Владимир Серебряков, Андрей Уланов. Серебро и свинец
страница №2
... прокатиться на которых не погнушался быи сам дорогой Леонид Ильич. Вождь обладал забавным видением социализма,
которое однажды изложил Вяземскому в ходе полуторачасовой аудиенции --
Большая Родина Слонов поставляет ему на халяву оружия на пару "лимонов"
"зеленых", а он за это объявляет всем, что вот-вот пойдет по пути социализма
и в качестве первого шага проводит демократические выборы в свой новый гарем
— кстати, в этом вопросе советские товарищи тоже могли бы поспособствовать.
Вяземский тогда было едва не посоветовал ему съездить на очередной
фестиваль Дружбы Народов, но вовремя вспомнил о нехороших слухах, ходивших
среди местных про племя мбеле в целом и самого вождя в частности, --
учитывая то, что простым каннибализмом местных не удивишь, жрали потихоньку
все... — и вовремя прикусил язык.
А еще полковник точно помнил, что Аркаша Либин пытался купить у него
часы уже пятый раз (предыдущие четыре раза — именные "Командирские") и
каждый раз наталкивался на решительный отказ. Впрочем, отказов снабженец
просто не принимал. Вообще. Жить с ним рядом от этого становилось нелегко,
зато работать — одно удовольствие.
— Вот что, Аркаша, — проговорил Вяземский негромко и, как мог только
он, веско. — Это тебе не Ангола. Это гораздо хуже. Поэтому мне нужен
снабженец. Такой, как ты. Чтобы в Сахаре мог льда добыть.
Польщенный Либин напыжился, отчего стал совершенно шарообразен, и
Вяземский в очередной раз испугался, что его собеседник выкатится из кресла.
Самым забавным было, что Вяземский почти не привирал. День, когда
неимоверно небритый Аркаша с хриплым матом в одиночку приволок откуда-то
ящик из-под патронов, полный дынь, стал для застрявшего посреди пустыни
батальона счастливейшим в жизни его бойцов. Откуда снабженец достал дыни, он
так никому и не рассказал — (очевидно, считал профессиональной тайной, — а
чем он расплачивался, тоже осталось неясным, потому что ничего не пропало.
Злые языки поговаривали, что через девять месяцев по Туркменистану забегают
узкоглазые евреи, потому что больше у Аркаши ничего при себе не было.
— Ну, — сдался Аркаша через полчаса улещиваний и уламываний, --
ладно, товарищ полковник. То есть что я говорю — "так точно"! Так точно! И
где мы будем исполнять интернациональный долг? Среди каких гоим?
Вяземский мстительно улыбнулся. Вообще-то он не слишком сожалел о
потерянном времени, но шумный Либин настолько его раздражал, что полковник
позволил себе маленькую месть.
— В Барановичах, — проговорил он, с наслаждением наблюдая, как
опадают полускрытые неуставной бородой пухлые щеки. — В Барановичах,
Аркаша.
Вытолкав оцепеневшего от таких новостей снабженца, Вяземский вернулся
было к синей папке и остывшему чаю, плавно переходящему в чифирь, но не
тут-то было.
Дверь, как и в прошлый раз, распахнулась без стука.
— Разрешите, товарищ полковник? — Первый из вошедших, высокий
блондин, четким движением кинул руку к виску. — Поручик Ржевский в ваше
распоряжение прибыл!
— Как-как?! — опешил Вяземский.
— Виноват, товарищ полковник! — В голубых глазах — "Черт, — подумал
полковник, — да он еще и голубоглазый. Тоже мне, Зигфрид на мою голову,
бабы небось штабелями под такого ложатся" — плясали смешинки. — Старший
лейтенант Ржевский.
— Так-то лучше, — усмехнулся Вяземский. — А то ведь ввели у нас одно
звание из тех. Я, грешным делом, и подумал — уж не прапорщик ли вы?
— Никак нет, товарищ полковник! — вскинулся Ржевский. — Осмелюсь
доложить...
— Ну-ну, — подбодрил его полковник. — Доложайте, тьфу, то есть
продолжайте. Кстати, вы всегда изъясняетесь в подобном стиле? Или только с
новым начальством?
— Никак нет, товарищ полковник, — отозвался Ржевский. — Само как-то
получается. А что касается звания прапорщика, то его обесценили уже в Первую
мировую, когда из-за убыли кадровых офицеров начали шлепать погоны всяким...
отличившимся.
— Их еще "химическими" называли, — сказал полковник. — Из-за того,
что знаки различия приходилось химическим карандашом рисовать.
— Ну а сейчас, — старлей пожал плечами, — это не звание, а,
простите, анекдот.
— Достаточно, хм, спорное утверждение, — заметил Вяземский и перевел
взгляд на второго вошедшего — смуглого, с четким орлиным профилем и орлиным
же взором. В общем, если Ржевский выглядел истинным арийцем, то в его
спутнике с первого взгляда угадывался сын гор.
— Ну а вы, надо полагать, корнет Оболенский?
— Старший лейтенант Мушни Кордава прибыл в ваше распоряжение, товарищ
полковник, — бодро отрапортовал кавказец и, опустив руку, уже обычным тоном
добавил: — Товарищ полковник, вы на этого шута горохового внимания не
обращайте. Он такой по жизни, даром что артиллерист — каких днем с огнем не
сыскать.
— Ну это мы проверим. — Полковник задумчиво постучал карандашом по
столу и неожиданно для самого себя спросил: — Товарищ Ржевский, а вы на
гитаре играете?
— Товарищ полковник! — Возмущение старшего лейтенанта было почти не
наигранным. — Да я в училище...
— В хорэ ты пел в училище, — напомнил Кордава.
— Да, и что? — с вызовом отозвался Ржевский. — Сам играю, сам пою...
— Сам по библиотекам старые песни разыскиваешь и за свои выдаешь, --
докончил абхазец.
— Я тоже когда-то играл, — вздохнул полковник. — Да вот только
профессия у нас... немузыкальная. Теперь вот только батареей и дирижировать.
— Чтоб как Валэра играть, большого слуха не нужно, — съехидничал
Кордава. — Водка нужна, да, а слух не нужен.
"Интересно, сколько раз они эту сцену репетировали? — подумал
полковник. — Тоже мне, Тарапунька и Штепсель".
— Слушай ты, да! — Ржевский картинно тряхнул чубом. — Я...
— Отставить! — тихо скомандовал полковник. — Команды "Вольно" не
было.
Оба лейтенанта моментально подтянулись, старательно пожирая начальство
преданными взглядами. Ну точно — шуты гороховые, утвердился полковник в
своей первоначальной мысли и неожиданно для себя улыбнулся.
