Вячеслав Назаров. Зеленые двери Земли
сторінка №2
..... Тьфу! Ты чего?- Бэк, ну-ка посмотри вниз.
- Смотрю.
- И что ты видишь?
- Воду.
- А дальше?
- Еще больше воды.
- А вот там, к норд-норд-весту... Видишь, "гусиная кожа", а дальше
словно кто утюгом прошелся - гладко. А?
- Фрэнк... Это же тунец идет! Такой косячище... Сроду не видывал...
- Это награда к нам плывет, - уточнил Хаксли и, развернувшись, повел
машину к острию треугольной "плеши" - делать предварительные замеры. Бэк
взялся за радио.
База ответила не сразу. Видно, там от нынешнего утра тоже ничего
хорошего не ждали. Но когда Бэк дважды повторил размеры косяка и прибавил,
что рыба идет четырьмя "этажами", в наушниках заволновались три голоса
одновременно.
- Сто тридцать первый - Базе. Ихтиологу Петрову. Тунец длинноперый,
строй походный в четыре этажа, вверху и внизу - "коренники", взрослые
самцы и крупные самки, в середине - молодь. Похоже на капитальное
переселение, Пит.
- Петров - сто тридцать первому. Дельфинолог Комов. Хватит болтать,
Фрэнк, сколько надо, по-твоему, "пастухов" для ведения косяка? Когда тунец
подойдет к сейнерам, мы еще отряд загонщиков выпустим, а сейчас важно,
чтобы косяк не рассыпался и не изменил курса...
- Сто тридцать первый - Комову. Право, не знаю... Здесь полно
дельфинов. Они, по-моему, и ведут косяк... Да, похоже, что косяк ведут
дельфины. Не охотятся, а ведут, это точно. Рыбы не трогают, идут как
патрульные подлодки...
- Наши или дикие? Если наши, то сколько их?
Фрэнк с минуту следил за диском УКВ-локатора, на котором плавно
кружились маленькие голубые точки, потом, снизившись до самой воды, провел
машину над пенными обводами тунцовой армады.
- Сто тридцать первый - Комову. Судя по радиометкам, наших дельфинов
штук двадцать. Остальные - дикие. Их не меньше сотни... Бросать "трещотку"
или подождать?
- Комов - сто тридцать первому. Бросайте, Фрэнк, бросайте немедленно.
Двадцать обученных "пастухов" смогут справиться с любой ордой. А "дикари"
помогут. По крайней мере, мешать не будут. Это точно...
- Петров - сто тридцать первому. Так ты говоришь, там дельфины, Фрэнк?
Вот тебе и разгадка - дельфины согнали в одну несколько стай и решили
сделать нам подарок. Недаром же их натаскивали в "школе". Я уже дал
разрешение на отлов косяка. Неводы только крупноячеистые, молодь не
пострадает...
- Дело ваше... Да, Пит, одна просьба: окажи диспетчеру, чтобы поставил
нас с Бэком в наблюдение, когда будут брать эту прорву... Хочу посмотреть
- рыба-то моя все-таки.
- Идет, Фрэнк... Даю отбой.
- Охота человеку... Сам вне очереди напросился, - это проворчал сзади
Бэк достаточно внятно, чтобы слышал командир.
- Ладно, старина, успеешь выспаться... Контрольное фото отправил?
- Отправил...
- Давай "трещотку". В хвост косяка, в середочку... Вот так!
Внизу метнулся полупрозрачный купол парашюта, и в океан полетело то,
что Фрэнк называл "трещоткой", - хитроумный ультразвуковой
приемопередатчик, похожий на большую рыбу-прилипалу. Аппарат действительно
"прилипал" к дельфиньей стае и передавал пастухам и загонщикам команды
оператора Базы. Дельфины, в свою очередь, докладывали оператору о своих
делах на условном языке, который вместе с другими премудростями они
изучали в "школе".
Как-то раз Франк забрел в такую школу вместе с экскурсией. Он, как и
все, шумно восторгался необыкновенной сообразительностью "учеников",
восхищался их дисциплиной и молниеносной реакцией на команды, несколько
недоверчиво выслушал перечень цифр дохода, в которые вылилось мировому
рыболовству "общение с младшими братьями человека", и до слез хохотал,
когда двести торчащих из воды клювов, страшно скрипя, старательно вывели
хором первый куплет "Гаудеамус игитур".
Но вышел из школы он почему-то разочарованный. Он долго не мог понять
почему. И только потом разобрался: дельфины не вызывали у него уважения.
Прежде чем вернуться на Базу, Фрэнк описал над косяком прощальный круг.
В наушниках рокотал драматический баритон диспетчера: "Всем сейнерам
международной рыбкооперации, находящимся в квадратах... немедленно выйти
на двустороннюю связь с базой "Поиск - двенадцать дробь пятьсот двадцать
восемь...".
Под крылом "Флайфиша" прошел белый пузатый сейнер, сердито раздувая под
форштевнем седые пенные усы. На мостике стоял капитан - тоже белый и
усатый. И настроение у Тараса Григорьевича, старейшины рыболовецкого
клана, было сердитое. Провожая глазами самолет, он мрачно пришепетывал:
- Пойду на пенсию... Ей-ей... Да разве это рыбалка? Срамота одна...
Самолеты, дельфины... Стой, пока тебе сети рыбой набьют, и не
трепыхайся...
- Таким образом, все началось со случайности, вернее, со случайного
соединения ряда случайностей... Одиночество Нины, одиночество Уисса,
пленка, запущенная не на ту скорость... Но главным звеном этой цепи было
то, что запись на пленке оказалась скрябинской "Поэмой огня" -
цветомузыкальным конспектом человеческой истории... С Уиссом впервые
заговорили на понятном ему языке...
Карагодский шелохнулся в кресле, хотел что-то сказать, но передумал.
Пан продолжал тихо, с нежностью деда, рассказывающего о школьных подвигах
любимого внука:
- После этой ночи Уисс нас буквально замучил... Мы установили в
акватории четыре стационарных магнитофона и непрерывно крутили записи...
Он требовал только симфоническую музыку, причем со специфическим уклоном.
- Чем же еще поразил вас дельфин-меломан? - В голосе Карагодского
проскальзывали нотки нетерпения и раздражения.
В открытые иллюминаторы каюты Пана попеременно заглядывали то серое
небо, то серое море. С утра слегка штормило, но сейчас волнение почти
улеглось. Изредка легкий ветер вздувал неплотно задернутую штору, и тогда
в каюте повисала зябкая морось.
Пан вздохнул.
- Простите, Вениамин Лазаревич. Возможно, это действительно лирика. Но
эта лирика заставила нас по-новому взглянуть на дельфинов вообще и на наше
с ними сотрудничество в частности.
