Сергей Николаевич Плеханов. Заблудившийся всадник
страница №6
...отогда эти молодцы точно пожитки наши перетрясли бы в поисках деньжат.
- Я ведь, Витюша, стреляный воробей. Думаешь, в наше время таких ухарей
не было? Только зазевайся - враз обчистят.
Спросили у прохожего, где можно остановиться на ночлег. Он махнул рукой
в сторону низкого строения с дерновой крышей.
- А вон к Толстопяту Куриной Голове толкнитесь.
Анна прыснула в кулак. Ильин вопросительно посмотрел на нее.
- Ну и имена у здешних обитателей.
- Ничего в этом смешного, - наставительно сказал Виктор. - Не вздумай в
дальнейшем показывать свою невоспитанность. В Древней Руси у каждого
человека было прозвище, тогда не приглаживали правду в угоду ложно понятым
приличиям - определяли характерную черту или очевидную примету с предельной
откровенностью. И никто не обижался... Помню, когда учился в университете,
встретил в каких-то старых летописях целую пригоршню кличек одну другой
краше. Например: князь Семен Заболоцкий Угреватая Харя.
- С прозвищами дело ясное, - вмешался Овцын. - А имена? Что это еще за
Толстопят? Я в святцах такого не видал.
- Язычники, одно слово, - сморщился Иван.
- Да дело в том, что в эти годы еще ни одного русского святого не
было... То есть нет - в настоящем времени. А греческие имена ох с каким
трудом пробивались. Даже если и нарекут кого-то при крещении по церковному
установлению в честь святого, обязательно второе имя дают, русское. Этот
обычай, кстати сказать, до твоих времен дожил, Ивашка...
- Что было, то было, - согласился старообрядец. - И Нехороший, и Рыло,
и Неплюй, и еще бог весть какие языческие имена водились.
На постоялом дворе Иван также проявил завидную находчивость - за
считанные минуты договорился с хозяином о ночлеге, сумев обойти в разговоре
с ним скользкие темы, поставил лошадь на конюшню, нахлобучив ей на морду
торбу с овсом, сбегал к кухарке и разжился у ней снедью на ужин.
Весь вечер, бродя по улицам Ладоги, Ильин прислушивался к разноголосому
говору - гортанные выкрики арабов и персов, отрывистые фразы скандинавов и
немцев, быстрая грассирующая речь франков.
Зайдя к корчму, Виктор спросил братину ставленого меда и, присев на
лавку в углу, стал наблюдать за разношерстной толпой. Большинство и здесь
занималось делами - один показывал на пальцах требуемую плату, другой
загибал несколько пальцев, продавец непримиримо тряс головой, и торг
начинался снова. Иные объяснялись с помощью деревяшки - владелец товара
делал ножом несколько нарезок, покупатель срезал, первый купец снова
добавлял зарубки, второй снова убирал их. Когда приходили к соглашению,
выкладывали на стол монеты, связки мордок - кусочки беличьей шкурки,
срезанные со лба, - или гривны кун - нанизанные на сухожилия дюжины куньих
шкурок. Меховые деньг", бывшие в ходу в стране славян, принимались к оплате
наравне с серебром и золотом, но, насколько мог приметить Ильин, их брали в
основном здешние купцы. Иноземцы больше доверяли презренному металлу.
- Тут просто вавилонское столпотворение, - сказала Анна, когда Ильин
вернулся с прогулки.
Оказывается, никуда не отлучаясь с постоялого двора, она увидела
представителей полудюжины национальностей.
- Я ведь сюда как-то на пароходе из Петербурга до Шлюшина плавала на
пикник. Где-то совсем неподалеку от Ладоги мы на берегу расположились. И за
все три дня нашей экскурсии разве что десяток-другой барок с хлебом увидели.
- Теперь ты поняла, насколько тесно была связана Русь со всем миром? По
ее территории проходили самые важные - в силу их безопасности - торговые
пути. Ведь вокруг Европы викинги пиратствовали, а у нас купцов княжеские
дружины охраняли...
- Так почему же потом такое захолустье воцарилось? - спросил Овцын.
- Татары, - вздохнув, сказал Ильин. - Они не только Русь придавили, но
и международную торговлю порушили.
С иноземными купцами в Ладоге решили не общаться - если бы вышел
какой-нибудь конфуз при обмене, здесь это могло бы привести к
непредсказуемым последствиям.
- Знаете, где-нибудь вдалеке от населенных пунктов, от варягов
княжеских, предлагаемые нами товары вызовут меньше вопросов, да и
происхождение наше не так легко будет проверить. А здесь ведь - кем ни
назовись, обязательно тебе земляка подыщут, поди тогда отвертись. За одно
произношение, за словечки непривычного облика в колодки забьют, да еще и
пытать станут, дабы вызнать, откуда такие подозрительные типы взялись...
Расчеты Ильина оправдались. В одном дне пути от Ладоги они набрели на
берегу Волхова на стоянку любекских купцов, сплавлявших из Новгорода караван
ладей с медом, поташем и кожами. Корыстолюбивые гости из-за моря с
удовольствием согласились провернуть еще одну операцию, хотя, как и ожидал
Ильин, немецкая речь одетых в славянскую одежду путников вызвала у купцов
недоумение. Они с явным недоверием выслушали рассказ Анны о разбойниках,
якобы ограбивших их.
- Ваше произношение мне незнакомо, - сказал один из граждан вольного
города Любека. - Из каких краев вы?
- Из Кенигсберга, - ляпнул Овцын.
Купец недоуменно покрутил головой и сказал, что не слышал о таком
городе. Ильин исподтишка показал кулак Василию - лезет с объяснениями, не
зная элементарных вещей. Тевтонский орден обоснуется в Прибалтике лет через
двести, на месте столицы Прусского королевства теперь, наверное, одни
медведи обитают.
Но как бы ни были велики сомнения любекских негоциантов, когда они
увидели то, что предлагали приобрести странные соплеменники, их обуял
настоящий азарт. Стараясь перекричать друг друга, толкаясь и даже берясь то
и дело за эфесы коротких мечей, купцы устроили нечто вроде аукциона.
Фонарик ушел за цену средней ладья - по указанию хозяина купцы тотчас
же принялись переваливать ее груз на другие суда.
Щипчики для ногтей Ильин представил как личную собственность
персидского шаха, взяв за образец рекламную операцию Бендера, всучившего
людоедке Эллочке ситечко для чая. За свою безделушку он получил нечто
гораздо более существенное, чем гамбсовский стул - целый гардероб мужского и
женского платья.
