близ Делянки -
то есть на удалении тридцати километров, кое-где повылетали стекла - и
только.
Самой Делянке повезло меньше. Предупрежденные воздушной тревогой -
время-то суровое, послевоенное, - люди попрятались по погребам и щелям, но
из полутора тысяч уцелело около трехсот, из них половина скончалась в первые
недели после взрыва. Наземный, он вызвал радиоактивное заражение в
эпицентре. Было объявлено, что началась новая война - страны НАТО развязали
неспровоцированную агрессию. Никто не удивился.
В связи с военным временем срок ссылки продлевался на неопределенное
время, вводился новый режим работы, ужесточились наказания. Сверху пришла
помощь, уцелевших больных вывезли на госпитальную базу.
Люди не бунтовали и не дичали. Ведомые активом (разумеется, не знавшим,
что идет не война, а эксперимент), они отстроились и продолжали работать -
теперь уже совсем без отдыха, без денег, без просвета - война же. Обладание
любой радиодеталью каралось по законам военного времени, общность
казарменного быта исключала возможность создания простейшего детекторного
приемника - все было на виду. Изредка завозимые газеты и листовки печатались
специально для Делянки,
Изоляция Делянки поддерживалась рядом мер. Объявленная запретной зоной,
окруженная постами, не знающими, что охраняют, ракетный полигон или госдачу,
она находилась в сети информаторов. Пасечники, пенсионеры жили у исчезающих
дорог и о каждом случайном путнике сообщали отрядам-чистильщикам, и те без
сантиментов решали проблему. На путника нападала банда - и, избитый,
раздетый, тот поворачивал назад - если зашел недалеко. Если далеко - не
возвращался. За сорок лет с момента взрыва удалось отыскать семьдесят четыре
заявления о пропавших без вести, осевших в архивах областной прокуратуры,
которые можно предположительно записать за Делянкой. С годами нравы
смягчились, и настырных путешественников обычно поили водичкой с добавкой
дизентерийного токсина, после чего путешествие оканчивалось в инфекционном
стационаре.
Были попытки прорыва и изнутри Делянки. На поиски беглецов бросались
местные активисты, но тем иногда удавалось выбраться за пределы Делянки. Тут
их встречали пасечники, и человек исчезал. Введенная система заложников,
когда за беглеца расплачивалась вся семья, держала крепко, тем не менее
достоверно известны два случая помещения в областную психиатрическую
больницу неизвестных, в картине заболевания которых фигурировал бред атомной
войны. Оба случая закончились смертью больных в первые сутки от
аллергических реакций на введенные медикаменты.
Круг посвященных в проект Опытная Делянка со временем не ширился, а,
напротив, коллапсировал. Диссертации типа Влияние гамма излучений на
органогенез в первом триместре беременности защищали закрытым советом, а
свежеиспеченный обладатель ученой степени вдруг скоропостижно покидал этот
мир, на что коллеги сокрушенно качали головами: Работал в очаге, бедняга.
Сгорел. Постоянно шла выбраковка и технических сотрудников. О существовании
Опытной Делянки знало первое лицо государства, первое лицо государства в
государстве и около дюжины непосредственных исполнителей. Остальные,
задействованные в проекте - охрана периметра, снабженцы, транспортники и
прочая, знали, что работают на сверхсекретном объекте, но каком - лучше и не
гадать, полезнее для здоровья.
Делянка жила скромно и незаметно, не ведая, что решает вопрос - быть
или не быть атомной войне.
На удивление быстро стабилизировалась численность населения - высокая
смертность компенсировалась бурной рождаемостью. Выросло новое, военное
поколение, для которого вся вселенная ограничивалась деревней и прилегающими
полями.
Деидеологизация свершилась незаметно. Власть сосредоточилась в руках
правления - административной головки колхоза. После взрыва состав правления
изменился полностью - прежнее руководство растерялось в хаосе первых часов,
и пришли люди, явочным порядком ставшие во главе. Партийные органы исчезли,
карательные играли вспомогательную роль. Выращенного на полях едва хватало
на относительно сытую жизнь правления и полуголодную всех остальных, и
правление не разбухало, зубы не тупились. Центр не вмешивался в происходящее
по условиям эксперимента, а ограничивался наблюдением, изредка снабжая
правление керосином, бензином, спичками - аналог госрезерва. Неугодных
правление призывало в армию с последующей похоронкой семье.