- Яснее.
- Я говорю о ШОДах...
- И о ДЭСПе?
- Да, я говорю о "Школах обучения дельфинов", о "дельфиньем эсперанто"
и о многом-многом другом, что исправить гораздо труднее. Конечно, как
первый этап исследований... Пожалуй, никого нельзя винить в том, что так
получилось. Хотя...
- Винить?!
Спокойствие изменило академику. Низкое кресло заскрипело отчаянно, и
Карагодский поднялся над Паном, красный, тяжелый, налитый негодованием и
обидой.
- Винить?!
Он провел дрожащими пальцами по лацкану пиджака.
- В чем же вы могли бы меня винить, дорогой мой Иван Сергеевич? В том,
что я первым - первым! - перешел от слов к делу и занялся приручением
дельфинов? В том, что я первым - первым! - поставил это дело на научную
основу и организовал первую - первую! - школу для дельфинов, где вместо
любительской дрессировки этих животных обрабатывали единственно
правильными методами? В том, что разработал способ общения человека с
дельфином - условный язык команд и отзывов, который потом назвали
"дельфиньим эсперанто"? В том, что отдал этой работе без малого десять
лет? В том, что общество получило благодаря мне миллионы рублей дохода?
Голос Карагодского рокотал в каюте, как весенний гром, а Пан тоскливо
глядел в иллюминатор. Дождь кончился, самое время работать, а на душе
слякоть... "Ну что за человек такой непутевый... Я... Первый... Заслуги...
Действительно, первый. Действительно, заслуги. Не какой-либо горлохват -
крупный ученый с мировым именем, бульдожья хватка, колоссальные
организаторские способности. И все-таки все время ему мерещатся подвохи,
кажется, что его недостаточно хвалят, недостаточно высоко ставят...
Комплекс неполноценности какой-то... А ведь умный человек..."
- ...И более чем странно, я бы сказал, неуважительно слушать мне такое,
Иван Сергеевич, от вас, от человека, который в дельфинологии, простите,
профан...
- Да бог с вами, Вениамин Лазаревич, я никак не покушаюсь ни на ваш
опыт, ни на вашу славу...
- Нет, вы покушаетесь! Покушаетесь на все основы, призывая вернуться
к...
- Довольно! Садитесь!
И Карагодский сел. Сел торопливо, почти испуганно - сработал старый
полузабытый рефлекс. Сел на краешек кресла, как на краешек студенческой
скамьи. Как в те далекие времена, когда он, академик Вениамин Карагодский,
был просто Веником из четвертой подгруппы, а Пан - самым молодым
профессором университета.
- Вот так. А теперь постарайтесь выслушать и понять, что я вам окажу.
Пан зябко повел плечами и тоже сел.
- Раньше многое казалось проще, чем сейчас. Человек всерьез считал себя
единственным и самодержавным "царем природы". Ну а царю все позволено.
Возникла идея приручить дельфина. Выгодно это человеку? Еще как!
Начинается работа - и выясняется, что дельфин, не просто животное, а
"почти разумное животное", с которым в отличие от сухопутных "слуг
человека" можно наладить двустороннюю связь, общаться. "Так это же сущий
клад!" - восклицает человек и берется за дело всерьез, со свойственным ему
размахом и напористостью. И вот уже сотни, тысячи "ручных" дельфинов
выслеживают для человека рыбьи стаи, пасут их "до кондиции", гонят к
траулерам, загоняют в сети... Покорные, безобидные, готовые на все ради
человека...
- Не понимаю вашей иронии, Иван Сергеевич.
- А если дельфин действительно разумное существо?
- Ну знаете, профессор, этак можно бог знает до чего договориться...
Этак я со своим бульдогом на "вы" разговаривать буду - на всякий случай...
- Не передергивайте, Карагодский. Разумность в том и состоит, чтобы
предвидеть последствия своих действий. Я не хочу, чтобы потомки краснели
за нас, как мы краснеем за своих предков, истреблявших тех же дельфинов
ради технического жира...
- Мы обращаемся с дельфинами вполне гуманно...
- Вот именно - гуманно! То есть по-человечески! А ведь это слово имеет
смысл только в отношениях между людьми, как вы не можете понять! А как
измерить отношения между человеком и иным кругом чувств и понятий, иной
цивилизацией, в конце концов? То, что хорошо и выгодно для человека, может
быть невыгодно для иного разумного существа. Даже смертельно опасно, если
хотите... И наоборот.
- Это уже схоластика, дорогой Иван Сергеевич.
- Это было схоластикой десять лет назад, Карагодский. А сейчас это уже
проблема, которую надо решить во что бы то ни стало. И решить сегодня -
откладывать на завтра уже поздно.
- Не слишком ли...
- На слишком. Хотите, я вам кое-что покажу?
И Пан вышел из каюты.
Тарас Григорьевич так и не спустился в радиорубку с капитанского
мостика. Он только велел радисту прицепить к переговорному корабельному
устройству допотопные лопухообразные наушники, дабы "быть в курсе"
распоряжений Базы. Подобная вольность разрешалась уставом только в случае
"крайней необходимости", но кто укажет точно, где у необходимости край?
Быть на мостике Тарасу Григорьевичу было сейчас крайне необходимо.
Выбритый до глянца, благоухающий одеколоном "Олеся", в туго накрахмаленном
и отутюженном парадном кителе, он небрежно бросал в микрофон хрипловатые
древние команды, стараясь не замечать, что они выполняются несколько
раньше, чем он успевает их отдавать.
Траулер "Удачливый", поминутно сигналя, переваливаясь с боку на бок и
вздымая лихие шлейфы то справа, то слева, пробирался к своему законному
месту - в голову флотилии, между "Онегой" и "Звездным". Раньше, когда
экономно и быстро "взять косяк" могли только опытные мастера, никто не мог
делать это лучше "Тарасовой тройки". Искусно поставленные ими сети
"снимали пенку", гасили скорость стаи, нарушали ее монолитность,
прокладывая дорогу следующим судам.
Теперь рыбацкие хитрости были ни к чему: дельфины-загонщики проводили
все операции лучше старого Тараса. Но нет ничего живучей морской традиции,
и сейнер "Удачливый" вопреки новым правилам занимал место не в хвосте, а
впереди, рядом с сейнерами-гигантами.
Тарас придирчиво осмотрел соседние суда. Взгляд его заскользил вдаль,
по всей наскоро собранной, разнокалиберной и пестрой флотилии, и мысли его
приняли иное направление. "Сбежались, соколики, на готовенькое... Рты
разинули и ждут, когда туда галушка заскочит..."