Брелок с Эйфелевой башней оказался ритуальным символом самого
первосвященника Канафы, отправившего на смерть Иисуса Христа. Правда, с этой
драгоценностью чуть было не вышел конфуз, когда Ильин сказал, что на брелоке
его первый владелец носил ключ от ковчега Завета. Один из купцов тут же
решил прикинуть брелок к своим ключам, но от их массивных кованых колец
хилая дюралевая безделушка сразу же погнулась. Кое-как удалось убедить
покупателей, что ковчег открывался золотой отмычкой величиной с мизинец.
Людям, привыкшим к огромным кованым замкам, охранявшим любой амбар, казалось
невероятным, чтобы столь великая ценность, как свитки Моисеева закона, могла
запираться маловнушительным ключиком.
Потом купцам предложили парик, но он вызвал у них только недоумение.
Никто даже не спросил о его цене.
Как бы то ни было, и без того целый кошель серебряных талеров
перекочевал к Ильину. Поэтому он по праву казначея решил, что остальные
товары стоит придержать. Таким образом, кафтан, жемчуг, брошь и "молния" с
джинсов составили стратегический резерв четверки. Пантелеймона-целителя
решили вернуть Ивашке, ибо уверенности в том, что его уже начали почитать на
Руси, не было. "Лучше не прокалываться. - сказал Ильин. - Хватит с нас
Кенигсберга".
Овцын заметно повеселел оттого, что парик вернулся к нему, к тому же,
Василий, видимо, надеялся, что до кафтана очередь может и не дойти. Надев
немецкое платье - льняную рубашку камизу, короткие штаны брэ, плотные
суконные чулки шосс, блио с длинными широкими рукавами, - он вертелся перед
поставленным на ребро медным тазом, который вместе с прочей утварью остался
на ладье от немцев. Анна пристыдила щеголя.
Денег хватило и на то, чтобы нанять гребцов, и на то, чтобы заплатить
за целые палаты на Готском дворе Новгорода. При дешевизне съестных припасов
в осеннюю пору четверка могла позволять себе каждый день весьма обильные
трапезы, не боясь быстрого истощения любекского кошеля.
Вообще им многое было на руку. Дождливый октябрь позволил, не вызывая
подозрений, осесть в городе будто бы до тех пор, пока погода станет более
благоприятной для подъема по Волхову и Ловати к днепровскому волоку. А
ударившие затем ранние морозы сделали возможной зимовку в Новгороде.
Поскольку немногочисленные постоянные жители Готского двора знали, что
Иоганн Шмальгаузен - так теперь именовал себя Ильин - попал в Новгород
проездом в Царьград, ему не нужно было регулярно торчать на городском торгу,
не было необходимости демонстрировать свои товары. Он просто ждал, когда по
весне можно будет продолжить путь к югу...
Анна выступала теперь в амплуа дочери Шмальгаузена, причем имя ее
решили не менять, ибо оно имело широкое распространение и в Европе. А вот
Василию, который числился приказчиком купца, пришлось привыкать отзываться
на Вольфганга - его природное имя было не в ходу у немцев.
Лучше всех жилось Ивану - ему не приходилось прикидываться кем-то
другим, он по целым дням проводил в церквах, наслаждаясь древним
богослужением Скоро его приметил сам епископ грек Иоаким Корсунянин - среди
недавно обращенных в Христову веру новгородцев немного было таких ревностных
прихожан Ивану стали поручать сбор пожертвований во время служб, затем
как-то доверили читать псалтырь, что он исполнил с подлинным блеском.
Началось стремительное возвышение старообрядца - духовник князя
Ярослава Лука Жидята, бывший настоятелем одного из храмов, призвал его
прислуживать в алтаре, доверял ему помогать при своем облачении в ризу,
завязывать на запястьях поручи, надевать фелонь. Иван поразил его своими
познаниями в житийной литературе - потомок киевского менялы считал свою
паству варварами, для которых имена близких его сердцу ветхозаветных
пророков - пустой звук. Как-то в хорошую минуту, возложив на голову Ивана
омофор, Лука объявил, что ему предстоит прославить христианскую веру
великими подвигами. Это произвело на последователя протопопа Аввакума такое
впечатление, что он неосторожно наградил иерея небольшой молнией. Кое-как
крестясь онемевшими перстами, тот повалился на колени перед иконой Спаса
Нерукотворного, благодаря за знамение.
На Иоганна Шмальгаузена и его спутников новгородцы обращали мало
внимания, не до них было. Город жил мрачными предчувствиями: после того, как
князь Ярослав отказался платить ежегодную дань отцу, великий князь Владимир
прислал гонца с грамотой к вечу. Послание оказалось предельно кратким:
"Расчищайте пути и мостите мосты". Все поняли, что скоро родитель Ярослава
нагрянет сюда с дружиной, и тогда всем придется несладко.
Позднее, правда, пришло известие о болезни Владимира. Это значило: на
какое-то время новгородцы получили передышку. Но сознание того, что мщение
неизбежно, отравляло жизнь горожан. Во всех концах - Неревском, Плотницком,
Славенском, Загородском, Людине - то и дело собирались вечевые сходы; толпы
ремесленников и купцов по целым дням галдели на площадях, обсуждая возможное
развитие событий.
Ильин часто бывал в местах скопления народа - в харчевнях, на торгу, -
чтобы послушать, о чем говорят люди, сам вступал в разговоры, не боясь
вызвать настороженность собеседников. Новгородцы давно привыкли к иноземцам,
хорошо владеющим русским языком, - кроме купцов и их приказчиков, город был
вечно переполнен наемными воинами-скандинавами.
Иоганн Шмальгаузен не выведывал настроения горожан, не интересовался
делами княжеского дома, - он расспрашивал все больше о чудесах и необычных
явлениях, о подвижниках веры и колдунах. Каждому ясно было, что он просто
добрый малый, немного свихнувшийся на сверхъестественном.
Да и вся его небольшая свита - приказчик Вольфганг, дочь Анна,
богомольный служитель Ивашка - постоянно выведывали у окружающих о любых
проявлениях нечистой силы, о знамениях богов, о предсказаниях гадалок, с
величайшим вниманием выслушивали любые небылицы.
К весне 1015 года Ильин уже набросал небольшую карту чудесных явлений,
на которой кашли отражение как явно фантастические сведения, так и те, что
поддавались рациональному объяснению. Он знал, например, где чаще всего
встречаются оборотни, где живут упыри, регулярно лакомящиеся кровью
неосторожных юниц, отправляющихся по ягоды. Отмечено было, в какой деревне
родился ягненок с человечьей головой, пророчествующий о наступлении
последних времен. Известны были Ильину и кладбища, на которых многие
очевидцы встречали прогуливавшихся лунной ночью мертвяков, даже могилы, над
коими по большим праздникам возникает сияние и слышится пение псалмов, он
прилежно заносил на карту.