Внезапная, внеплановая смена руководства страны торпедировала программу
Опытная Делянка. Опасаясь, обоснованно или нет, нового Нюрнберга,
посвященные не передали своим сменщикам тайну Делянки. А нет программы - нет
и финансирования. И новый финансовый год не припас денежек ни пасечникам, ни
чистильщикам. Отсутствие периметра привело бы к открытию черной дыры, а
находка деревни, пребывающей в состоянии атомной войны - это не Лыковская
заимка, пахнет нюрнбергской петлей. Поэтому посвященные решили приступить к
эвакуации Делянки.
Под эвакуацией подразумевалось исчезновение деревни, прежде всего ее
обитателей. План эвакуации, разработанный в первые дни возникновения
Делянки, подобно пресловутому портфелю Мольтке-старшего, дождался своего
часа.
Откуда наша организация узнала о проекте? Первая ниточка потянулась от
санитара психиатрической больницы - беглец из Делянки убедил-таки его, да
так, что санитар молчал все эти годы, благодаря чему сумел уцелеть и
сообщить нам о существовании деревенской Хиросимы. При финансовой проверке
спецслужб обнаружились лица, регулярно получавшие доплаты за особо вредные
условия труда. Таких оказалось многовато, но одного деляночника отыскать
среди них удалось. Выторговав отпущение грехов, тот выдал нам то, что знал.
Он и предупредил, что любой прорыв периметра приведет к немедленной
эвакуации населения в считанные минуты.
Единственное, на что можно было надеяться - это то, что один человек не
вызовет экстренной эвакуации: его примут за случайного бродягу и предпочтут
завернуть, остановить или убить. Поэтому перед отрядом вторжения был послан
один разъединственный человек - собрать сведения, отвлечь внимание на себя.
Пожалуйста, вопросы. Результаты эксперимента Опытная Делянка? Судя по
тому, что мы с вами выросли и живем, а не взлетели со спокойной улыбкой в
стратосферу, как обещал поэт, руководство посчитало, что опыт Делянки не
слишком обнадеживает. На Западе? Не знаю, мы и свою делянку только-только
отыскали. Хотя... помните Гайану, массовую смерть поселения сектантов после
того, как туда вылетела правительственная комиссия? Боюсь, наши деляночники
кончат так же. Господа, господа, конференция не закончена, куда же вы?
Чудно - почтеннейшая публика на глазах съежилась, уменьшилась
многократно, превращаясь в райские создания - тропических бабочек,
калейдоскопом закруживших по залу и ярких трепетных колибри. А сам
конференц-зал, серый и скучный, обернулся оранжереей - душной, жаркой,
бабочки порхали с цветка на цветок, сухо потрескивая огромными
крыльями-веерами. Забавно, только что пресс-конференцию давал, и вдруг -
оранжерея. Ни орхидей, ни роз - одна герань с приторным назойливым запахом.
Мещанский цветок, говорят. Почему мещанский, а не крестьянский или, скажем,
купеческий - молчит наука.
Над цветами неподвижно зависли колибри, крохотные длинноклювые
птички-щебетуньи. Бабочек больше, они крупнее, жестче, и терпеть птичье
соседство явно не собирались. Налетели дружно, разом, и пошла-поехала
разноцветная ярмарочная карусель - бочки, иммельманы, мертвые петли. На руку
капнуло. Не дождь, кровь, алая птичья кровь. И тут же - брызги бесцветной
жгучей жидкости, кровь бабочек. Ах, рай, раек. Пора выбираться - если еще не
поздно. Делай - раз! Делай - два! Делай...
7
Петров открыл глаза. Песком запорошило, пылью? Слезы катились
беспрерывно, дешевые луковые слезы.
Он пошевелился - сначала одной ногой, другой, затем руками. Цел, ни
переломов, ни вывихов. Упал, как учили.
Осторожно подтянув ноги к животу, он встал на четвереньки. Верный
Джульбарс опять в строю.
Часы на левой руке, что витрина магазина после погрома - разбиты и
пусты. Ладно, плюс-минус неучтенный рентген... Удачно, что на сук не
напоролся, собирай сейчас кишки. Влетел в кусты, словно братец Кролик,
отлежался - и здоровехонек. Сколько пролежал? Судя по солнцу - полчасика, не
дольше. И пресс-конференцию успел дать, и в раю побывать...
Он выпрямился, раздвинул ветви руками.
Машина догорала. Дым занявшейся резины, черный, тяжелый, сплетался с
белесым паром, бившим из развороченной цистерны.
Вскипело варево в напалмовом пламени, и теперь из котла Гингемы
поднималось грязное, пахучее облако. Выпадет где-нибудь дождиком, и пойдут
грибы-гробовики, успевай рвать да хоронить.
Повезло, ветерок тянет прочь, иначе и не очнуться.