— Вольно... поручик.
— Ух, — выдохнул Ржевский. — Товарищ полковник, разрешите
обратиться?
— Обращайтесь.
— Нам сказали — откомандированы для выполнения особо важного и
секретного задания партии и правительства, — начал Ржевский, — но в чем
оно будет заключаться — никто не говорит. Зато подписок о неразглашении мы
уже столько подмахнули, что можно эту комнату оклеить.
— Хоть одним глазком намекните, товарищ полковник, — присоединился к
товарищу Кордава. — Мы ведь под вашим командованием будем, да?
— Под моим, — подтвердил полковник. — В составе специального
сводного подразделения интернациональной помощи.
— Помогать, значит, будем, — задумчиво сказал Ржевский. — А кому
именно, конечно, не скажете?
— Пока, — улыбнулся Вяземский, — не могу. Впрочем, вы скоро сами
узнаете. Одно могу твердо обещать — угадать не угадаете, зато, когда
увидите, удивитесь так, что на всю оставшуюся жизнь хватит.
— На Марс летим, да? — немедленно предположил Кордава, картинно
выкатив глаза.
— Ну, — полковник сделал вид, что задумался, и серьезно кивнул, --
что-то в этом роде.
"А все-таки неплохая подбирается команда, — не без удовольствия
подумал он. — Пожалуй, мне даже удастся пару часов поспать".
Тауринкс ит-Эйтелин вошел в деревню в тот неурочный час, когда мужчины
уже разошлись по полям и пастбищам, а женщины, занятые домашними делами,
прятались по чистеньким беленым хатам, украшенным зелеными и охряными
узорами. Так и вышло, что первыми друида заметили дети.
— Э-эй! Эгей! Друид идет, орехов несет!
— Друид идет — уши надерет! — отшучивался Тауринкс, не пытаясь,
впрочем, разогнать малышню. Он давно привык к таким вот встречам — да и как
не привыкнуть, когда сам он в детстве вот так же приветствовал восторженным
визгом забредавших в его родные края чародеев. И его тогда не пугали ни
чужекрайний выговор, ни незнакомые лица — все затмевал чародейный знак на
плече или груди. Так и серебряная гильдейская бляха, напаянная на застежку
плаща, притягивала взгляды здешней детворы, как камень-магнит — кованое
железо, и никто не обращал внимания, что зашлый друид явно был родом не из
этих краев.
На восточные окраины Эвейна Тауринкса занесло случайно. Большую часть
срока ученичества и не один год после того он провел на юге, где помощь
лесных чародеев требовалась всегда — то эльфийские пущи вдруг принимались
подминать под себя честной лес, то грязевые потоки с гор прокатывались по
узким долинам, смывая поля и дома. То местное зверье беситься вдруг
начинало, то опять же дикари запредельные в побег пускались — а до
передовых дозоров имперского гарнизона не один день пути, пока еще весть
дойдет без редких в том краю чародеев... поневоле друиду приходилось
останавливать оголодавших безумцев своей силой. Работа всегда находилась.
Какая блажь понесла Тауринкса из родных краев в странствия — он и сам
не мог толком объяснить. Захотелось увидеть своими глазами непроходные дебри
востока. Кроме привычки, его ничто не держало на южном пределе — семьей он,
вечный странник, так и не обзавелся, не в гильдейском это обычае, хотя
детишек по себе оставил, верно, больше, чем самый исправный семьянин. Жаль,
не всегда дар передается наследникам... О доме и речи не могло идти — это
Тауринкс понимал, еще принося самый первый обет. Так что сборы его не были
долгими. С котомкой за плечами и улыбкой на губах друид прошел весь
срединный Эвейн, средоточие мощи Серебряной империи. И вот уже второй год он
мерил шагами владения Бхаалейн, Картроз, Финдейг, Шориел и Такнаир. На
пятерых эти роды поделили огромный и почти не населенный участок между
Беззаконной грядой и заливом Рассветного океана, глубоко вдававшимся в
эвейнские земли. Поговаривали, что за морем тоже есть какая-то земля, но
байки эти друид слушал вполуха. Во-первых, Серебряной империи они уже не
принадлежали, а значит, под защитой ее соединенных гильдий не находились.
Пусть тамошние жители сами разбираются со своими чащами. А во-вторых, моря
лесной чародей профессионально не любил и побаивался.
— Ну а староста ваш где? — спросил Тауринкс у всех малышей разом, и,
конечно, ответили ему тоже хором, да таким нестройным, что друид разом
осознал свою ошибку. Его уже много лет не переставало удивлять, что со
зверями общаться куда проще, чем с людьми, хотя последние вроде бы
несравненно умнее.
— Ты! — ткнул он пальцем в первого попавшегося мальчишку. — Так где
староста?
— Да в поле он, где ему быть! — пискнул паренек. — От, в той
стороне, у реки, за заливным лугом.
— Спасибо. — Тауринкс отсыпал советчику из кармана горсть лущеных
кедровых орешков.
— У-у! — восхищенно взвыл мальчишка и тут же для сохранности упихнул
гостинец в рот. — Можа, ваш провожыш?
— Ну, проводи, — покладисто согласился друид.
По дороге Тауринкс озирал деревушку хозяйским взглядом. Хорошо, право
же, живут на востоке! Покойно. Разве на югах позволил бы кто себе поселиться
без крепкой ограды? Сумасшедший или отщепенец, не ценящий ни своей жизни, ни
чужой. А здесь — ни палисада, ни даже изгородки самой завалящей; вот дом,
вот огород, а за ним — сразу луга, и поля, и лес где-то там подальше. Тихая
здесь, верно, жизнь. Тауринкс бы от такой тишины озверел на третью неделю.
Ему и дома-то, где житья не было от налетчиков-ырчей и диких драконов,
казалось скучновато.
Деревня стояла почти на самом берегу Драконьей реки, отделенная от воды
широким заливным лугом. Имя свое речка получила, само собой, не от того, что
в ней водились водяные драконы. Даже лишившись и так невеликого умишка,
дракон не смог бы подняться по течению из родных морей в реку. Слишком
мелкой была она, и галечные перекаты, искрившиеся на солнце, напоминали
драконью чешую.
На краю того самого луга столпились деревенские мужики — на взгляд
Тауринкса, все до единого. Собрание перешло уже через взаимные обвинения и
перебранку к тому томительному молчанию, когда все уже сказано, но ничего не
решено, потому что ни у кого не хватает духу примириться с отвратительным и
неизбежным. Староста стоял поодаль, понурив голову.