А погода быстро менялась. От хмарного утра, от мглистого противного
дождичка не осталось и следа. Море пошло пятнами, то там, то здесь
возникали золотисто-голубые лужайки, разорванные облака мельчали и рыжели
по краям. День помаленьку набирался солнца, а солнечным днем все выглядит
иначе, чем пасмурным утром.
- Та-рас Гри-го-рич!
Радист выглянул из иллюминатора рубки и возбужденно пошлепал себя по
ушам. Капитан, почуяв неладное, торопливо надел наушники прямо поверх
фуражки.
В эфире был переполох. Капитаны, забыв устав радиосвязи, говорили, не
называя себя; а диспетчер, тоже уставу вопреки, отбивался от них, как мог.
- Я же в сотый раз повторяю - косяк неожиданно изменил курс, где он
теперь - можно только гадать...
- А "трещотка"?
- Выбросили они "трещотку". Угнали и выбросили...
- Что вы сказали? - переспросил кто-то по-английски.
- Я говорю, выбросили они "трещотку". Как известно, "трещотка"
автоматически следует за голосами дельфинов. Так вот они пошли на трюк -
все стадо замолчало, а один поднял крик - и полным ходом в сторону.
"Трещотка" за ними. Отвел он ее подальше и бросил... Мы послали туда отряд
своих загонщиков с новой "трещоткой". Как только дошли до косяка - та же
история. "Трещотку" выбросили, сами не вернулись...
Кто-то одобрительно хохотнул, кто-то начал ругаться. Тарас Григорьевич
все понял, и сладкая, беспокойная думка завладела его седой головой,
набирала силу, дразнила.
Но сначала надо было кое-что проверить.
- "Удачливый" - Базе. Где там наука? Что примолкла? Дельфи... как
это... Комову словом, что там поделывает?
- База, Комов, прием.
- "Удачливый" - Комову. Так что теперь делать будем? Уходит рыбка-то...
- Не знаю, что делать, Тарас Григорьевич. Ума не приложу. Такого с
дельфинами еще нигде и никогда не было. Бывало, не слушали команд или
неправильно их понимали. Случалось, ни с того ни с сего отказывались
работать и уплывали. Но это были единичные случаи. А чтобы такое - нет,
ничего не понимаю. На "трещотку" руку поднять!
- Врешь, Комов, у дельфина рук нет.
- Вам шутки... А ведь это бунт! Форменный, ничем не оправданный бунт
против человека! Они угоняют косяк, как заправские пираты! А наших
загонщиков, видимо, взяли в плен...
- Словом, дело труба с научной точки зрения?
- Труба.
И тут Тарас Григорьевич понял окончательно, что пробил его звездный
час.
И он рявкнул в эфир, настороженно прислушивающийся к их разговору.
- Что, коты, разучились сами мышей ловить? А если по-старому, без
мышеловок этих, а? Собственными лапками да зубками, а? Или зубы
повыпадали?
"Коты" озадаченно молчали, и Тарас Григорьевич расправил перед
микрофоном усы:
- "Удачливый" - Базе. Предлагаю брать косяк без дельфинов, с ходу,
по-старому. Примерный курс косяка известен, надо послать туда пару
самолетов. И пусть они следят за косяком до нашего прихода. А я поведу
флотилию наперерез. Прошу дать "добро".
И даже свою золотошитую фуражку снял Тарас Григорьевич в ожидании
ответа - так волновался. Вдруг не удастся тряхнуть стариной, утереть нос
Комову и прочим, для кого старый Тарас вроде мамонта в электронной
лаборатории. А дельфины... Они тоже рыбаки. Они поймут...
База дала "добро".
Карагодский поискал глазами Пана. Ему хотелось оказать что-то
значительное, неопровержимое, что раз и навсегда приперло бы к стенке
нескладного профессора. Но хитрый старик все время находил лазейки.
Впрочем, это не страшно. Хозяйственники не читают теоретических монографий
по биологии. Этим по горло занятым людям нужно одно: любой ценой увеличить
выход продукции. И они будут слушать Карагодского, который оперирует
непонятными категориями тонн и рублей, а не Пана, витающего в
морально-этических высотах.
А Пана все не было, и академик недоуменно покосился на дверь. С
никелированной ручки свисал синий ситроновый галстук. Если бы профессор
незаметно вышел, галстук свалился бы.
Несуразный человек этот Пан. Анекдоты и легенды прямо-таки липнут к
нему, тянутся за ним, как тесто за пальцами.
Вот хотя бы этот видавший виды галстук. Выражение "галстук" Пана стало
расхожим присловьем. Один не лишенный юмора конструктор даже назвал
"галстуком Пана" сложный космический прибор.
Много лет, еще с университета, Пан снимает галстук, начиная работать, и
вешает его на дверную ручку. Где бы он ни работал - в "люксе"
международной гостиницы или в кабине вездехода, ползущего сквозь
австралийскую пустыню, - старый галстук висел на страже, оберегая хозяина
от бытовых невзгод.
Карагодский подозрительно окинул взглядом большие овальные
иллюминаторы, но там качались только спаянные горизонтам небо и море. Пан,
конечно, способен на все, но он не умеет плавать.
Академику ничего не оставалось, как изучить со своего кресла нехитрую
топографию каюты.
Он сидел у самой двери, и все небольшое пространство было перед ним как
на ладони: рабочий стол Пана прямо под распахнутым иллюминатором, на
столе, между разбросанными бумагами, таблицами и голографиями - изящный
ящичек теледиктофона "Память", небрежно перевернутая панель дистанционного
управления корабельным видеофоном, наборный диск стереопроектора
Всесоюзного нооцентра, который через три с половиной секунды давал оправку
по любой отрасли человеческих знаний - словом, ничего необычного, если не
считать толстенной старинной книги, смахивающей на Библию, и каких-то
диковинных статуэток еще более древнего возраста.
По обеим сторонам стола - матовые пятна экранов: большой - видеофон,
два поменьше - стереопроекторы Центра, а вот этот, овальный, ощетинившийся
тысячами граней рубиновых кристаллов, - для просмотра голографических
фильмов...
Кстати, сам проектор, примостившийся на подвижной тумбочке справа от
круглого винтового стула, открыт. Видимо, Пан перед приходом Карагодского
просматривал ролик.
И больше ничего, кроме стеллажа с книгами, портативного электрооргана
(неужто Пан под влиянием Уисса стал музицировать?) и двух кресел, одно из
которых занимал академик, - и все отражает большая зеркальная стена,
словно свидетельствуя наглядно и окончательно, что никого, кроме
Карагодского, в каюте нет.
- Иван Сергеевич, где же вы?
Пан возник рядом, держа под мышкой коробку голофильма, непонимающе
повел глазами с растерянного академика на свое отражение и усмехнулся.
- А... Зеркало...
Он протянул руку, и, когда его пальцы встретились с пальцами двойника,
пространство раскололось широкой щелью сверху донизу, открывая за зеркалом
другую комнату.