Он чихнул раз, другой. Ветер ветром, а толика газа досталась, вон и
руки в зудящих пятнышках, и лицо чешется.
Вокруг ни вертолетов, ни всадников. Кому охота травиться ради
сомнительного удовольствия констатации факта смерти некоего Петрова, пусть
даже и шпиона. Не до того. Близится час Ч. Эвакуация.
Он пошел назад, к деревне, на ходу разрывая вытащенный из кармана
индпакет, промокая бинтом веки, лицо, руки. Газ не сало, потер - и отстало.
Он возвращался полем, той же дорогой, которой и выбирался из деревни.
Казалось, ехал долго, вечность, а ногами за два часа одолел. Никаких
полеводов, никаких ополченцев. Оставаться колоскам в большом колхозном поле
несобранным.
Короткая колонна двигалась от бараков к убежищу - все в серых
плащах-накидках, на лицах - противогазные маски с хоботами, уходящими в
болтавшиеся на боку сумки.
- Левой, левой, раз-два-три! - покрикивал мельтешащий на обочине
распорядитель. Командовал он не в такт, но колонна ловко, как один, меняла
ногу, приноравливаясь к аритмичным восклицаниям вожатого.
В этот радостный день улицы стали шире от проходящих праздничных
колонн, украшенных знаменами и транспарантами...
Петров заморгал, сгоняя неиссякающие слезы. Тем, в противогазах, видно
куда хуже, но идут...
Он стоял в кустарнике у посадки, листья, касаясь кожи, стрекали
крапивой.
Нечего на листья пенять.
За колонной вольно, свободно двигалась группка, человек десять. Отсюда
видно - крепкие, ветер не свалит. Правление. Выпадала одна учительница:
сухонькая, прямая, она держалась в сторонке, не сливаясь с руководящей
массой, и все тянулась к колонне, замыкали которую ее воспитанники, мал мала
меньше.
Летучая мышь. Белая ворона.
У входа в убежище колонна остановилась - раз, два! - и четко,
сноровисто, перестраиваясь в цепочку по одному, заструились внутрь серые
фигурки, уходя под землю песчинками часов-трехминуток.
Закрылась дверь за последним - железо лязгнуло о железо. Кучкующееся
правление заторопилось дальше. Второй бункер. Ай-ай, как можно было не
заметить? Ночь, темно, страшно - отговорки для новичков. Пораскинув мозгами,
любой поймет, что нельзя отсиживаться вместе руководителям и руководимым. Да
и поглубже, наверное, убежище у правления, поуютнее.
Учительница рассталась с группой у самого входа. Двое протянули ей
руки, но та покачала головой - протестующе и в то же время властно.
Трогательно - возвращение педагога к ученикам за миг до начала атомной
бомбардировки.
И, небесным слоником, у горизонта, вынырнул пузатый вертолет в лишайных
пятнах камуфляжа.
Нина Ивановна, не добежав до убежища, упала, прикрыв голову руками, а
ветер бесстыже пытался задрать неширокую защитного цвета юбку.
Наши летят, наши.
Деревья закачались, согнулись, сорванные листья воробьями порхнули
прочь - вертолет опускался у края поля, и воздух, гонимый винтом, поднимал
пыль и сор.
Земля дрогнула прежде, чем вертолет коснулся поверхности. Беззвучно,
неслышно за рокотом мотора, просела она широкой округлой каверной.
Наступил-таки слоник одной ножкой аккурат на правленческий бункер. Простите.
Недошпионил.
Попрыгали, покатились и стали кольцом вокруг борта семеро из одного
стручка. Не семеро, тридцать, бравые спецназовцы Ночной Стражи.
Петров выбрался из кустов и, стараясь не смотреть на усеянные пузырями
руки, побрел к вертолету. Запоздало, но оттого особенно зло отозвалось
ушибленное бедро, но он не позволил щадиться, хромать. Позже, когда будет
ближе теплая ванна, постелька, телевизор, набитый умными, уверенными людьми,
не грех и расслабиться, надеть шлепанцы и сесть в кресло у шахматного
столика, на котором стоит-дожидается позиция партии с Ковалевым, открытое
первенство России по переписке. Лучше всего двинуть пешечку на А-четыре.
Майор выбежал навстречу.
- Виктор Платонович, как вы... - и осекся.
- Хорош, правда? - тот усмехнулся, и пузырек в углу рта лопнул, пустив
кровавую дорожку по подбородку. - Посылайте отряд к большому убежищу, люди
там, внизу.
- Люди?
- Все население Делянки. Почти все.