— Дядь Тоур! — гаркнул мальчуган, уже прожевавший угощение и теперь
отчаянно сожалевший, что было орешков так мало. — Дядь Тоур, друид пришел!
Староста медленно поднял голову и, завидев серебряную бляху на плече
Тауринкса, просветлел лицом.
— Коун друид! — промолвил он и замолк, будто не зная, с какого боку
приступить к описанию своих горестей.
— Добре вам, оннате, — наскоро отмолвился Тауринкс, подходя поближе.
Знаем мы этих деревенских. Сами такие были. Чай, не городские — тем как
заповедано суетиться по делу и без. Не пожар, не страда — значит, обождет.
А мужики смурные стоят, как бездетные. Что-то случилось, а не подогнать их
— сусоли сусолить станут до кукушкиных похорон.
— Что за беда стряслась? — без обиняков спросил друид, обводя острым
взглядом столпившихся вокруг деревенских.
— Эт, коун друид... — Староста помялся совсем уж неуместно — точно
девка на выданье.
— Тауринксом меня кличут, — резковато бросил чародей. — Тауринкс
ит-Эйтелин, друидской гильдии чародей в полном праве. А вы, верно, оннат
Тоур будете?
— Тоур ит-Таннакс, — кивнул староста, едва ли не краснея.
"Э, — понял Тауринкс, — да ему не к делу приступать боязно. Стыдно
ему. И впрямь — ровно пацаненок нашкодивший стоит. Невеликая у них беда, в
самом деле, только своими силами не сдюжить, а чужих в подмогу звать --
стыдно. Эк гордыня заела, надо ж! Ничего, сейчас я ему мозги-то прочищу".
— Так что стряслось-то, оннат Тоур? — повторил друид. — Беда
страшная, что всю деревню на сход созвали?
— Да нет... — с трудом промолвил староста. — Беда-то невелика...
— Это тебе, Тоур, невелика! — гаркнул из толпенки горластый мужичок,
одетый скудней прочих. — Не тебе, чай, скотину пасти!
— Пасти не мне! — озлился староста. — А владетельское мыто платить
— не всем? Ты бы, Норик, постыдился рот разевать!
— А чо? — возмутился мужичонка. — Как сено косить, так Норик корову
потравил, а как старшой пришел, так невелико горе? Что за справедливость-та?
Таких Нориков Тауринкс навидался изрядно — и по молодости, и в зрелые
годы. Почти в каждой деревне найдется человечек, которому работать не так
почетно и приятно, как наводить тень на чужой труд, а пуще того — на чужое
понятие и мнение, благо своего нет, и охаять можно сегодня — одно, а завтра
— и обратное, лишь бы соседское! А особенно такие людишки рвутся наводить
справедливость и, дай им волю, — наведут, да так, что камня на камне не
останется! Среди чародеев такие попадаются редко, а коли попадутся — то из
городских гильдейских, где волшебники сидят друг у друга на шее и, чтобы
выделиться, надо показать совершенно уж особенный дар. Только там и может
разгуляться настоящий, отприродный завистник.
Завистников друид недолюбливал. А потому, естественно, целиком и
полностью принял сторону старосты против тощеватого Норика, не разбирая,
прав тот или нет.
— Керуна еще попрекни, — бросил он, подпустив в голос побольше яду.
— Так что стряслось-то, люди добрые, объяснит мне кто-нибудь?
По толпе пробежал смешок. Видно, всем и взаправду представился Норик,
донимающий лесного дня укорами, точно злая теща. Керун ведь, известно, к
людям недобр. У него свои заботы, а у рода людского — свои.
— Так, коун друид... на лугу горцова трава завелась, — выдавил кто-то
из-за плеча старосты.
— Эк!..
Тауринкс крякнул. Вообще-то мог и сам догадаться — вон какими
колтунами сбилась трава. Друид сделал пару шагов, раздвигая заросли, сорвал
покрытый мелкими синеватыми чешуйками стебелек, принюхался, попробовал на
язык, сплюнул горечь. Она, как есть она, клятая! Теперь отчаяние крестьян
было ему понятно — почитай, пропал луг. Мало того что жесткая, вроде
проволоки, горцова трава превращала косьбу в сущую муку — косы тупятся,
трава ровно не ложится, стебли спутывают ее в тугие снопы. Но сорняк этот и
для человека был знатной отравой, а для скотины — втройне. Даже несколько
случайно попавших в стог сена побегов могли оставить деревенских без
буренки.
Понятны становились и попреки настырному Норику. Тот, верно, недоглядел
за скотиной, а та по невеликому уму нажралась горькой травы — как только
рубец наизнанку не вывернула от эдакой дряни!
— От! — подтвердил мужичонка будто по подсказке. — А говорят — не
стряслось! Дело-то скверное!
Последние слова он выпалил с особенной радостью. И что за веселье иным
людям с беды, хоть бы и своей?
— Да не то чтобы очень, — отмолвил Тауринкс, только чтобы не
согласиться с мужичонкой. — Запущено, конечно... ой, как запущено... нешто
своего друида в округе нет?
— В округе-то нейма, — признался староста. — Мало у нас друидов.
Редкий в наших краях дар-то, и семей таланных нет. Вот при кирне Бхаалейн
прижился один, на нем все и держится. Так он — один, а деревень во
владении, почитай, три десятка! До лугов ли потравленных? Скажет: пасите на
других, что за деревня об одном лугу?!
— Да-а... — протянул Тауринкс. — Это скверно... скверно весьма...
Собственно, друид ожидал чего-то в этом роде уже по состоянию окрестных
лесов. Неухоженные леса, не совсем дикие, а словно бы заброшенные. Теперь
нечего дивиться. Будь Тауринкс единственным земным чародеем на владение, да
еще такое обширное — у него бы тоже не до всякого медвежьего угла руки
доходили.
А насчет недостатка в таланных родах... Тауринкс вздохнул про себя. Он
уже догадался, куда староста поведет речь позже, когда работа будет
выполнена. Беспременно ведь найдется в деревне молодка незамужняя, а то и не
одна, а то и мужняя жена, и коли хоть одна да заполучит дитя от захожего
друида — то-то радости будет! Хотя... ребенка заделать девке невелик труд,
а вот передать ему дар — посложней будет, и тут никакие усилия не помогут.
Только диев моли, когда веришь. Тем более что дар друидов наследуется
неохотно и сложно, не то что способности огневых чародеев или движителей.
Сам Тауринкс, в свое время живо интересовавшийся этим вопросом (с подачи
некоей молодой особы бешеного нрава, всерьез положившей на него оценивающий
глаз), знал лишь три рода, в которых подобный его собственному дар был
наследственным и два из них имели владетельское достоинство.