- Я с этим зеркалом намучился в свое время, - продолжал профессор,
заправляя фильм в проектор. - А потом привык. И даже стал видеть в нем
скрытый философский смысл, своего рода знамение, что ли.
"Ох, Пан, даже разбив нос о зеркало, он видит в этом скрытый
философский смысл. Как был идеалистом, так и остался". Подумалось это
Карагодскому с явным облегчением, ибо исчезновение объяснилось просто.
Необъяснимого академик не любил, даже побаивался.
- Уж эти мне зеркала... Везде они, эти услужливые обманщики. Вот мы с
вами разговариваем, а между нами - зеркало. И мы видим в чужом мнении лишь
искаженное отражение своего собственного. И не можем понять друг друга,
ибо искренне считаем свое собственное мнение единственно правильным...
Профессор захлопнул крышку проектора.
- Вы интересуетесь космосом, Вениамин Лазаревич?
- Космосом? Да как вам оказать... Пожалуй, нет. Вышел из того возраста.
Дела. Не хватает времени на все... Столько нового...
- Жаль, космос, если хотите, тоже зеркало. Огромное увеличивающее
зеркало, в котором земные достижения и ошибки, наши чисто человеческие
заблуждения и наития приобретают глобальный отзвук... Первый космический
объект, заселенный земными организмами... Космобиолог... забыл фамилию...
- Андрей Савин.
- Да, да, Савин... Там построили биостанцию, которой руководит академик
Медведев... Тяжелый человек, надо оказать. Так что же там случилось?
- Это мы с вами сейчас и увидим. Хочу добавить предварительно, что
планета Прометей весьма редкого в Галактике кристаллического типа и
находится в системе двух звезд, одна из которых светится только в
ультрафиолетовом диапазоне. Все это вкупе с другими странностями заставило
Андрея Савина в самом начале выдвинуть гипотезу об искусственном
происхождении планеты... На его гипотезу тогда не обратили внимания, ибо
прямых доказательств не было, а косвенно можно было объяснить при помощи
уже известных теорий. Опять сработало зеркало.
Проектор тихо заурчал. Рубиновые кристаллы потеплели, засветились
мелкими угольками, по овальному экрану, как по жаровне под ветром,
заметались летучие искры. Пан подвинул кресло поближе к академику.
- Пленка эта, до окончательного решения Международного совета
космонавтики о судьбе биостанции, так сказать, "для внутреннего
пользования". Поэтому комментирует ее не диктор, а сам Андрей Савин. Ну и
я помогу, если что будет неясно...
Над экраном, который уже полыхал словно люк в топку, заклубился сизый
дымок. Окружающие предметы задрожали, заструились, теряя вес и форму, и
растаяли. Кресло обступил красноватый искрящийся туман.
Карагодский прикусил губу, передохнул. Профессор снова тянет в болото
философии. В ней он дока, ничего не скажешь. Но и Карагодский не зря
получил звание академика.
- Сдаюсь, Иван Сергеевич, сдаюсь. Наш с вами спор напоминает поединок
Геракла с Антеем. Вы - Геракл в своей области, отдаю вам должное. А я -
грешный сын Земли, стоит вам оторвать меня от нее, вы можете задушить
меня, как цыпленка. Прошу пощады. Или ваше великодушие касается только
животных?
Великая штука - лесть. Даже железный Пан помягчел, заулыбался смущенно,
сел в кресло, внезапно успокоенный.
А Карагодский продолжал вкрадчиво:
- Конечно, наши проблемы мелковаты...
- Вениамин Лазаревич, не нравится мне это: "наши" - "ваши". Мы с вами,
как говорится, в одной лодке...
- Вот именно, Иван Сергеевич, вот именно. Но чтобы изложить вам свои
заботы, я тоже должен вернуться к событиям двухлетней давности. Вы
помните, как попал к вам Уисс?
- Разумеется! Вы мне как-то сказали, что в одной из ШОД появился некий
феноменальный образец, возможно, мутант и вы не знаете, что с ним делать,
потому что он перебаламутил всю школу. Я забрал его себе, в лазаревскую
акваторию, и вот... Кажется, я уже неоднократно благодарил вас за такой
подарок, но если надо...
- Да что вы, Иван Сергеевич, я не о том! Мы действительно не знали, что
с ним делать... Дело в том, что он не только перебаламутил, но и разогнал
весь сто восьмой ШОД. Все дельфины, как один, покинули школу. А Уисс
остался. И вел себя так, что у ночного сторожа начался психический стресс:
он то слышал какую-то неведомую музыку, то непонятные слова, то видел
каких-то чудищ и множество морских звезд, которые танцевали на дне
бассейна. Мы пытались выгнать Уисса, даже ультразвуковую сирену включали,
но он упорно лез к людям...
- Интересно... Вы знаете, это потрясающе интересно! Что же вы мне тогда
ничего не оказали? Мы бы не блуждали так долго в потемках!
- А что я мог сказать? Что поймал сумасшедшего дельфина?
- Как раз это вы и сказали. А вот про сторожа...
- При чем тут сторож?
- Ну хорошо, теперь это не имеет значения. А что дальше?
- А дальше... Вам лучше меня известно, что у дельфинов нет вожаков.
Полная, так сказать, демократия без границ и края.
- Ну, не совсем...
- Да, в дельфиньем стаде живет одновременно десять-двенадцать
поколений, и в минуту опасности или просто в необычных обстоятельствах
старшие самцы и самки берут руководство на себя...
- То есть стадом руководит опыт и разум, а не сила, как в животном
мире. Да и в человеческом до недавнего времени...
- Да, да... Но в обычной обстановке вожаков в стаде нет. Так?
- Так.
- Но вот появляется Уисс - и все меняется. Достаточно ему свистнуть -
стадо в двести голов, рискуя жизнью, перелетает через оплетенную колючкой
стенку бассейна и уходит в открытое море...
- На стенке - колючая проволока?!
- Колючая проволока предназначается для касаток, которые могут
запрыгнуть в бассейн, - мы защищали дельфинов!
- Все равно... А, ладно, что спорить. Продолжайте.
- Я, собственно, уже почти все сказал. Связано или не связано это с
появлением Уисса - не знаю, но в последние два года дельфины стали
сторониться ШОДов. Участились случаи бегства и неповиновения Больше того -
несколько раз дельфины отказывались загонять косяки.
- А вы спросили их почему?
- В ДЭСПе нет такого слова... Но я, кажется, начинаю догадываться
почему. У дельфинов есть вожаки. Сколько их - неизвестно. Но они есть. И
они настроены против человека. Они намеренно вызывают беспорядки в ШОДах,
провоцируют неповиновение и бегство в открытое море. Все остальные
дельфины слепо им повинуются... Я никому не говорил до сих пор о своих
догадках. Вы - первый, с кем я делюсь.