После ужина они подолгу сидели втроем - Ивашка обычно уходил к вечерне
- и каждый рассказывал об услышанном за день. Обсудив новую информацию,
вносили дополнения в карту чудес.
По мере накопления сведений понадобилось ввести условные обозначения:
капли крови указывали места обитания упырей, выходы русалок на берег
помечались стилизованным изображением рыбьих хвостов, язычками пламени -
деревни, в которых одинокие бабы сожительствовали с огненными змеями,
регулярно забиравшимися к ним через дымоволок. Красными чернилами Виктор
обвел район, славившийся ведьмами и знахарями. Восклицательными знаками
обозначил места подвигов некоего отшельника, в один день воздвигавшего
часовни, а затем надолго уходившего в земные недра.
Словом, вся земля Русская была наполнена чудищами и чудесами.
Оставалось только разработать маршрут и отправляться в путь, когда просохнут
дороги...
III
Новгородского князя Ярослава Владимировича Ильин впервые увидел в
теплый мартовский денек, когда тысячеголосая капель наполнила город весной и
весельем. По улицам валили толпы празднично одетых новгородцев. Молодые бабы
и девки шли в расстегнутых шубейках, чтобы всем были видны затейливые
вышивки на вороте, богатые ожерелья из беломорского жемчуга и монисто из
серебряных "арабчиков" и "златниц" - греческих монет с профилями
императоров. Главы семей шествовали степенно, снимали шапки и кланялись при
встрече с равными, с достоинством кивали низшим. Молодые люди задорно
поглядывали на девок, провожая каждую игривыми замечаниями. Бойкие
новгородки в долгу не оставались и возвращали всякое слово "с привесом".
Хаотическое коловращение народа сменилось целенаправленным движением в
одну сторону, едва над Новгородом разнеслись звонкие удары. На Торговой
стороне размеренно колотили в медное било.
- Пойдем на Ярославово дворище, Иоганн, - предложил Ильину знакомый
гость с Великой улицы. - Сегодня сам князь суд и расправу чинить будет.
- Сходим, пожалуй, - ответил Виктор и вопросительно посмотрел на своих
спутников - Овцына и Анну.
- С большим удовольствием, - на немецком сказал Василий.
- Я давно уже мечтала об этом, - также на немецком поддержала княжна.
На просторную площадь, обнесенную бревенчатыми стенами, выходили
каменные палаты князя и недавно отстроенный деревянный собор. Почти все это
пространство было заполнено людьми. Только небольшой пятачок перед крыльцом
резиденции Ярослава, окруженный дружинниками, оставался свободен.
Массивное кресло с высокой резной спинкой и подлокотниками, украшенными
львиными головами, стояло посреди крыльца на богатом ковре персидской
работы. Позади него неподвижно застыли гридни в кольчугах, вооруженные
боевыми топорами.
Ярослав появился из приотворенной двери так, словно был он не князем, а
мелким служкой. Не было величавости в его манере держаться. Небольшой рост,
мелкие черты лица, опушенного редкой рыжеватой бородкой, темные, чуть
сощуренные глаза, постреливавшие по сторонам, - все это не вязалось с
роскошными одеждами: собольей шубой, крытой византийской поволокой, собольей
же шапкой, осыпанной самоцветами, расшитыми бисером и жемчугом красными
сафьяновыми сапогами. Ступая неторопливо, явно стараясь скрыть сильную
хромоту, князь прошел к креслу, опустился в него и с минуту сидел, водя по
толпе своими лукавыми очами. Потом махнул меховой рукавицей тиуну и велел
докладывать о тяжбах.
Первыми вытолкнули из толпы на пятачок двух коренастых молодцов. Один
из них объявил князю, что его избил кожевенник Жихарь Кривая Щека. При
взгляде на физиономию того, что стоял рядом с ним, сразу становилось ясно,
кто здесь ответчик. Истец, назвавшийся Неустроем Толстые Пальцы, распахнул
полушубок и задрал на груди рубаху. Стали видны запекшиеся ссадины и
обширные кровоподтеки.
- Видоков тут не надо, итак все ясно, - рассудил Ярослав, с заметным
отвращением рассмотрев следы побоев. - Кривая Щека пусть уплатит три гривны
серебра.
- Да он сам надрался! - разом взъярясь, рявкнул Жихарь. - У меня
послухи есть: в кружале Толстые Пальцы все бахвалился, что бока мне намнет.
- Давай послухов, - распорядился князь.
Из толпы протиснулось несколько мужиков. Дружинники расступились,
пропуская их на пятачок.
- Истинно говорит!.. Правду сказал!.. - разом закричали свидетели.
- По порядку, - поморщился Ярослав.
Опросив всех, он пришел к выводу, что Неустрой и впрямь сам выпросил
себе тумаков. А посему приговорил: вменить истцу в платеж то, что его
побили, ибо сам этого испрашивал.
Толпа одобрительно загудела. А Ильин подумал, что князь неплохо
разбирается в психологии людей. Решение было явно рассчитано на снискание
популярности, Ярослав сказал то, чего от него ждали, ему вовсе не было дела
до синяков и ссадин пострадавшего.
Потом началась тяжба из-за похищенной лошади. Дело сразу осложнилось
тем, что оба - истец и ответчик - поклялись и на Евангелии и призвали в
помощь себе Перуна и Ярилу. Князь постановил прибегнуть к божьему суду и
велел дать обоим мечи, дабы в поединке решилось, кто прав.
Оттеснив толпу, дружинники раздвинули пределы свободного пространства,
и тяжущиеся принялись яростно махать мечами, выкрикивая угрозы. После
нескольких неловких ударов один из них изловчился рубануть противника по
бедру. Кровь из поврежденной артерии веером брызнула на белый снег.
Ярослав поднял рукавицу, прекращая поединок. Раненого подхватили под
руки и подтащили к ступеням крыльца.
- Поскольку бог указал на тебя, тебе и платить за покражу. Мне продажу
- две гривны, а ему - урок в шестьдесят кун.
Побежденный выслушал приговор, повесив голову, и не издал ни слова
протеста.
"Неужели он действительно украл? - подумал Ильин. - Или такова всеобщая
вера в справедливость божьего суда, что он и пикнуть в свою защиту не
смеет?"
Потом перед князем предстал" еще несколько пар - один обвинял соседку в
чародействе и "напуске" лихих болестей, другой жаловался на оскорбление
холопом, принадлежавшим знатному человеку, третий требовал наказания
несостоятельного должника.