Но попробуй все это объясни деревенским, да еще с пограничья! Еще
повезет, коли удастся страждущих юниц выстроить в очередь. А ну как
перебранку устроят из-за старшинства? Да ну их, право слово, к демонам
стоячих камней!
— Ничего... — пробормотал Тауринкс, прислушиваясь своим даром к
трепету жизни на лугу. — Как ни запущено, а справимся.
Он шагнул вперед, по грудь в разнотравье, распростер руки и замер,
прислушиваясь к биеньям жизни, к неторопливому, упорному шелесту растущих
стеблей, к току вод от корней к листьям, к мельтешенью букашек и жучков
вокруг. Это несведущему человеку кажется, будто трава растет привольно, а
глянешь — какое там! Едва не локтями пихаются. Но все это соперничество
имеет один исход — равновесие. На каждое рождение — своя смерть,
отмеренная на Керуновых весах.
А для друида главное — не раскачать эти весы слишком сильно, чтобы
диев гнев не выплеснул содержимое обеих чаш да не пришлось вести отмер
заново. Действовать следует осторожно. Вот... так.
Стебелек, который Тауринкс машинально сжимал пальцами, ощутимо обвял.
Друид повел руками, проверяя — не затаилось ли где в глубине почвы
зловредное семя.
— Все, — объявил он. — Только с неделю обождите, а лучше — две,
покуда не засохнет совсем.
Староста начал было бормотать невнятные слова благодарности, но друид
нетерпеливо оборвал его.
— Ничего мне не надо, — отрубил он. — Разве провизии в дорогу. Буду
еще проходить вашими краями — заверну, проверю, не нанесло ли опять. А вы,
коли хотите мне отплатить добром, разведали бы, откуда эта дрянь взялась в
ваших краях.
— Да что тут разведывать! — бросил кто-то из деревенских. — Ясное
дело, со стоячих камней нанесло, вон как их разбудило!
Тауринксу показалось, что он ослышался.
— Что, говорите, со стоячими камнями случилось? — переспросил он.
— Да... — Староста собрался наконец с силами и начал изъясняться
внятно: — Тут такое дело, коун Тауринкс — недели, значится, три назад это
началось. Можа, и раньше было, только не сведал никто. А тут — ночью дело
было — видим, за рекой, точнеха в той стороне, — он махнул рукой на
северо-запад, — зарево зеленое на полнеба! Думали — все, дракон летит,
огнем палит! Ан нет — потрепетало ровно костер, да и угасло. И потом пару
раз так же полыхало, да все недолго. А там, в Картрозовой стороне, — оннат
Тоур сплюнул, показывая тем самым неизбывное презрение бхаалейнцев к
заречным подданным владетеля Картроза, — как раз камни стоячие в лесу на
холме торчат.
— А еще, — вступил стоявший рядом широкоплечий мужик, — брехал
разъезжий один, что видел черную птицу без крыл, да побольше та птица избы
будет. И летела проклятая от стоячих камней. Недобрый знак, коун друид, не
будь я Арвир ит-Перуникс!
— А чего ж ему добрым быть, — встрял неугомонный Норик, — когда всем
ведомо, что от стоячих камней никакого добра быть не может, а одни только
_ши_ из них ползут!
— Это я припомню, — отозвался Тауринкс насмешливо-спокойным голосом,
— если про тебя спросят, так и отвечу — так его предки же со стоячих
камней вышли, от них никакого добра не жди.
Деревенские так и грянули хохотом над затрепанной шуткой. Норик
покраснел и, слава дням, заткнулся.
На самом деле Тауринксу хотелось не лясы точить с этими землепашцами, а
бежать сломя голову к ближайшему броду. Неужели никто из них не понимает,
что будет твориться здесь очень скоро, если только странные вспышки над
стоячими камнями — не плод чьей-то подогретой крепким медом фантазии? Нет,
видно, не понимают.
— Со стоячими камнями я разберусь сам, — заявил друид с уверенностью,
которой на самом деле не чувствовал.
— Оно и след, уж не в обиду вам будь сказано, — довольно заметил
староста. — Так что же, коун друид, пойдемте, устроим в вашу честь такой
пир, чтобы им за рекой икнулось?
— Нет, — отрезал Тауринкс. — Я ухожу. Сейчас же. Такая тревожная
поспешность прозвучала в его голосе, что староста, собравшийся было
настоять, опешил.
— Если не будет меня... дней... десять, — прикинул в уме друид, — не
мешкая, шлите весть владетелю. Пусть уж тогда его наймиты разбираются.
Оннат Тоур молча боднул воздух. Суетливый Норик с перепугу зажал рот
обеими ладонями, да так и стоял, точно мальчишка, ляпнувший сгоряча поносное
слово на знакомого колдуна.
Тауринкс развернулся и торопливо зашагал прочь от деревни, к ближнему
броду через Драконью реку. Его манило громоздящееся где-то в лесной чаще
кольцо установленных неведомо кем стоячих камней.
— Скажет мне кто-нибудь, куда меня везут? — взвыл Лева Шойфет, не в
силах более сдерживаться.
— Не велено, — лениво отозвался его сопровождающий дюжий дядя, чьи
знаки различия Лева не сумел бы распознать даже под угрозой военного
трибунала.
Мимо промелькнул дорожный указатель с надписью "Барановичи — 15 км".
Лева с омерзением оглядел свой новый — по названию, но не по сути --
костюм, состоявший из уставных штанов, тельняшки и мундира. И кирзовых
сапог. Сапоги натирали. Нет, это все какая-то ошибка!
Хотя для ошибки дело зашло слишком далеко. В том, что случилось обычное
недоразумение, Лева был уверен куда раньше — два дня назад, когда его
вызвали к ректору. Он и тогда решительно не понимал, за что его будут
пинать. Разве что настучали на очередной анекдот, пересказанный памятливым
Левой. Потомок борцов за революцию Шойфет страдал патологическим неумением
отличать опасные темы от безопасных, за что неоднократно подвергался
репрессиям — конечно, в своем понимании, потому что за спиной юного Левы
стоял дедушка, Рувим Израилевич, занимавший должность не то чтобы высокую,
зато крайне выгодную — зам. зав. чего-то там в системе снабжения продуктами
ветеранов войны. Поэтому обижать Леву было рискованно. Ректор, прикормленный
ветеранской икрой, это тоже знал. Значит, дело не в том...
В кабинете Леву ждали. Зрелище увешанного звездочками военного вогнало
аспиранта в такой ступор, что глумливые реплики ректора долетали до него
обрывками: "Один из лучших... молод и перспективен... прекрасный ученый...