- О, Карагодский, вы неисправимы...
- Погодите. Вы единственный, кто сейчас может помочь, Иван Сергеевич.
Не мне, а всему нашему общему делу. Вы наладили контакт с Уиссом, и это
очень обнадеживает. Надо приручить вожаков, заставить их действовать не
против нас, а за нас. Тогда мы получим поистине неограниченную власть над
дельфиньим племенем. Вам не нравятся ШОДы - реорганизуем их. Вам не
нравится ДЭСП - будем действовать музыкой. Но подумайте, какие
перспективы!
- Перспективы... - В глазах Пана задрожали синие угарные огоньки. - А я
вот не могу обещать никаких перспектив. Одни только неприятности, да и то
если повезет. А вы мне предлагаете ни больше ни меньше как роль
дельфиньего диктатора! Как тут не согласиться?!
- Вы на самом деле согласны?
- Согласен! Но с одним условием - сначала я доведу до конца те, что
задумал, ради чего работал, ради чего мы сегодня на борту "Дельфина". И
если после всего вы повторите свое предложение - я соглашусь.
- Чего же вы хотите, если не секрет?
- Теперь не секрет. Я хочу доказать существование дельфиньей
цивилизации, гораздо более древней, чем человеческая, существование
сообщества разумных существ, параллельных человечеству и совсем непохожих
на них. Я хочу доказать, что у нашей планеты не один, а много хозяев. Я
хочу, чтобы человек перестал смотреться в зеркало и прихорашиваться, чтобы
оглянулся вокруг глазами мыслителя и художника, а не голодного дикаря. Я
хочу...
Затрезвонил корабельный видеофон. Рука Пана, взлетевшая в патетическом
жесте, метнулась к панели. На экране появилось взволнованное лицо Нины.
- Иван Сергеевич, скорее, Уисс...
Она заметила Карагодского в кресле, замялась, смутилась и вопросительно
глянула на Пана.
- Говорите, Ниночка, говорите. Вениамин Лазаревич почти в курсе дела.
Что стряслось?
- Уисс вызывает вас.
- Как, уже?
- Да. Он очень торжественный и загадочный - передает в основном в синих
и лиловых тонах. Мы подошли к какому-то острову, и Уисс попросил бросить
здесь якорь.
- Бросить якорь?
- Конечно. - Нина засмеялась. - Он показал нам якорь и как он падает в
воду. Очень просто.
- Хорошо. Сейчас мы с Вениамином Лазаревичем придем.
Профессор глянул на Карагодского, потер лоб.
- О чем это я? Да, ШОДы в таком случае отпадут сами собой. А ДЭСП на
первых порах может пригодиться... Впрочем, это уже детали...
Пан засуетился вокруг стола, собирая записи. Сейчас он больше, чем
когда-либо, походил на одержимого - растерянный, с трясущимися от волнения
пальцами.
Цивилизация дельфинов! Ай да профессор! Любопытно будет полюбоваться.
И снова увидел Карагодский немигающие глаза своих подопытных, и что-то
вроде страха шевельнулось в душе: а вдруг...
Карагодский неохотно поднялся из уютного кресла, оправил костюм,
пригладил волосы перед зеркалом. "Я хочу, чтобы человек перестал
смотреться в зеркало и прихорашиваться..." Чудак, музейный экспонат.
- Иван Сергеевич, если это не такая большая тайна, то куда мы все-таки
плывем?
- Это не тайна.
Пан наконец собрал свои бумаги.
- Это не тайна, Вениамин Лазаревич. Я сам не знаю. Нас ведет Уисс.
Профессор снял с дверной ручки галстук и, сунув в карман, открыл перед
Карагодским двери.
Фрэнк Хаксли томился от безделья. Он ждал вызова диспетчера и не уходил
из дежурки. Вызов почему-то запаздывал. Бэк, не разделяя нетерпения
командира, спал в кресле сном праведника. Пилоты резерва разбрелись по
Базе кто куда.
Изучив улыбки девушек всего мира на потертых журнальных обложках, Фрэнк
вытащил из комбинезона катушку с заветной лентой. Уже переключив видеофон
на "воспроизведение" и поставив запись, пилот заколебался было, глянув на
Бэка. Но, решив не без оснований, что помешать сну помощника может только
атомный взрыв, он с бьющимся сердцем включил фильм.
"Межзвездный вампир", - кровью полоснула по экрану надпись, и Фрэнк
Хаксли как бы перестал существовать...
Он увидел аборигенку, затаившуюся в густой, пряно пахнувшей листве. Ее
мучил страх. Грязно-коричневые смрадные тучи едва не задевали верхушку
дерева. Тяжелым душным покрывалом колыхались они над лесом, и дрожащий
свет едва просачивался вниз. Было жарко, воздух, насыщенный испарениями и
стойким запахом гнили, был неподвижен, и неокрепшие легкие, казалось,
вот-вот лопнут, не выдержав судорожного ритма дыхания.
Встрепенувшееся ухо уловило приближающийся хруст. Через минуту хруст
превратился в треск ломающихся огромных деревьев.
- Межзвездный вампир...
Задрожала земля; дерево, на котором сидела аборигенка, резко качнуло.
Надо было спасаться. Прижавшись к стволу, неслышно проскальзывая сквозь
путаницу лиан, аборигенка опустилась вниз, поскользнулась и едва не
свалилась в топь. В тот же миг у горла лязгнули страшные челюсти и
продолговатая голова пронеслась над нею, испачкав чужой кровью.
Аборигенка хотела метнуться назад, но застыла, парализованная ужасом -
дорога назад была отрезана. С трех сторон протяжно ухала непроходимая
топь. Вампир стоял, пружиня на непомерно больших грязных лапах, а
маленькие передние мелко дрожали, готовясь схватить добычу.
И вдруг что-то произошло. Чудовище взвыло и прыгнуло. Раздался страшный
грохот, и топь качнулась. Громадное тело, содрогаясь, провалилось куда-то.
А рядом с аборигенкой на бревне стоял вездесущий Гарри в золотистом
облегающем скафандре без шлема, с дымящимся бластером в мускулистых руках.
- Ах! - сказала аборигенка и упала Гарри на грудь.
Ах...
Кто-то схватил его за плечо. И Гарри, стараясь не испугать аборигенов
Цереры, вылезших из джунглей посмотреть на труп Межзвездного Вампира,
медленно повернулся...
- Эй... Очнешься ты наконец?
Фрэнк Хаксли уставился на Бэка, не понимая его слов.
- Командир, да проснитесь вы... Вызывают нас...
- Куда?
- Как куда - за косяком. Сами напросились.