И другие решения Ярослава также были основаны на обычаях, близких душе
новгородцев. Во всех случаях он демонстрировал свое уважение к преданию,
заявлял себя отцом народа. При этом взгляд его прищуренных глаз оценивающе
перебегал по лицам стоявших перед ним. Прежде чем вынести приговор, он
присматривался К настроениям толпы и решал, как приметил Ильин, обычно в
пользу того, за кем было сочувствие большинства.
Старуху, обвиненную в колдовстве, но решительно отрицавшую связь с
нечистой силой, и ее противника - толстенного купца, - также заставили
клясться на Евангелии, а затем принесли из княжеской поварни котел с кипящей
водой.
Ответчице первой велели достать камень из кипящей посудины. Бабка
скинула душегрейку, закатала рукав, зажмурилась и запустила в котел
морщинистую конечность. Выхватив круглый окатыш, она несколько раз подкинула
его на ладони и, скривясь от боли, подала тиуну. Потом присела и стала
посыпать покрасневшую руку снегом.
Когда пришла очередь истца подвергнуться божьему суду, он с явной
робостью подошел к котлу, неся на отлете обнаженную руку. Долго вздыхал,
возводя очи к небу, крестился, наконец, резко сунулся к кипятку, но едва
погрузил в него ладонь, как огласил площадь нечеловеческим рыком и,
исступленно тряся рукой, кинулся к сугробу за крыльцом. Дружный хохот толпы
лучше всяких слов засвидетельствовал ее симпатии. Ярослав картинно посмеялся
вместе со всеми, затем смахнул с глаз несуществующие слезы меховой оторочкой
рукавицы и вынес решение: за оговор взыскать в пользу старухи одну куну.
Холопа, оскорбившего свободного человека, передали в распоряжение
последнего, чтобы он мог выместить обиду на его спине. Несостоятельного
должника отдали кредитору для продажи на рынке, дабы возместить потерянную
ссуду.
Ильин, наблюдавший за действиями Ярослава, отметил быстроту его
реакции, осторожность и расчетливость.
- Это качества политика. Но в нравственном смысле... Что-то я не вижу
твердости в князе, не вижу его собственной линии. Кажется, у него чересчур
гибкий хребет.
- Но это тоже качество политика, - ответила Анна. - И люди таких
нередко любят.
В этот день она рассуждала много трезвее, чем обычно, не в духе своего
постоянного максимализма. А может быть, это был полемический намек на
позицию самого Ильина, неизменно заклинавшего поступать так, как принято в
этом мире, не вызывая вопросов у окружающих?
В тот же день Ильин и его спутники встретили в разных концах Новгорода
изрядные толпы молодых людей, грудившиеся вокруг странных ораторов.
Выступавшие были одеты в богатые меховые дохи, из-под полы у них торчали
ножны широких мечей. Размахивая сорванной с головы шапкой, они говорили с
большим жаром, и слушатели то и дело одобрительно шумели.
Виктор долго наблюдал подобную сцену с крыльца своих палат, гадая, что
бы все это могло значить. Наконец не вытерпел, замешался в толпу,
сбежавшуюся послушать златоуста в куньей шубе.
- А поведет нас промышленный человек Неустрой Волкохищная Собака! -
выкрикнул малый, махнув шапкой.
По рядам собравшихся пробежал ропот одобрения. По соседству с Ильиным
какой-то детина заметил: "За ним не пропадешь. Кто с ним хаживал, в обиде не
был".
- Пройдем по Волге до самого моря Хвалынского, доберемся до Персидского
царства. Где поторгуем, а где и погуляем на вольной волюшке Охочим людям
даем оружье доброе, да холстины на порты, а остальное сами добудете.
- Эй, Удача! - крикнули из толпы. - А сам-то шубейкой доброй в каком
краю разжился?
- С посадниковым сыном Гюрятой в Югру ходили, к самояди. Там этого
зверя, как у нас мышей в подызбице.
- Чего ж вдругорядь туда не идешь, да и нас на Волгу сманиваешь?
- Шуба у меня есть, теперь хочу сапоги расшитые, да штаны атласные, да
халат парчовый добыть! - лихо оглядев слушателей, прокричал Удача. - А
повезет - и персиянку. Они, робята, знаете какие - волос, как крыло
вороново, не то что наши девки соломенные. А глаза - с блюдце, да черные как
уголь. Губы вишневые, а рот маленький, вот такусенький...
Он показал толпе небольшую монетку. Мужики и парни восхищенно загудели.
Один верзила пробрался к Удаче и швырнул шапку на снег.
- Иду с вами, коли такая дичь пошла!
За ним вызвались еще несколько охотников. И тут как прорвало - народ
повалил к обладателю куньей шубы.
Увидев знакомого купца, Ильин протолкался к нему и спросил:
- Что за молодец? Я уже не первого такого зазывалу вижу.
- Ушкуйник. Каждую весну набирает кто-нибудь из состоятельных людей
сотню-другую отчаянных удальцов, снаряжает их, сажает на ушкуи - речные
лодки вроде ладей - и отправляет на промысел. Нужны ему эти сорвиголовы для
того вроде бы, чтоб товары охранять, - сам знаешь, сколько лихих людей на
реках шалят, - но при случае и чужой караван разобьют. А то и город
пограбят. Много от этих торговцев кровушки пролилось.
- Так это настоящие варяги. Те же приемы, то же устройство ватаг.
- А они и сами это знают. Недаром вместе с гостями из-за моря часто
разбойничают. Этот вот Удача, он один не пойдет, обязательно и варяг с собой
сманит, они тоже до персиянок охочи. А коли подберутся несколько сотен
ушкуйников да викингов - земля в страхе вострепещет. Они ведь и до самого
Халифата хаживали, славный град Багдад чуть было не разорили.
- И долго их походы длятся?
- А вот вскроются реки, уйдут они по вешней воде к волокам, а потом и
покатятся вниз по течению. Если будет им везение, к холодам могут
возвернуться. Не то зазимуют где-нибудь, а в Новгород к следующему лету
доберутся...
Люди Ярослава старались отговорить молодежь от ухода с ушкуйниками.
Выступая перед толпами искателей удачи, они обещали вознаградить остающихся
щедрыми дарами из княжеской казны. Всем было ясно, что Ярославу нужны силы
для отпора войску отца - никто не сомневался, что Владимир появится под
стенами Новгорода, едва оправится от болезни.
Толки о скором приходе великого князя становились все упорнее, поэтому
люди, знавшие любекского купца, советовали ему подождать немного, и ежели
запахнет войной, поворачивать назад.
Едва сошел лед на Волхове, князь Ярослав отбыл на ладье в Швецию, к
своему тестю Олафу Скотконунгу, чтобы пригласить к себе на службу варягов.