потомственный коммунист".
Последнее соответствовало истине не вполне. Коммунистами оставались дед
и отец Шойфеты, сам же Лева, избалованный благоденствием, был оторван от
реальной жизни настолько, что никакая идеология в его мозгу поселиться не
могла, не имея под собой почвы — так не растут на голом камне деревья. Все
притязания и мечты юноши сосредотачивались на научной карьере, ей Лева
намеревался отдаться всецело, и сообщение, что он, выпускник иняза, должен
будет отряхнуть пыль с получаемых за претерпленные на военной кафедре
унижения лейтенантских звездочек, повергло его в шок.
Леве даже не дали собраться толком. Все его пожитки умещались в
целлофановом пакете, а тот лежал в вещмешке вместе с сопроводительными
документами, где черным по белому значилось, что военный переводчик
лейтенант Лев Лазаревич Шойфет направлен на базу авиации Краснознаменного и
тэ-пэ Флота "Ай-Петри". Это было само по себе нелепо — о флоте Лева знал
только, что корабли плавают, а от качки у него начиналась болезнь — морская
или воздушная, смотря по обстоятельствам.
Но самолет, вылетевший из-под Серпухова с Левой и грузом тушенки,
направлялся вовсе не в Крым. Приготовившийся к долгим желудочным мукам, Лева
был изрядно обрадован, когда проклятая машина приземлилась под Минском.
Тушенку куда-то увезли, а Леву запихнули в армейский грузовик, подъезжавший
теперь к Барановичам.
Лева вздохнул и попытался опереться плечами о борт.
Грузовик тут же тряхнуло, и Лева стукнулся лопаткой, чертыхнувшись про
себя.
Внезапно машина вильнула в сторону. Забыв о боли, Лева припал к щели в
брезенте. С шоссе они свернули на какой-то проселок, проходивший под плотно
сомкнутыми кронами. Мимо мелькали деревья.
— Подъезжаем, — лениво отвесил сопровождающий.
Лева приободрился, но прошло еще минут двадцать, прежде чем грузовик
остановился у шлагбаума. Двое суровых и злых часовых проверили документы
сопровождающего — на Левины глянуть никому в голову не пришло. Машина
проехала еще метров двести, и водитель заглушил мотор уже окончательно.
— Приехали, — сообщил проводник.
Лева вскочил так резво, что едва не пропорол теменем брезент. Первое,
что он увидел, выскочив из кузова, была крыша.
Всю территорию базы — другого слова Лева подобрать не сумел --
накрывал растянутый, похоже, на окрестных дубах маскировочный полог. Лева
уставился на него, раскрыв рот. Он привык не воспринимать всерьез разговоры
о секретности с тех пор, как получил зверский нагоняй за утерю
разведывательно-ценных методичек (отправленных в стирку вместе с пиджаком),
и только сейчас понял, как на самом деле охраняют государственную тайну.
— Простите... — робко пробормотал он, не опуская взгляда, — а что у
меня в сопроводиловке... база "Ай-Петри"...
— Какие "Петри"? — фыркнул сопровождающий. — Это пусть натовская
разведка читает. Вот здесь ваше место, товарищ военный переводчик. Идите за
мной.
Лева послушно обогнул грузовик. И замер.
В центре вырубки зиял огромный — метров ста в поперечнике и не меньше
двадцати в глубину — котлован. А в котловане, посреди разливанных луж
темной болотной воды, стояли тройками — две и одна на них сверху на манер
буквы "П" — каменные глыбы. Каждая была размером, пожалуй, с автобус, разве
что чуть потоньше. Если бы Лева хоть немного разбирался в геологии, то бы
удивился еще больше, потому что глыбы были базальтовые, а добыть в
Белоруссии базальт довольно сложно. Но это обстоятельство осталось
лингвистом не замеченным, зато он обратил внимание на другое. Поверх стоящих
неровным кругом глыб была уложена конструкция, изрядно напоминавшая
ускоритель частиц из учебника физики. От сползания в болото кольцо из балок
и магнитов удерживали стальные тросы.
Пыхтели помпы, выкачивая из котлована сочащуюся со дна воду.
На Левиных глазах автокран подцепил контейнер, покрашенный, как и все в
армии, немаркой защитной краской, и подвел к кольцу. Запахло озоном, между
двумя катушками проскочила искра, и что-то заметалось внутри круга. Древние
менгиры, подпиравшие чудо современной техники, затянуло марево. И вдруг
пространство в кольце разорвалось, и оттуда блеснуло — вопреки всякой
логике, снизу — ослепительное солнце.
Лева затряс головой, пытаясь разогнать бредовое наваждение.
— Вира-а! — донеслось из провала. — Вира-а... ля, то есть майна, ля,
мать, е, короче, опускайте, е, вашу мать! Ниже, ниже!
— Не держит в...! — взвыл кто-то, перекрывая гул.
Контейнер тряхнуло, и он разом просел на пару метров, перекосившись
так, что угол едва не зацепил металлическое кольцо.
— Не держит у него! ... на сосну намотай! — донеслось из провала. --
Щас так ...якнет, ни ...я не соберешь!
За этой яростной отповедью последовал поток мата настолько густого, что
пристойных слов в нем отыскалось бы одно-два, да и те, верно, попали по
случайности.
— Стр-ройбат, — с великолепным презрением процедил сопровождающий. --
Лейтенант Шойхет, вам туда.
Он махнул рукой в сторону времянки, над которой развевался зачем-то
красный стяг.
Даже не подумав обидеться на перевранную фамилию, Лева послушно зашагал
в указанном направлении, стискивая в кулаке замусоленные документы. Яма, из
которой светит солнце, серьезно поколебала его представления о возможном и
допустимом.
Во времянке находилась, как понял Лева, администрация, хотя в армии ее
точно называли по-другому. Неулыбчивый парень с такими же, как у Левы,
нашивками, только другого цвета, принял у лингвиста замученные бумажки и,
сверившись с несколькими журналами и списками, выписал взамен справку на
грязно-сером бланке, напомнившую Леве освобождение от физкультуры.
— Сейчас обождите здесь, — приказал он, — в четырнадцать пятнадцать
спуститесь в ворота, там пройдете к майору Кобзеву и получите от него
дальнейшие инструкции.
— Ворота? — беспомощно переспросил Лева. Никаких ворот он на базе не
видел — только шлагбаум при въезде. Может, это о нем?
— Кольцо на стоячих камнях, — пояснил мрачный лейтенант. — Да, еще
вот... — Он вытащил из папки гектографированный бланк. — Распишитесь
полностью, здесь и здесь. И вот тут, можно коротко.