Динамик громко кричал:
- Экипажам "Флайфиш-131", "Флайфиш-140", "Флайфиш-15" явиться
немедленно в главную рубку для получения инструкций... Перед вылетом
получить разъяснения у дельфинолога Комова... Вылет - через полчаса...
Экипажам "Флайфиш-131"...
- Подожди, Бэк. Там что-нибудь случилось?
- Не знаю, шеф. Говорят, дельфины взбунтовались. Угнали косяк, и теперь
надо его разыскивать...
Хаксли вынул из уха наушник и сладко потянулся.
- Надо же. Вот черти.
Он с сожалением взглянул на видеофон, все еще горящий кровавыми
красками, и заключил:
- Надоело это все: дельфины, косяки... Нет на старушке Земле романтики,
давно нет...
- Сами напросились, - бубнил Бэк, захлопывая дверь дежурки. - Никто нас
не заставлял...
Они шли по темному винтовому коридору. Хаксли молчал. Он чувствовал
себя виноватым и несчастным.
5. ПРЕРВАННАЯ ПРЕЛЮДИЯ
Центральная лаборатория, или, как величал ее Пан, "операторская",
располагалась на полубаке. Три стены и потолок были сделаны из
прозрачного, почти невидимого поляризованного стекла, и большой, суженный
к носу зал казался выдвинутой в море площадкой. В хорошую погоду боковые
стены и потолок убирали, и лаборатория на самом деле превращалась в
площадку, защищенную от встречного ветра и взлетающих из-под форштевня
брызг плавным выгибом передней стенки.
Сейчас были убраны только боковины, а потолок, в толще которого по
мельчайшим капиллярам пульсировала цветная жидкость, превратился в
желто-зеленый светофильтр.
Впрочем, ослепительную улыбку Гоши, молоденького капитана "Дельфина",
не могли погасить никакие светофильтры. Он небрежно бросил под козырек два
пальца и лихо отрапортовал Пану:
- Шеф, все нормально. Координаты - 36 градусов 10 минут северной широты
и 25 градусов 42 минуты восточной долготы. Лоцман требует отдать швартовы
у этого каменного зуба. Жду приказаний.
Первую неделю плавания, первого самостоятельного плавания после
окончания мореходного училища, Гоша провел в неприступном одиночестве на
капитанском мостике. Его новенький китель вспыхивал там с восходом солнца
и гас на закате.
Через неделю гордое одиночество приелось общительному капитану. Его
немногочисленная команда - штурман-радист, механик и два матроса - отлично
несла службу, штормы проходили стороной, приборы работали безукоризненно,
и вот позади осталась ленивая зыбь Черного моря, узкое горло Босфора и
утренним маревом встало Мраморное море.
Словом, вторую неделю бравый "кэп" провел на верхней и нижней палубе. С
видом суровым и занятым он бесцельно слонялся среди своего налаженного
хозяйства, искоса наблюдая за суматошными буднями. "Ученые братья"
оказались отличными ребятами, и поэтому однажды капитан не выдержал, снял
китель и фуражку, засучил рукава и стал помогать аспиранту Толе опускать
за борт какую-то замысловатую штуковину, похожую на большого ежа.
Но окончательное "падение" капитана произошло в начале третьей недели,
когда он впервые переступил порог "операторской". С тех пор штат
центральной лаборатории увеличился на одного добровольного ассистента.
Вот и теперь Гоша был первым, на кого наткнулись Пан и Карагодский,
едва открыв дверь "операторской".
- Стоп! Назад помалу! - в тон Гоше ответил Пан. - Сначала обстановку.
Что это за остров?
- Остров? - Гоша презрительно сощурился. - Вы считаете это островом,
шеф? Да этого камушка нет, наверное, даже в лоции... А название...
Впрочем, сейчас скажу точно...
Островок на самом деле был неказистый. Даже не островок, а невысокая
конусообразная скала, сверху донизу поросшая темно-зеленой непролазной
щетиной колючих кустарников и трав, из которой робко тянулись редкие
кривые стволы дикой фисташки, кермесового дуба и земляничного дерева.
Ветер тянул слева, со стороны скалы, и к привычным запахам моря
примешивались пряные, дурманящие ароматы шалфея, лаванды и эспарцета,
словно открылись внезапно ворота большой парфюмерной фабрики.
Гоша с треском захлопнул объемистый телеблокнот с голубым эластичным
экраном, последнюю новинку изменчивой моды, и снова повернулся к Пану,
который с любопытством продолжал изучать остров. Этот зеленый конус
напоминал ему что-то мучительно знакомое...
- Согласно самой последней лоции Эгейского моря этот каменный прыщ
именуется весьма величественно и совершенно непроизносимо - дай бог силы!
- ОНРОГКГА-989681, что в переводе на нормальный язык значит "Отдельный
надводный риф островной группы Киклады Греческого Архипелага...". А
шестизначная цифра означает не что иное, как порядковый номер этого самого
ОНРОГКГА среди подобных ему чудес природы. На месте нашего уважаемого
лоцмана я бы выбирал стоянки посимпатичней. Тем более что пришвартоваться
к этому чуду нет никакой возможности - он круглый, как медуза.
- Действительно, круглый... - задумчиво пробормотал Пан, последний раз
внимательно оглядывая островок, и шагнул к Нине. - Ну что Уисс? Передавал
еще что-нибудь?
- Вот последняя запись, Иван Сергеевич...
Нина и Пан наклонились над контрольным окном видеомагнитофона,
послышались свисты, то похожие на обрывки странных мелодий, то режущие ухо
диссонансами. По лицам профессора и его ассистентки заскользили тени. Гоша
тоже уставился в окошко, все трое о чем-то говорили вполголоса.
Расспрашивать, о чем они говорят, Карагодскому не хотелось, поэтому
академик, прислонившись спиной к стене и упираясь обеими руками в трость,
разглядывал пока "операторскую".
Академик заходил сюда три недели назад и остался весьма доволен
скромным изяществом и своеобразным уютом лаборатории: поблескивали никелем
и пластиком новенькие пульты, с мягким щелчком появлялись на них выдвижные
полуовалы экранов, стояли динамические кресла, услужливо повторявшие любую
позу человека...
Но сейчас от благолепия центральной лаборатории ничего не осталось.
Скрытая проводка была безжалостно выворочена из стен, внутренности пультов
вывернуты, и защитные щитки кучей валялись под ногами. Разноцветная
паутина кабелей либо висела над головой на каких-то самодельных прищепках,
либо путалась под ногами. Чудесные покойные кресла были заменены какими-то
легкомысленными стульчиками. Лишь одно кресло осталось - на самом носу,
чуть ли не над водой, но и его буйная фантазия электроников превратила во
что-то среднее между электрическим стулом и высокочастотным душем. Других
ассоциаций таинственное сиденье с параболой антенны на спинке не вызывало.