Видно, не верил он в решимость новгородцев защищать его в споре с отцом.
Люди поговаривали, что недаром женился он на дочери заморского конунга
незадолго перед тем, как отказался платить дань отцу - уже тогда вынашивал
свой замысел, искал, на кого опереться в будущем споре с Киевом.
Вскорости после этого Ивашка стал намекать, что намерен целиком
отдаться богоугодной деятельности. Епископ и Лука Жидята укрепляли его в
благих мыслях. Но друзья Ивана узнали об этих душеспасительных беседах с
церковниками лишь в тот день, когда он объявил, что отныне его надлежит
именовать недостойным Антонием, а Ивана сына Онисимова почитать умершим для
мира.
- Ты монах? - с изумлением спросила Анна. - В двадцать шесть лет
похоронить себя заживо?..
Старообрядец с сожалением посмотрел на княжну и пообещал молиться за
нее, хотя перспектива ее спасения казалась ему весьма сомнительной - уж
очень много богохульных речей слышал он от нее. Затем Иван сообщил, что
уходит из мира не только в иносказательном смысле.
- Постом и молитвою хочу спасаться в пустыни.
- Так ведь на Руси еще и монастырей нет, - сказал Ильин. - Да и народ о
монахах ничего не знает. Это в ваше время стоило в лесу какому-нибудь старцу
обосноваться, как к нему ближние поселяне с подношениями начинали
стекаться...
- Буду акридами и кореньями питаться, - непреклонно заявил Иван.
- Акриды - это, кажется, саранча, - заметила Анна. - Я помню, нам на
уроках закона божьего рассказывали... Но ведь у нас этих насекомых нет.
- Взгляните на птиц небесных, - воздев руки к потолку, патетически
проговорил новоявленный пустынник. - Они не сеют и не жнут...
- Знаем, знаем эту цитату, - перебил Ильин. - Посмотрю я на тебя через
несколько месяцев такой птичьей жизни.
Иван неожиданно поклонился ему в пояс и попросил:
- Прости меня, Христа ради. А я о тебе молиться буду.
Виктор понял, что дальнейшее обсуждение бесполезно.
В тот же день Иван собрал свои пожитки в котомку, вооружился массивным
посохом и, благословив друзей, отправился к южным городским воротам...
Уход Ивана болезненно отозвался в душах его друзей. Им казалось, что,
несмотря на все различия во взглядах, они все же ближе старообрядцу, чем
люди одиннадцатого века. Его выбор доказывал обратное.
Всех троих охватило желание поскорее уехать из Новгорода. Ильин давно
заметил - стоит кому-то отправиться в путешествие или даже в короткую
деловую поездку, как у остающихся возникает ощущение пустоты, их начинает
томить жажда странствий.
Если бы не стойкие слухи о скором приходе киевской дружины, Виктор и
его товарищи снялись бы с места, едва по Волхову вверх прошла первая ладья.
Но самое благоразумное в этой ситуации было повременить. Да и поиски
мигрантов, скрывающихся под личиной нечистой силы, стоило начинать, когда
придет настоящее тепло; колесить по незнакомым местам в дождь и ветер никому
не хотелось.
IV
После вепсской бани, когда Виктор осознал, что его отношение к Анне не
укладывается в определение "влечение", "симпатия", он стал приглядывать за
собой, даже придумал термин - "давать окорот", - коим определил своему
внутреннему цензору задачу: следить за тем, чтобы "нечаянные" встречи с
княжной случались пореже. Проанализировав свое поведение за все дни
вынужденного сидения в дебрях, он со стыдом осознал, что постоянно
оказывался рядом с ней, начинал беспокойно отыскивать ее взглядом, если она
исчезала из поля зрения. Как ребенок, инстинктивно следующий за матерью,
куда бы она ни шла, так и он неизменно торчал возле Анны.
"Фу черт, у Василия, должно быть, сердце кровью обливалось, когда я..."
- ему даже в мыслях не хотелось называть своим именем эту мальчишескую
влюбленность. "Все, наступаю на горло собственной песне! Надо друг за друга
держаться... Это в своем веке я мог сказать: нам с Анной направо, тебе
налево, адью..."
Но, приняв твердое решение задушить неожиданно разгоревшуюся страсть,
Виктор обрек себя на ежечасные муки. Постоянно борясь с желанием увидеть
княжну, услышать ее голос, он становился все более раздражительным. Давая
окорот себе, он одновременно портил жизнь окружающим. Заводясь из-за
каких-то мелочей, пикировался с Овцыным, ядовито подтрунивал над Ивашкой, да
и самому предмету его обожания доставалось на орехи.
Он видел, что Анна в недоумении от происшедшей с ним перемены. Глаза ее
часто наполнялись слезами, и тогда он готов был на колени повалиться перед
ней, все рассказать, молить о прощении.
Собственно говоря, будь Анна его современницей, он не затруднился бы
перевести их отношения в "практическую плоскость" (так выражался его
приятель Ковригин, большой спец по дамской части). Даже если бы дело
происходило теперь, в этом далеком столетии, он не сомневался, что со своей
соседкой по эпохе сумел бы устроить все так, что никто ничего не приметил
бы. Но потрясающая способность к маскировке, выработанная дочерьми века
эмансипации, века коммунальных квартир и всеобщей женской занятости, была
явно чужда княжне. Любую мысль, любое душевное движение можно было прочесть
на ее лице еще до того, как она успевала выразить их в словах.
Больше всего мучило Виктора то, что Анна и сама неравнодушна к нему -
об этом свидетельствовало восторженное внимание, с каким она выслушивала
всякий его рассказ о своем времени, это проявлялось и в переимчивости к его
излюбленным словечкам, и в том, как она на мгновение замирала, встречаясь с
ним взглядом.
И все же Ильин держался - один мучительный день сменялся другим, пытка
растянулась на долгие недели, на бесконечные месяцы. Но весеннее солнце,
голубые веселые небеса, неумолчная капель превратили его жизнь в изощренную
казнь. Это злодейская весна не давала ему спать по ночам, она заставляла его
часами бесцельно бродить вдоль Волхова, уходить за несколько верст от города
и блуждать по проталинам, расцвеченным редкими подснежниками.
В один из таких апрельских дней он вернулся под вечер с букетом
нежно-голубых цветов. Когда он устанавливал их в кувшин, стоявший на столе
гостиной, в комнату вошла княжна.
- Чудо какое! - всплеснула руками Анна.
- Это тебе, - вырвалось у Ильина.