— П-позвольте, — неуверенно промямлил Лева, заметив крупно
пропечатанное "Подписка о неразглашении", — но я уже подписывал...
— Это вы в Москве подписывали, — безжалостно ответил лейтенант, — а
здесь еще нет. Собственно, вы уже почти все видели... однако порядок есть
порядок. Без подписки я вас пропустить не могу.
Лева пожал плечами, дважды вывел в указанных местах "Шойфет Л.Л." и
поставил внизу листа незамысловатую закорючку, которую не без гордости
называл своим автографом.
Майор Норденскольд стоял у подножия холма и неторопливо, вдумчиво
озирался.
Наверху царила рабочая суета — протащенные на ночь через каменное
кольцо Стоунхенджа (майор, как и все участники проекта, знал, что точка
перехода расположена не в самом Стоунхендже, а в небольшом менгирном кольце
неподалеку, но название прилипло) контейнеры и технику спускали вниз,
пользуясь при этом не столько кранами, горючее для которых приходилось
тащить тем же путем, сколько грубой силой. А внизу было потише. Здесь можно
было поднять голову в небо, не опасаясь, что тебя в следующую минуту задавит
свалившимся ящиком, и долго вдыхать густой воздух, стараясь за резким
запахом пролитого бензина и разогревшегося металла различить ароматы
раскинувшихся вокруг лугов.
Все было иным в этом мире. Чуждым, непривычным, раздражающим именно
этой незнакомостью. Солнышко в небе имело отчетливый, пусть и слабый,
зеленоватый оттенок, и само небо, ясное-ясное, оттого приобретало сходство с
толщей чистых вод. В него хотелось смотреть и падать, каждую минуту ожидая
сокрушительного прикосновения глубины. Слишком близко лежал горизонт, --
глаз невольно искал его дальше, — кривизна земли в этом мире, была иной. И
майору мерещилось, что и сам он стал легче, пройдя через портал. Не вполне
слушались руки. Только этим утром он уронил папку на походный стол адмирала
Дженнистона, вместо того чтобы уложить неслышно, и адмирал, конечно,
проснулся.
— Любуетесь, майор? — осведомился кто-то из-за спины.
Обри Норденскольд был слишком хорошо воспитан, чтобы с разворота
врезать наглецу в челюсть, но именно это ему очень хотелось сделать.
Окликнувший его человек был невысок и бледен той нехорошей белизной,
что отличает кабинетных крыс. Обри видел его в первый раз, но это ничего не
значило — группу вторжения набирали из элиты вооруженных сил; на практике
это означало "с бору — по сосенке, с миру — по нитке", и солдаты прибывали
из самых неожиданных мест. Гораздо интереснее было то, что незнакомец был
одет в штатское.
— Ховард Сельцман, — представился незнакомец, не дожидаясь ответа. --
Физик.
Он протянул Обри руку, и майор машинально пожал ее, с неприязнью ощутив
в ладони нечто костисто-вялое, вроде игрушечного скелетика на ниточках.
— Право, удивительное место этот мир! — воскликнул Сельцман,
экспансивным жестом обводя раскинувшиеся вокруг лагеря просторы. --
Просто... невероятное!
— Простите, мистер Сельцман, — перебил его Обри своим лучшим
командным голосом, — но что вы здесь делаете? Насколько мне известно,
открыватель портала находится на Земле.
— Верно. — Физик нимало не смутился. Похоже было, что майору
повстречался представитель не столь уж редкой породы — сухарь, увлеченный
своим делом настолько, что реальность касается его нечасто и болезненно.
— Тогда что же?.. — Обри сделал многозначительную паузу, от которой
человек нервный вполне мог рассудить, что его подозревают не иначе как в
шпионаже в пользу Советов, китайцев, кубинцев и трех с половиной корейцев за
компанию.
— О! — Сельцман всплеснул руками и, схватив Обри за руку, с
неожиданной прытью поволок майора в сторону, к палатке, над которой
громоздилась неуместная здесь развесистая антенна.
— Во-первых, мы планируем установить здесь резервную установку, --
вещал он по дороге. — Пробой потенциального барьера с этой стороны требует
значительно меньших затрат энергии. — "Господи, — ошеломленно подумал
Обри, — он что — все время так разговаривает?" — А во-вторых, вы даже не
представляете, сколько опытов нам еще предстоит провести! Этот мир --
непочатый край работы для ученого! Здесь меняются физические законы!
— Стоп! — С трудом, но Обри удалось все же освободиться от мертвой
хватки физика. — Какие законы и почему?
Настроение у него испортилось мигом. Обри Норденскольд не любил
неожиданностей, а нарушенных законов — тем более.
— Здесь, — Сельцман было, похоже, все равно, где читать лекцию, и он
волок майора к своей палатке только ради удобства, — меняются сами
физические константы. Незначительно, само собой, — иначе этот мир вовсе не
мог бы поддерживать жизни, — но заметно. Скажем, масса электрона здесь
ниже, чем в нашей вселенной. Меняются и некоторые другие постоянные. Вы
заметили; сколько здесь звезд?
Сбитый с толку Обри кивнул.
— Это из-за того, что термоядерные реакции облегчаются, — продолжал
ученый. — Здешние звезды меньше и легче, они быстрей выгорают и
возрождаются. Это светило, — он указал вверх, — тоже поменьше Солнца, и
планета к нему ближе, чем к Солнцу Земля. Здесь короче год. Здесь... — Он
снова всплеснул руками. — Нам придется строить другую физику, если мы хотим
колонизировать эту планету.
— А запрет пользоваться радио с этим как-то связан? — поинтересовался
Обри.
— Запрет? — Сельцман как-то странно покосился на майора. — Какой
запрет? Мне известно только, что радио здесь не работает.
— Почему? — терпеливо поинтересовался Норденскольд.
— Во-первых, — физик для наглядности загнул палец, — из-за малой
массы электрона здесь не действуют транзисторы. Совсем. Отказываются
работать. А во-вторых, здесь нет слоя Хевисайда, и, даже если вы перетащите
сюда ламповое радио, на длинных волнах вам не удастся наладить никакой связи
— сигнал так и уйдет в космос. Кому нужно радио, работающее в пределах
прямой видимости?
Обри ошарашено кивнул. Сам он решил, что совершенно свихнувшиеся ребята
из АНБ просто поддерживают такой нелепый режим радиомолчания, и напрочь
забыл про дурацкий приказ.
— Совсем транзисторы не действуют? — переспросил он.
— Совершенно, — подтвердил Сельцман с какой-то непонятной гордостью,
словно он был тем диверсантом, который лично портил злосчастные приборы.