С тихим шорохом обваливались края каверны, едкий дым слабо курился в
наступившем штиле. Параллельная цепь. Правленцы думали, что взрывают большой
бункер, а получилось - только себя. В большом бункере-то ночью шпион
потрудился. Хвастун шелудивый.
- Семененко! - позвал майор, но доктор и сам спешил, серебристый
чемоданчик в его руке сулил благость и облегчение.
- Сейчас, сейчас, Виктор Платонович, крышка щелкнула, откинулась, врач
замер над открывшимся богатством.
- Что это там горит? - майор кивнул вдаль. - Летели, видели.
- Вещественные доказательства. Автоцистерна с люизитом. Думаю, для
страховки держали, закачать в убежище, если что не сработает.
Солдаты выбили дверь бункера и нырнули вниз. Разберутся.
- Сначала глаза, - врач закапал из флакона с пипеткой-насадкой. -
Побольше, пусть промоет как следует.
Петров дернул головой - жечь стало еще сильнее.
- Все, все, Виктор Платонович, больше не буду, - пена из другого
баллончика облепила руки, лицо, врач водил у шеи. Кондитером ему работать,
торты к юбилеям украшать.
Петров расставил руки в стороны, глядя, как падают наземь ошметки
медовой пены.
- Одежду сменить нужно, - скомандовал врач.
- Позже. Она защитная.
Люди поднимались на поверхность и, ослепленные солнечным светом,
сбивались в беспомощную толпу, рыхлую, аморфную. Дети ожили быстрее других,
настороженно-любопытно поглядывали на странно не злых солдат.
- Мы для них сейчас - чужаки, захватчики, - вернувшийся майор
озабоченно смотрел на часы, - К полудню автоколонна подойдет. А пока -
накормим людей. Желудок, он лучше всего убеждает, кто друг, а кто враг.
Из выгруженных ящиков рослый старшина доставал пакеты и раздавал
робевшим людям. Дети и тут побойчее - бережно снята золоченая фольга,
надкушена первая шоколадка. Приспособятся.
- Пайки, чай, бундесверовские?
- Что? - майор озадаченно взглянул на Петрова, потом рассмеялся. -
Действительно, дали маху. Ничего, пусть привыкают.
Учительница поднялась из ложбинки, отряхнулась машинально от пыли и,
отрешенно глядя перед собой, неуверенно приблизилась к остальным.
- Нина Ивановна, Нина Ивановна, вам сюда! - позвал Петров. Не узнала,
конечно, но - подчинилась. Горька участь пленника.
- Позвольте представить: майор российской армии, командир отряда
Глушков - учитель...
- Власовец, - перебила учительница, презрительно усмехаясь. Держит
марку.
- Зачем же сразу ярлыки навешивать, Нина Ивановна? Нехорошо.
Непедагогично. Вашего звания, правда, не знаю, думаю, постарше. Или
спецзвания сохранили на Делянке?
- Не понимаю, - устало ответила учительница. Срослась, сроднилась с
ролью.
Майор настороженно смотрел на Петрова.
- Глаза вас выдали, глаза. Вы ведь из зачинателей Делянки, еще
бериевского призыва, не так ли?
- О чем вы? - недоумение естественное, не фальшивое.
- Любой окулист скажет, что у вас иол.
- Что? - майор подобрался, напрягся.
- Интраокулярная линза передней камеры глаза, федоровский хрусталик,
иначе. С возрастом катаракта развилась, пришлось отлучаться от подопечных,
оперироваться. Днем-то незаметно, а в темноте при свете лампы нет-нет, а и
сверкнет глазами, дух захватывает.
Учительница мотнула головой, но майор успел, зажал рот ладонью.
- Ампула в воротнике? - свободной рукой он нащупал ее, улыбнулся. - А
мы ножичком, чик - и нет!
Хватит, пора и честь знать.
Петров сел в тень вертолета, стараясь не слышать, как рвется из рук
дюжих спецназовцев учительница. Забыв про шоколад, жались к взрослым
ребятишки, а те, стараясь не смотреть в сторону вертолета, давясь, глотали
вдруг ставшие поперек куски. Ничего, скоро запросите головой выдать - и Нину
Ивановну, и других. Хотя... Кто знает.
Подошел врач, бросил пустой шприц в землю, и тот закачался на длинной
игле.
Цветик, ягодка моя.
- Пять кубиков реланиума. Едва угомонилась. А как вы?
- Терпимо, - пробормотал Петров.
- Ничего, до свадьбы заживет, - врач запнулся, покраснел. - Извините,
глупость сморозил.
Петров не шевельнулся.
Замереть, не думать, не чувствовать, и тогда, есть надежда, придет,
наконец, он - чистый, спокойный сон.