А тощие ноги того, кто устроил весь этот погром, - трижды
безответственного аспиранта Толи - торчали из бывшего электрооргана.
- Готово!
Толины ноги беспомощно заскребли по полу, зацепились за стойку
винтового стула, судорожно согнулись - и Толя, в плавках и в белом
распахнутом халате, накинутом прямо на жилистое тело, оказался перед
Карагодским.
- А, это вы! Привет! Пришли пощупать наше хозяйство? Давайте, давайте!
Давно пора. Пан с Ниночкой тут такую чертовщину крутят, что ахнешь. Даже
меня в пот вогнали. Но вы смотрите, Пана не обижайте! Он бог! В своем
деле, конечно...
Решив, что разговора "для вежливости" с Карагодского вполне достаточно,
Толя прикрикнул на троицу, склонившуюся над видеомагнитофоном:
- Эй, орлы! Хватит баланду травить! Моя система готова к переговорам на
высшем интеллектуальном уровне! Начали, что ли?
И поскольку Пан, Нина и Гоша не обратили на него никакого внимания, он
взял на электрооргане несколько пронзительно высоких звуков, от которых
мгновенно заложило уши:
- У-и-с-с!
И тотчас же словно ответило далекое эхо - такой же аккорд, слегка
погашенный расстоянием, донесся из-за острова.
А двумя минутами позже справа по борту из голубой кипени бесшумно вырос
трехметровый зеленовато-коричневый столб. Карагодский за свою жизнь немало
насмотрелся на дельфинов, но это всегда поражало - гигант, весящий в
воздухе не меньше тонны, без видимых усилий стоял на хвосте, погруженном в
воду, словно для него не существовало законов физики. По очереди глянули
на академика два озорных глаза, скользнули по лаборатории и снова
остановились на нем, разглядывая, внимательные, немигающие. На самом дне
их царила такая нечеловеческая спокойная сила, такое пронзительное
понимание, что Карагодскому невольно захотелось отвернуться.
- Уисс, миленький, рыбки! Бе-лу-га!
Гоша перегнулся через фальшборт, молитвенно протягивая Уиссу
перевернутую капитанскую фуражку. Уисс открыл клювообразный рот и скрипуче
захохотал, вибрируя напрягшимся телом.
- Гоша, сколько у вас было в школе по географии? Вы же знаете, что в
Эгейском море белуги нет.
- Там все есть, Ниночка, - убежденно ответил Гоша.
Дельфин исчез внезапно, как и появился, а Нина всерьез напустилась на
капитана:
- Вечно вы, Гоша, нарушаете программу! Вы же вчера обещали прекратить,
а сегодня - снова. Вдобавок при Вениамине Лазаревиче, а ему, быть может,
некогда...
Гоша виновато расшаркался. Пан в одиночестве принялся гонять
видеозапись, не замечая ничего вокруг.
Академик хотел было подойти к Пану, но в это время раздался сильный
всплеск, и что-то большое, серебристое пролетело перед самым носом, глухо
шмякнулось на пол.
- Нина... Белуга! Честное слово, белуга! Молоденькая! Крошка!
"Крошка" метровой длины яростно билась в цепких Гошиных руках, разевала
зубастый полулунный рот и отчаянно раздувала жабры.
- Что случилось? - поднял голову Пан.
- Уисс принес белугу. Ну и ну! Артист... Спасибо, старик! Мы ее сейчас
того... до камбуза!
И Гоша ринулся вниз, едва не сбив по дороге какого-то очень высокого,
очень худого и очень смуглого человека, который предупредительно распахнул
перед ним дверь.
- Вот заполоха, - одобрительно ухмыльнулся Толя. - Так, Иван Сергеевич,
у меня все на мази. Можно крутить!
- Ладно, Толя, спасибо. Где же Кришан?
- Я давно здесь, - раздался за спиной Карагодского глубокий чистый
баритон. - Я готов. Давно готов.
- Композитор Кришан Бхаттачария, - торопливо представил Пан смуглого
Дон-Кихота. - Наш главный лингвист и толкователь дельфиньего эпоса. Вам
интересно будет поговорить с ним, Вениамин Лазаревич.
И Пан юркнул в путаницу проводов, как в джунгли.
- Вам, вероятно, несколько странно присутствие гуманитария в сугубо
научном обществе. - Кришан говорил с легким акцентом, который подчеркивал
необычную красоту его голоса, густого и темного.
- Откровенно говоря, да...
- Я вас знаю. Вы - автор ДЭСПа. Но мистер Панфилов пошутил, назвав меня
лингвистом. Я всего лишь музыкант. И очень смутно представляю себе научную
суть проблем, которые здесь решаются.
- Хочу вас спросить. Я десять лет искал возможности двусторонней связи
с дельфинами. И я сразу, разумеется, обратил внимание на то, что они
прямо-таки шалеют от музыки. Услышав музыкальную фразу, они повторяют ее с
магнитофонной точностью, потом начинают варьировать звуки, пока фраза не
превратится в сплошной скрип и скрежет...
- А вам не приходило в голову, что дельфин старается таким способом
понять, что сказали вы музыкальной фразой?
- Нет. Не приходило. Музыка для меня - это игра отвлеченных эмоций, и
только.
- В какой-то мере вы правы. Именно так воспринимает музыку большинство
людей. Потому что в обыденной жизни они пользуются иной "сигнальной
системой" - словом. Но для музыканта музыка гораздо конкретней, чем обычно
думают. Знаете, в консерватории мы иногда ради шутки устраивали "немые
недели" - участники спора договаривались за всю неделю не произнести ни
слова, объясняться можно было только музыкальными импровизациями. И знаете
- получалось! Словно родился дельфином!
- Дельфином?
- Простите, я, быть может, путаю какие-либо научные тонкости, но так
мне объяснял Пан - у дельфинов несколько "сигнальных систем": одна
подсобная, что-то вроде нашего упрощенного словесного языка, вторая -
творческая, непосредственный обмен мыслями... Есть и другие, например
"пента-волна", которой занимается Нина... Но я занимаюсь второй
"системой": музыкой, мыслями Уисса. И мы с ним неплохо начинаем понимать
друг друга...
- Следовательно, вы считаете, что дельфины мыслят непосредственно
музыкальными образами? Как композиторы?
Кришан не уловил тонкой иронии, которую вложил академик в свой вопрос.