— Э... а лазерные дальномеры? — поинтересовался Обри. — Приборы
ночного видения? Радары, наконец?
— Э... не знаю, — признался физик. — А в них транзисторы есть?
Обри махнул рукой. Еще одна головная боль, простите, на derriers!
Окружавшая проект завеса секретности начинала раздражать его безмерно.
Приятно хотя бы знать, что русские в тех же условиях. Правда... вот тут
их отсталость окажется полезной. Ну и пусть они со времен Второй мировой со
своими "Калашниковыми" ходят — зато их примитивная техника станет работать
в этом перевернутом мире, а прогрессивная американская — откажет, потому
что здешние электроны для нее слишком легкие. Господи Иисусе, это же сколько
теперь работы — перепроверить все заказы на технику, убедиться, не прислал
ли какой-то излишне ретивый или вульгарно подмазанный снабженец новую
технику вместо полагающейся старой... если такая старая техника еще
сохранилась... Если кто-то вообще догадался учесть местную специфику при
составлении инвентарных списков... А ведь должны же были!
— И, кстати, ядерное оружие тоже здесь бесполезно, — продолжал физик,
не обращая внимания на напряженную работу мысли, отражавшуюся на лице майора
Норденскольда.
— Почему? — машинально переспросил Обри, думая о своем, и запоздало
вскинулся: — Что?!
— Спонтанное деление в этом мире происходит, — объяснил Сельцман, --
но по иным закономерностям. Резко увеличивается критическая масса.
— И бомбы выходят из строя? — нервно изумился майор.
— Нет, нет! — отмахнулся физик. — Как и транзисторы, бомбы станут
работать, стоит им вернуться в наше пространство.
И то хорошо, подумал майор. Иначе вся затея теряла бы смысл.
Использовать целый мир только как плацдарм для вторжения наземных частей
через узкие горловины порталов, вдобавок намертво привязанные к пятьдесят
второй параллели (почему именно к ней — одному богу ведомо), было нелепо. А
вот для запуска ракет порталы подходили идеально. Тем более что точки
перехода существовали не только на территории Советского Союза и Англии, где
до них легко было добраться. Точки на Американском континенте для тайного
запуска не подходили по понятным соображениям — мало того что по другую их
сторону плескался океан, но ракета так и так взлетала бы над Штатами, — но
ведь где-то в Тихом океане должна была находиться, самое малое, одна зона
перехода, которую физики на службе АНБ так и не засекли. И вполне возможно,
что там-то, по другую сторону межпространственного барьера, — суша. Там
могут встать пусковые установки. И тогда страна Обри сможет диктовать свои
условия второй половине мира. Только для этого надо договориться с
туземцами, а если не выйдет — силой пробиться ко второму порталу и
перекрыть его с этой стороны. На территории русских располагалась, самое
малое, еще одна точка перехода, но в ее окрестностях никакой активности не
наблюдалось — возможно, там, как и в американских зонах, на другом конце
перехода в новом мире было море.
— Майор Норденскольд! — окликнул кто-то. — Майор Норденскольд!
— Извините! — без особого раскаяния прервал Обри физика,
разливавшегося соловьем о перспективах сравнительной космологии, и
повернулся к встревоженному сержанту: — Что у вас?
— Майор, кажется, нам прислали партию бракованных приборов ночного
видения!
Начинается, мрачно подумал Норденскольд, направляясь в сторону
менгиров, где его внимания ожидала огромная груда, в чреве которой прятались
саботажники-транзисторы.
Глава 2
При первом же взгляде на будущую базу Вяземскому захотелось
выматериться. Не выругаться, а именно выматериться, хорошо, от всей широкой
русской офицерской души, так, чтобы бывалых прапоров в краску вгоняло — а
то ведь какой же ты офицер, если собственных солдат перематюгать не можешь?!
Да чтоб тебя головой в ствол и в жопу досылателем... и так далее.
— Вы тут что строите? — осведомился полковник у Сапрыкина, с
превеликим трудом удержавшись от употребления неопределенных артиклей.
— П-простите, товарищ полковник, — растерянно моргнул стройбатовец.
— Вы курортную зону строите или укрепрайон? — рявкнул Вяземский
свирепо. — Это вот — что?
"Это" представляло собой контуры стен небольшого, на две комнаты,
домика.
— Э-э, жилище для личного состава, — оттараторил Сапрыкин. — В
смысле, высшего командного. Там дальше — столовая.
Вяземский скрипнул зубами.
— Вы вообще когда-нибудь кроме военных городков что-то строили? --
устало спросил он. — Или на дачах специализируетесь?
— Обижаете, товарищ полковник! — воскликнул стройбатовец. — У меня,
если хотите знать, личная благодарность командующего округом за... — Он
резко осекся.
— Ну? — подбодрил его Вяземский. — За ударное строительство бани?
— Дома офицеров, — вздохнул Сапрыкин потерянно. — Ваша правда,
товарищ полковник. Не учили нас этому. Точнее, учили когда-то, да на
практике... дачи и казармы, склады и дачи. Какой уж тут из меня Карбышев?
— Ладно, — после недолгой паузы заключил Вяземский. — Как говорил...
в общем, наполеонов с Кутузовыми под рукой нет, будем обходиться наличными
силами. Ржевский, — кивнул он стоящему поодаль лейтенанту. — Сгоняйте-ка
за Перовским, одна нога здесь...
— Уже бегу, тов-полк!
— А вы пока. . — Вяземский достал из планшета наскоро начерченный
план базы. На бумагу тут же напал внезапно поднявшийся ветерок, норовя
вырвать секретный документ из рук и унести за тридесять земель.
— Значит, так. Все эти... — Вяземский скрипнул зубами, — вышки,
которые торчат на высоте, как прыщи на роже — убрать _на хер_! Вам что --
сто пятьдесят метров господствующей высоты было мало?! Еще пяток захотелось?
Всю эту проволоку... смотать! Потом сделаем нормальное, но всем правилам
заграждение, а не забор этот... — Полковник вздохнул. — Товарищ Сапрыкин,
я, конечно, все понимаю, но думать-то тоже иногда нужно, даже в армии.
Особенно в армии. То, что вы тут начали сооружать, это не укрепленная база,
это даже не знаю как назвать, — концлагерь "Солнышко" какой-то. Техника вся
в одном месте скучена, боеприпасы рядом с ГСМ... брось спичку, половина базы
на воздух взлетит. Вас что — не учили, что это нужно в первую очередь под
землю убирать?!
— Так ведь была бы нормальная земля, товарищ полковник, тут же камень
сплошной!