Она подошла к нему так близко, что он услышал пряно-волнующий аромат ее
кожи. Дыхание у него перехватило, он судорожно глотнул и вдруг ткнулся лицом
в ее волосы.
- Не могу больше, Анютка...
- Т-ты что?.. - начала она и, тут же все поняв, робко провела холодными
пальчиками по его щеке.
- Я всех измучил... Я люблю тебя...
Эти слова дались ему с таким трудом, что он почувствовал себя
совершенно без сил. Обхватив Анну за плечи, Виктор едва ощутимо коснулся
губами ее виска.
- Витя, я очень счастлива, - просто сказала она. - Я буду любить тебя
до конца жизни, я давно уже решила.
И, чуть отстранившись, обезоруживающе засмеялась. Ильин почувствовал,
что огромная тяжесть, давившая его все эти месяцы, разом растаяла,
улетучилась. Не помня себя, он принялся жадно целовать ладони княжны, шею,
губы, волосы.
Они сели к столу, сплетя пальцы рук, и долго смотрели друг на друга, не
говоря ни слова. Наконец чувство реальности вернулось к Ильину, и он с
жалкой улыбкой заговорил:
- Это так здорово... Теперь мне будет легко, я буду добрым со всеми, я
буду выполнять любые ваши прихоти... Но знаешь... пусть только мы знаем...
это будет тайна для всех...
- Мне трудно скрывать, я не люблю этого, - Анна сдвинула брови.
- Ну пойми, любимый ты мой человечишко, мы обязаны найти выход отсюда.
Все вместе. Нельзя бросать Василия. Это же чужой век, мы все ищем дорогу
домой...
- Все, я поняла... Я постараюсь. - В глазах ее заблестели слезы.
- Ну ради бога, не надо... - и Виктор с новой страстью принялся
целовать ее в глаза, в лоб, в губы...
Анна взъерошила ему волосы и с неожиданной веселостью спросила:
- Ты, наверное, был большим повесой?
- То есть? - трезвея, отозвался Виктор.
- Я уверена, ты многим вскружил головы. Ну же, признавайся...
- M-м, некоторым я нравился... Но не пойму, почему ты...
- Знаешь, я всегда была уверена, что влюблюсь в донжуана... - Она
потупила взгляд, словно рассказывала нечто запретное. - В этом есть что-то
волнующее: мужчина, перед которым не может устоять ни одна женщина. Когда я
думаю об этом, у меня ноги становятся ватными и в глазах все плывет. Так
бывало, когда стоишь на Невском и смотришь, как мимо идет эскадрон
кавалергардов. Когда видишь эти мощные бедра, обтянутые голубым сукном, эти
палаши на золотой тесьме, эти каски, эти лица, как из бронзы отлитые. И этот
грохот копыт - как рок, как судьба сама. Однажды я в обморок упала от
восторга.
- Ты настоящая женщина! - с восхищением сказал Ильин.
V
Ильин проснулся в неясной тревоге. Мучительно зевая, прошел на двор,
поплескал себе на руки и на лицо из глиняного умывальника, подвешенного у
крыльца. Сделал несколько упражнений, чтобы разогнать кровь. И вдруг
вспомнил разговор за ужином - ведь сегодня пятнадцатое июня! Целый год его
жизни прошел в далеком чужом веке. Зачем он здесь? Кончится ли когда-нибудь
заточение в прошлом?
Упав на траву, Виктор стал машинально отжиматься, не сознавая, что
делает. Что-то на него нашло - он действовал как сомнамбула. Лишь доведя
себя до изнеможения, пришел в себя.
И сразу же ощутил какое-то беспокойство. В окружающем мире происходило
нечто необычайное. Переведя дыхание, Ильин прислушался - откуда-то волнами
несся странный гул.
Постояв так с минуту, Виктор поднялся на высокое крыльцо, стал
осматривать окрестность. Но на прилегавших улицах все было спокойно. Вдруг
из дальнего переулка выбежали несколько мальчишек и со всех ног помчались по
бревенчатой мостовой.
- Эй! - крикнул Ильин. - Что за замятня?
- У Ярославова дворища кричат. Князь варягов привел. Они как рано
поутру в город вошли, так питейные лабазы разбивать стали.
Ильин вернулся в дом, стал поспешно натягивать штаны, камизу. В тот
момент, когда он щелкнул застежкой плаща на плече, в отворенную дверь
заглянул Овцын.
- Уже готов? Подожди немного, я тоже сейчас оденусь.
- Со мной хочешь идти?
- Да. Я слышал, как ты мальцов расспрашивал.
Ильин снова появился на крыльце. Прошло всего несколько минут, а крики
явно стали слышнее. Видимо, наемники двигались в его сторону. "Неужели
прознать успели, что в гостином дворе романея есть?" - с беспокойством
подумал Ильин. Только неделю назад пришел караван судов с Готланда, целый
день тогда возчики перегружали с ладей бочки с французским вином и
доставляли на склады Готского двора. Весь город, конечно, сразу узнал о том,
какой товар получили немцы. Вездесущая голка - новгородская чернь - тучей
облепила пристань в надежде поживиться. Кто-то из оборванцев изловчился
подставить подножку грузчику, тот уронил бочку на камни, из пробоины ударила
темно-красная струя. В начавшейся свалке из-за романеи одному выдавили глаз,
другому выдрали полбороды, а разбитых носов и не считал никто.
На крыльце появился Овцын.
- Идем?
- Ты знаешь, - сказал Ильин. - Я подумал и решил, что нам лучше не
уходить отсюда. Слышишь, какой рев? По-моему, сюда направляются. Понимаешь,
есть кому подсказать варягам, что здесь романея... Под шумок очень многие не
прочь поживиться.
- Ах, быдло проклятое! Видал я, как они на бочку тогда кинулись. За
пригоршню вина готовы удушить друг друга... Что ж, надо подготовиться к
встрече гостей.
Овцын скрылся в своей горнице и через полминуты вернулся, неся два
коротких меча в ножнах.
- Надень. Может пригодиться.
- Что ты, - сказал Ильин. - Я оружия в жизни в руках не держал. Еще
порежусь.
- А как же ты, если...
- Я каратэ два года занимался... Сейчас объясню. Это вид борьбы или,
по-другому сказать, система обороны и нападения без оружия. Почти без
оружия.
- Кулачный бой?
- И кулачный тоже. Но бьют больше ногами. Двумя короткими палками,
связанными между собой, - нанчаками.
Овцын пожал плечами и сказал:
- Не знаю, как ты палками против вот такого лезвия собираешься
отбиваться. А я, грешным делом, люблю помахаться. Меня ведь за дуэль из
Петербурга выдворили - с гвардейским одним на шпагах схватились, я его и
пощекотал по животу...