Он хрустнул пальцами, вывернув их под прямым углом, и ответил простодушно:
- Безусловно. Их метод мышления близок к древнеиндусской музыке,
вернее, к "сангиту" - таким термином обозначают у нас единство пения,
инструментальной музыки и линейно-цветового движения танца. Вот вы
говорили - в музыке нельзя передать конкретный образ. У нас в Индии вас бы
засмеяли. Наша древняя музыка сугубо конкретна, даже слишком. Древние
произведения делятся на большие и малые "рачи" - нечто вроде музыкальных
иероглифов, описывающих предметы и события. Но каждую "рачу" тем не менее
можно исполнять по-разному, толковать ее в своем ключе, добавлять или
изменять детали. Таким образом, каждый раз индус видит в исполняемом
произведении не условные, а конкретные факты и вещи... Впрочем, европейцу
это трудно объяснить...
- Дельфину легче?
И опять Кришан не понял иронии.
- Да, дельфину легче. Они мыслят сходными цветолинейными музыкальными
иероглифами. Такие иероглифы можно записать нотами, составить словарь
понятий не только простейших, но и очень сложных, даже фантастических с
точки зрения человека... Моя мечта - написать с помощью Уисса "Подводные
веды" - исторический эпос жизни океана... Это будет открытие второй Земли
- цивилизации гениальных музыкантов! Это будет революция в музыке!
И Кришан с удвоенной силой принялся разгибать сухие длинные пальцы,
словно акробат, готовящийся к смертельному номеру.
Карагодский кивнул вежливому индусу, который заторопился к
электрооргану, и снова остался в одиночестве.
- Итак, товарищи. - Голос у Пана внезапно охрип. - Мы начинаем наш
первый опыт по расшифровке тайн дельфиньей цивилизации. Путь наш к
сегодняшнему дню был долог и нелегок... Но день сегодня ясный! Мы должны
видеть то, чего не видел еще ни один человек на Земле... Впрочем,
возможно, все будет проще... Ну что там... Мы верим в тебя, Уисс!
Кришан опустил пальцы на клавиши, раздался резкий пересвист,
оборвавшийся почти сразу, - и ничего больше, хотя пальцы композитора
продолжали нажимать черно-белые плашки. И точно ватой заложило уши.
"Ультразвук, - сообразил Карагодский. - Музыка передается Уиссу в
ультразвуковом диапазоне".
Пан потянул Карагодского за рукав:
- Сюда, Вениамин Лазаревич, сюда поближе, на этот стульчик.
Над пультами раскрылись веера экранов. Карагодский и Пан уселись около
двух центральных, отливающих туманной зеленью. Посерьезнел над
видеомагнитофоном даже разбитной Толя. Нина сидела чуть впереди, и перед
ней рубиновой россыпью горел овал голографической проекции.
Кришан надел наушники. Его смуглый лоб блестел, индус вслушивался во
что-то, доступное ему одному. Немного помедлив, импровизировал ответ, и
ритм неслышимого разговора соответствовал ритму прибоя, бьющего в
скалистые стены острова.
- Следите за экранами... Кстати, вы заметили на голове Уисса
телепередатчики? Такую маленькую красную коробочку? Нет? Ну ничего...
Здесь, на левом экране, мы увидим все, что увидел бы человек на месте
Уисса с помощью телепередатчика. А на правом - то, что видит Уисс...
- Каким образом?
- Разве Кришан не объяснил вам? Ультразвуковой преобразователь плюс
цветомузыкальная приставка плюс визуальный вход-выход ЭВМ... В ЭВМ словарь
образов-понятий, чтобы Уисс мог не только показывать, но и комментировать
увиденное...
- Фильм с комментариями?
- По-видимому. Я знаю не больше вашего. Уисс обещал показать историю
дельфиньей расы или что-то в этом роде. А как - я не знаю.
- Солидный ответ солидного ученого...
- Бросьте вы, Карагодский. Смотрите лучше.
Уисс, вероятно, плыл по поверхности, и пока изображения на обоих
экранах мало различались, если не считать того, что дымчато-голубое небо в
подпалинах облаков на правом экране было неестественно выпукло и заключено
в темно-синий круг, словно смотришь со дна колодца сквозь сильное
увеличительное стекло. Так продолжалось минуты три.
- Откровенно говоря, Иван Сергеевич, меня мучает еще один каверзный
вопросик - "зачем ума искать и ездить так далеко", как говаривал
Грибоедов... Какая надобность забросила нас в Эгейское море? Если вы с
Уиссом так хорошо понимаете друг друга, почему бы не устроить
историко-философский симпозиум где-нибудь поближе? Совершенно бестолковый
курс - сотни миль от родных берегов, Эгейское море, Киклады, какой-то
дикий риф - и все в угоду неизвестным устремлениям дельфина,
освобожденного от неволи! А может, ему просто размяться захотелось?
- Нет, Карагодский, не зря он привел нас сюда. Не случайно Эгейское
море, не случайны Киклады...
Сейчас в зеленом луче солнца, пробившемся сквозь светофильтр, в
дрожащих рефлексах от цветовой пляски на экранах, сухое и напряженное лицо
Пана напоминало маску шамана, а слова падали как формулы заклятий.
- Эгейское море - колыбель человеческой цивилизации... А Киклады - это
загадка в загадке... Здесь родился бог морей Посейдон... Что мы знаем о
крито-микейской культуре?
- Я почти ничего. Я не археолог и не историк. Я дельфинолог.
- Но именно на фресках дворца в Кноссе появляются дельфины, несущие
души умерших в мир иной...
- Это вполне естественно! Островные жители поклонялись морю, и дельфины
были у них священными животными!
- А таинственные подземные ходы, которые вели прямо в море? В одном вы
правы: загадка подобна облаку. Один видит в нем храм, другой - ком ваты.
Однако я очень советую вам на досуге заняться крито-микенской культурой.
Для дельфинолога в ней много любопытного.
- Не хотите ли вы сказать, что крито-микенскую культуру изобрели
дельфины?
Пан не ответил, потому что изображения вдруг изменились.
- Иван Сергеевич, Уисс пошел в глубину у самого острова.
- Спасибо, Ниночка, вижу. Кришан, вы сейчас только слушайте - вопросы
задавайте в крайнем случае, чтобы не мешать передаче.
Теперь изображения резко отличались друг от друга. Но лишь на первый
взгляд. При внимательном сравнении и изрядном терпении можно было уловить
сходство между жутковатыми фантасмагориями правого экрана и бесстрастным
реализмом левого.
Уисс шел в глубину медленно, и красота подводного мира представала
перед учеными словно в окне батискафа. Прямые лучи солнца, преломленные
легкой зыбью на поверхности, медленно кружились туманными
зеленовато-голубыми столбами, входя друг в друга, переплетаясь и снова
расходясь, оттененные непроницаемым аквамарином фона. Серебристый, с
черными поперечными полосами морской карась, попав в полосу света, замер,
недовольно шевеля плавниками и тараща красный глаз, а потом, не изменив
положени...