— Туфта это, а не камень, — отрезал Вяземский. — Нашли проблему --
известняк. Пообещайте одной вашей роте по полбанки сгущенки из доппайка, они
вам как раз до обеда котлован и выдолбят. А прожекторы... ладно хоть,
подключить не успели, а то бы оставалось только надпись выложить: "Мы
здесь!" Буквами пять на пять из красного кирпича.
— Товарищ полковник, капитан Перовский по вашему...
— Вольно, разведка, — усмехнулся Вяземский, опускаясь на корточки. --
Давай, падай рядом, будем думу думать. И вы, — кивнул он Ржевскому и Мушни,
— тоже падайте.
— Я так думаю, товарищ полковник, — зачастил Ржевский, — здесь уже
пора устраивать Великую Октябрьскую. Все ломать и строить по новой.
— Слюшай, умный мысль, — восторженно уставился на друга Кордава. --
Надо же, и с тобой случается!
— Молчать, корнет, — отмахнулся Ржевский.
— В первую очередь, — начал Перовский, — предлагаю убрать к чертовой
бабушке танки с периметра. Пока для них не готовы нормальные огневые, они
изображают большую и жирную мишень.
— Какого их вообще сюда притащили? — воскликнул Ржевский. — Дали бы
лучше пару "шилок".
— Мощь нашу демонстрировать, — ответил несознательный Перовский, --
Окрестному зверью, которое от его орлов, — он кивнул в сторону оставшегося
стоять Сапрыкина, — уже давно на сто первый драпануло.
— Да, кстати, Виктор Павлович, вы тоже садитесь, — предложил
Вяземский. — В ногах, как говорится, правды нет, а думать лучше всем
вместе.
— Одна голова хорошо, а полторы хуже, — сострил Ржевский.
— К вам, лейтенант, — обернулся Перовский, — как я погляжу, это
особенно относится.
— Для начала, — заключил Вяземский, — обустроим систему огневых вот
здесь, — острое жало карандаша прошлось по трепыхающемуся листику, — и
здесь. Примерно посреди склона. Потом, когда закончим доты на вершинах,
можно будет все это засыпать обратно, чтобы не оставлять на склоне
непростреливаемых мест.
— Мин мало, — неожиданно сказал Перовский. — То есть... --
поправился он, — количественно их уже до хрена, но все почему-то одного
наименования — ПМН-ки. Ни сигналок, ни направленных...
— А я тут при чем? — удивился Сапрыкин. — Снабжением ведает
Колесничих, к нему и обращайтесь.
— Он сказал, что мои требования рассматривать не будет, потому что он
и так не успевает разгребать все, что сыплется через портал, и вообще ему
нужен приказ вышестоящего начальства.
— Будет приказ, — пообещал полковник. — Составьте список, что вам...
да и не только вам, необходимо в первую очередь, я его завизирую.
— Сколько у нас сейчас всего "Утесов"? — жадно спросил Мушни.
— Не знаю. Десантники только начали прибывать. Наверное, что по штату
положено, то и получим. А что?
— Надо будет... — Старший лейтенант замялся. — На позицию их в
первую очередь выставлять. Тут деревья такие...
— Тут деревья такие, что их бээмпэшная пушка не возьмет, — хмыкнул
Ржевский. — Видали? Сразу за полосой стволы в три шага обхватом. А дальше
— больше.
— Толом расчищали, — поддакнул оправдывающийся Сапрыкин.
— Да уж не бензопилой "Дружба", — отмахнулся от него Перовский. --
Ставить надо АГС, АГС и гранатометчиков. Пока сектора обстрела не
расчистим... Да, и гранатометчикам сказать, чтобы стреляли, если что, по
кронам — тогда эффект будет типа шрапнельного.
— Товарищ полковник, а когда наконец наша техника прибудет? --
поинтересовался Ржевский. — Второй ведь день уже по палаткам тут без дела
маемся.
— Кто без дела, — начал Мушни, — а кто и...
— Завтра с утра, — пообещал Вяземский. — Батарея Д-тридцатых, три
минометные и "Град".
— "Град"? — удивился Сапрыкин. — На кой? Куда я его дену? И так весь
пятачок техникой забит по самое не могу, одни вертолетчики вон сколько места
заняли.
— Действительно, странно, — кивнул Перовский. — У них же минимальная
дальность... Тут им разве что на прямую наводку — шар-pax, и пол-леса нет.
— А минометные какие? — осведомился Ржевский.
— Две восьмидесятидвух и одна стодвадцатых, — ответил полковник. --
Вот вам, кстати, Валерий, и работа. Наметьте для них позиции... ну и вообще
посчитайте. Под ваше начало они и пойдут. Кордава, а вам — то же самое с
гаубицами.
— Десантный майор когда должен прибыть? — спросил Перовский.
— В 14.00, — Вяземский глянул на часы. — Еще полтора часа. С ним
прибудет начштаба группировки, он и примет на себя руководство.
— Тогда, может, я начну свое хозяйство потихоньку собирать? --
предложил капитан. — И погранцам то же самое посоветую. Если нас наконец
снимут с охраны периметра...
— Что, не терпится настоящим делом заняться? — усмехнулся Вяземский.
— Так ведь пора бы уже, товарищ полковник! — вскинулся Перовский. --
Аэрофотосъемка уже четыре деревни выявила, из них две — меньше чем в
четверти часа лету. Поднять две группы и пошарить там по окрестностям... Да
можно и пешком, недалеко ведь.
— Вот у начштаба и спросите, — отрезал полковник. — Еще неизвестно
— может, пошлет своих драгоценных спецназовцев на разведку... а вам в
лагере сидеть.
Тауринкс шел по лесу медленно и осторожно, стараясь ставить ноги на
самые крепкие корневища в редком сплетении, настланном на землю, и не
провалиться ненароком в лежащую под ними клейкую грязь. Стыд-то какой --
друиду в лесу упасть и изгваздаться! Конечно, силы Тауринкса достало бы,
чтоб каждый встречный кедр готов был ему подставлять корни под ноги вместо
ступеней, но зачем зря тревожить дерева? От него не убудет поглядеть, а лесу
прежде всего нужен покой.
Хотя здешние леса и так какие-то... сонные. То ли друидов в здешних
краях еще меньше, чем думал Тауринкс после беседы с давешним старостой, то
ли колдуют они спустя рукава, но нет в этом лесу настоящего понятия.
Разбуженный лес, он ведь какой — когда надо, пособит человеку, когда надо,
осадит — не зарывайся, дескать, а когда нужда придет, его и против
супостата поднять можно. И ведь не скажешь, чтобы ос...