- Так ты хороший фехтовальщик?
Овцын самодовольно кивнул.
- Увидишь, коли гости незваные пожалуют. Досадно только, что нет шпаги
моей любимой или эспадрона. Такими вот штуками не приходилось рубиться. Ну
да ничего, бог не выдаст, свинья не съест.
- Знаешь что, купцы еще спят, по-видимому, - что-то никто на дворе не
появлялся. Иди буди всех - Густавсона, Вельде, Фишера. А я, пожалуй,
собственным вооружением займусь.
В горнице Ильина стояло несколько массивных дубовых табуретов. Один из
них Виктор и решил приспособить для целей самообороны. Отпилив две толстых
ножки, он спустился в нижний этаж, где находилась поварня.
Под толстым слоем пепла рдели угли. Зарыв в них кочергу, Ильин
подождал, пока она раскалится как следует, и принялся прожигать дыру в ножке
табурета.
За этим занятием его и застала Анна. Лицо ее было заспанным и в то же
время встревоженным.
- Что за беготня на дворе? Немцы латы понадевали, мечами подпоясались.
Да и в городе непонятное что-то творится...
- Варяги пришли. Помнишь, в апреле Ярослав за море уходил? Теперь вот
нашел себе защиту против отца...
- А чем кончится дело?
- Я в подробностях не помню, но, кажется, варяги немало дров здесь
наломают и князя с горожанами основательно поссорят. Правда, Владимир ровно
через месяц умрет, и его карательная акция не состоится.
- Вовремя. Иначе не стать бы нашему князю Ярославом Мудрым. Так ведь?
- Выходит, что так.
- А что это ты мастеришь?
- Нанчаку. Помнишь, я тебе рассказывал, что занимался каратэ. У нас
одно время бум был - каждый, кто немного нахватался, открывал свою школу,
становился сенсеем, то есть учителем. Врали друг другу: у меня черный пояс,
у меня желтый или еще какой-нибудь - это знаки той или иной степени
мастерства. Я тоже моде поддался, почти год ходил на занятия к какому-то
жучку, который на этом деньги делал. Но польза, конечно, была определенная -
немножко в форму пришел, ловкость появилась. Да и постоять за себя смогу -
хоть и нет никакого пояса, все-таки десяток приемов я освоил.
- Слушай, к чему это все? Если они нападут, мы ведь их так проучить
можем, - она рассмеялась. - Помню физиономию того малого, который ко мне
интерес возымел, ну тогда, в первый день... Помню, как он вопил словно
оглашенный: ве-едьма!
- Анюта, ты что, забылась? - строго сказал Ильин. - Ведь сговорились
же: ни в коем случае свои способности не демонстрировать. Да нас тут живо за
чародеев сочтут, дай тогда бог ноги. Хочешь, чтобы все наши усилия насмарку
пошли: вживались, вживались в эпоху, и нате - высунули ослиные уши.
- Ну прости, я позабыла. - Анна беспечно пожала плечами.
- Можно, я посмотрю, как вы будете драться?
- Только в щелку, - улыбнулся Ильин и сразу посерьезнел. - Не выходи из
горницы, иначе варягам трудно будет удержаться от желания познакомиться с
тобой поближе.
- Ты считаешь меня такой неотразимой? - Анна с головой закуталась в
голубую накидку и прошлась перед Виктором, покачивая бедрами.
Он не выдержал, вскочил и принялся беспорядочно целовать ее в глаза, в
лоб, в подбородок, в губы.
По ступеням крыльца затопали чьи-то ноги. Ильин как ужаленный отскочил
от княжны и с размаху сел на табурет. Но вошедший в поварню Овцын, похоже,
почувствовал что-то. Насупясь сказал:
- Бонжур, Аня. А я к тебе стучал, предупредить хотел...
- Ах, здравствуй, милый Вася! - с наигранной радостью воскликнула
княжна.
Влюбленные слепы, полутонов не разумеют. Овцын принял ее слова за
чистую монету и расплылся в улыбке. И остался молча стоить у дверей,
блаженно глядя на Анну.
Она грациозно не обошла - обогнула его и выбежала наружу. Василий
проводил ее глазами и, снова помрачнев, обратился к Виктору:
- В конце улицы уже толпа показалась, на дворы гостей ломятся, кричат,
мечами ограды секут.
- Много их, варягов?
- Не столько варягов, сколько голытьбы - на богатые дома наводят, так,
по крайней мере, купец один говорит - только что к нам защиты пришел искать
со всем семейством.
Ильин пропустил прочную бечевку в отверстия, прожженные в ножках
табурета, и связал ее прочным морским узлом. Несколько раз взмахнул
нанчакой, крутанул перед собой, перекинул за спиной из одной руки в другую и
еще раз проделал те же самые операции.
- Недурно, - похвалил Овцын. - К тебе и с мечом не подступишься.
- Помни об уговоре - молниями не швыряться, - сказал Ильин.
На дворе слышались возбужденные голоса, по ступеням затопало множество
ног. В двери возникло несколько круглых физиономий.
- Господин Шмальгаузен, - по-немецки закричал один из купцов. - Они уже
совсем близко. Мы боимся этих варваров, может быть, лучше выкатить им
несколько бочек вина?
- Знаете, русские говорят: дашь палец, откусят руку. Надо показать свою
силу, - заявил Виктор.
Его поддержал Овцын:
- Если они почувствуют, что мы их боимся, то завтра придут за новой
данью. А в результате вообще весь Готский двор разграбят.
- Придется драться, - вздохнул немец.
Через несколько минут ворота уже трещали от натиска толпы. Викинги,
белобрысые, рыжие молодцы в кольчугах, размахивая мечами и боевыми топорами,
вопили на своем - весьма похожем на немецкое - наречии:
- Эй, жирные каплуны, лучше подобру откройте!
Голка - чумазые плечистые оборванцы - восторженно выкрикивали
изощренные ругательства.
Овцын не вытерпел и яростно крикнул по-русски:
- Эй вы, быдло пьяное! Я вам языки-то позавяжу!
Взрыв яростной брани покрыл его слова. Чернь всей массой бросилась на
ворота. Толстенные плахи затрещали, но первый натиск выдержали.
Овцын в несколько прыжков достиг ограды и обнажил меч. Рядом с ним
встали несколько немецких купцов и их приказчиков. И когда створки ворот все
же распахнулись от напора, викинги вынуждены были остановиться - они не
могли ринуться во двор кучей, а только по пять-шесть человек в ряд.
Угрожающе взмахнув широким мечом, кряжистый детина с клокастой рыжей
бородой рыкнул:
- Я Сигурд Волчий Хвост! Слышали, что бывает с теми, кто противится
мне? Прочь с дороги!
Овцын выступил вперед и с презрением сказал по-немецки, чеканя слова,
чтобы его поняли варяги:
- Если не хочешь, бродяга, чтобы я укоротил твой хвост до размеров
свинячьего, проваливай отсюда.
Дикий вопль вырвался из обросшей рыжими кудрями глотки Сигурда, и он
рубанул мечом по тому месту, где за мгновение до того стоял Овцын. Но
Василий уже с непостижимой быстротой отскочил в сторону и, выставив перед
собой меч, парировал новый удар варяга.
Несколькими изящными обманными движениями Овцын заставил Волчьего
Хвоста яростно рубить воздух, а потом неожиданно выбил меч из его рук. В ту
же секунду на него бросилось сразу несколько викингов, но Василий легко
доказал, что семь веков искусство фехтования не стояло на месте.
Воодушевленные его примером немцы отчаянно размахивали мечами, причем
Ильин отметил, что купцы тоже не робкого десятка, да и с оружием им явно уже
приходилось иметь дело.
И все же силы были явно неравны. Мало-помалу защитники двора отступали,
а в ворота вливались все новые подкрепления для нападавших. Ильин понял, что
пришло время вмешаться - тем более что среди варягов появилось несколько
малых с боевыми топорами, которые того и гляди могли достать кого-нибудь из
фехтовальщиков.
Выкрикнув что-то нечленораздельное, Виктор бросился в гущу схватки и с
размаху ударил ногой в грудь белобрысого обладателя секиры. Тот рухнул на
колени, выронил топор и зашелся в кашле.
Ильин подпрыгнул и достал кончиком носка подбородок другого воителя.
Тот отлетел метра на три и сел на траву, свесив голову набок.
Кто-то предупреждающе ахнул за спиной Виктора. Мгновенно повернув
голову, он увидел занесенный над ним меч. Выхватив из-под мышки нанчаку,
Ильин перепоясал ею руку нападавшего. Тот охнул, выронив оружие, и волчком
закрутился на траве.
Появились первые раненые. Дородному купцу с Готланда отсекли пятерню
вместе с мечом. Рослый викинг рухнул от удара, пришедшегося точно между
кованых пластин, нашитых на кожаный панцирь. Пронзительно закричал другой
гость из-за моря, когда увидел собственное ухо, отлетевшее под ноги
сражающихся.
Пролитая кровь еще больше ожесточила противников, и теперь они рубились
без всякого намека на показное удальство. Зверские покрытые пылью лица,
изборожденные струйками пота. Налитые кровью глаза. Закушенные губы. Глухие
проклятия.
Защитники Готского двора отходили в сторону жилых домов, а
просочившаяся в ворота голка уже суетилась возле каменных амбаров. Увидев
это, Ильин подумал, что любителям даровой выпивки придется немало попотеть,
прежде чем они смогут сбить полупудовые замки с кованых дверей. И в ту же
минуту ряды нападавших дрогнули и смешались. Оборванцы, заполошно крича,
заметались между оградой и викингами, выстроившимися полукругом в боевой
порядок. За воротами происходила какая-то свалка, сверкали лезвия мечей,
ритмично поднимались и опускались цепы и грабли.
Ситуация вскоре прояснилась. Оказалось, что гости суконной сотни, на
которых обрушилась первая волна варяжских бесчинств, успели оправиться от
растерянности, собрались всей улицей и ринулись на толпу, бушевавшую на
Готском дворе.
Очутившись между молотом и наковальней, викинги не поддались панике.
Быстро перегруппировавшись, они заняли круговую оборону. Защищенные
кольчугами и панцирями, ощетинившиеся широкими мечами, топорами и бердышами,
они были почти неуязвимы для коротких купеческих мечей. А цепы и грабли они
во мгновение ока рассекали пополам, да еще глушили их обладателей, повернув
лезвия мечей плашмя - этим они явно хотели показать свое презрение к
мужичью, недостойному смерти воинов.
Зато озверевшие гости и их челядь с остервенением преследовали чернь,
рассыпавшуюся по двору, в рубили ее в капусту. В конце концов именно
оборванцев они считали виновниками своих бед - варяги, те профессиональные
разбойники, с них и спрос другой...
Так рассуждали они уже после побоища, когда викинги, сумевшие прорубить
себе дорогу в толпе, отступили к Ярославову дворищу, потеряв всего несколько
человек. А вот несчастная голка поплатилась десятками жизней, все
пространство, обнесенное частоколом, было усеяно трупами.
Убитых хватали за ноги и без всякого почтения тащили к мосту через
Волхов, а там швыряли в реку. Ильин попытался вмешаться, но на него
взъярились:
- Ну ты, немча окаянная, не суй нос куда не след! Итак от вас один
убыток.
Виктор ушел в дом, чтобы не видеть безобразных сцен. Анна, слышавшая
его разговор с новгородцами, встретила его у двери горницы.
- Это ужас какой-то. Такая нецивилизованность!
Овцын, сидевший на лавке в растерзанной камизе, невесело усмехнулся:
- Экие вы, сударыня, утонченные. Да их, забулдыг, всех таким манером
пересечь надобно. Ведь, помилуйте, проходу нет порядочному человеку. А на
вече что творится - одних этих горланов и слышно. Кто им больше вина
выставит, за того и кричат.
- Я знаю твое враждебное отношение к демократии, - дернув плечом,
сказала княжна. - Но ты просто отсталый человек, разве можно сравнивать
абсолютную монархию, при которой ты жил...
- Послушай, Анюта, - вмешался Ильин. - Давай не будем путать божий дар
с яичницей. Я тоже не в восторге от этой мясорубки, но все же не стал бы
видеть во всем этом... как бы точнее сказать... проявление классовой борьбы.
В мои школьные и студенческие годы, кстати сказать, учебники истории не
столько о династических переворотах и войнах, сколько о таких вот народных
волнениях поминали. Один мой приятель по университету диссертацию о
классовой борьбе в Новгородской республике защитил. Притащить бы его сюда...
Купцы - это класс, ничего не скажешь. А эти-то, как Василий их именует,
забулдыги? Да они в любое время неистребимы.
Грудь Анны учащенно вздымалась, пока она слушала Ильина. Взгляд обжигал
презрением.
- Да ты!.. Я слов не нахожу. Ты, может быть, и великих народных вождей
Разина и Пугачева в забулдыги зачислишь? Откуда в тебе эта барская спесь? Да
ты знаешь, что наш долг перед мужиком...
- Разина и Пугачева я не видел, - отрезал Ильин. - Поэтому судить о них
н...
