Александр Громов. Мягкая посадка
страница №7
...надо просто подождать, пока что-то там не изменится и нестанет лучше, и мы опять будем вместе, ты и я, мы даже как-нибудь летом
сходим на лыжах к той самой сосне, ты ее помнишь?
Потом ее увели. Навсегда. Через Сашку мне удалось определить ее в
Степной резерват - были слухи, что там можно выжить и не возбраняется
выкапывать мерзлых сусликов. Мне опять повезло, я успел вовремя: спустя
несколько дней, когда первые отряды повстанцев начали разоружать полицию,
любой, кому я предложил бы отправить в резерват формирующегося адаптанта,
просто-напросто рассмеялся бы мне в лицо.
В моем белом сне, конечно, наоборот: Дарья остается со мной, а те,
кто за ней пришли, - те уходят, причем на цыпочках...
- Стой!
Проснулся. Вот она, главная зараза, - площадь под эстакадой надземки.
Крохотная, метров сто всего бежать по открытому, а противная,
простреливается вся насквозь с любой крыши - после вчерашнего дела,
правда, не с самой близкой крыши, и то удача. Амелин и Бугаец накрылись
вон там, под самыми опорами эстакады, да и некий Самойло успел здесь
отведать ртутной пули в мягкое место - синяк еще не сошел и садиться на
твердое не тянет. Бронепрокладка, само собой, спасет от ртутной пули, и
"пила" в ней застрянет, зато вульгарная игольчатая дрянь с прицельной
дистанции прошьет ее как тряпку и не ощутит сопротивления...
Р-раз и два уроду в спину:
- Бегом, гад!
Плохонько, но спринтует адаптант по вчерашнему снежку, взрывает
бразды пушистые, и склеенный колтун на голове мотается по своей воле куда
хочет. Тяжеленький, видать, колтунчик. Что он в нем скрыл от моих пальцев:
гирьку на тросике, что ли? Полкило вшей? Быстрее же, сволочь! Долбануть бы
тебя промеж лопаток, да сейчас нельзя, свалишься ведь на бегу, поднимай
тебя пинками в оптическом перекрестье... Дзень! Началось. Звонко - об
опору эстакады! Летит крошка. Что я говорил: враг не дремлет. "Кукушка",
"кукушка", гадина, сколько мне жить осталось... В ближайшем доме с
медленным звоном осыпается стекло. Беги, урод. Положить бы тебя на месте и
утечь, но я уж тебя доставлю куда надо, это я тебе говорю. Ясно, что имел
в виду Сашка, когда не дал Вацека: если пленный не добежит, то кругом
виноватым буду я...
- Стой! Шагом.
Проскочили. Позволено отдышаться и мысленно показать снайперу
укромные телесные подробности. (Жаль, что только мысленно, но ведь
отстрелит. Во-он там он, кажется, засел, далековато - надо будет сказать
Наташе.) Дальше прямо по улочке, да по правой стороне, а не по левой, да
короткий бросок под арку через двадцать шагов после поворота, затем
напрямик через сгоревшее здание, а там по другой улочке, и вот оно Сашкино
"куда надо" - городской штаб очистки, здесь же подчиненный ему штаб по
борьбе со снегом, здесь же же мобилизационный пункт, здесь же бывшая
воинская часть таинственного рода войск и историческая городская
гауптвахта с мемориальными досками под каждой третьей решеткой. Экспертный
совет тоже здесь сидит. Все это хозяйство за одним забором, и тут уж как
положено: КПП, караульная рота забытых в Москве профессионалов, колючий
вал трех метров ростом - при желании можно металл добывать. И ржавая на
нем колючка, и новенький "самохват", и прочие культурные слои для
исследователей. А на подходе, сейчас я его увижу, стоит, уполовинив
проезжую часть, раздетый "ведьмак", уж не упомню, с каких пор. Покойник,
но заслуженный. Видно, что при жизни он любил ходить сквозь стены
кратчайшим путем из переулка "А" в закоулок "Б", а горел по меньшей мере
дважды. Интересно бы знать: на его аппаратуру тоже влияли астральным
способом? Я в переселение душ не верю, а Гарька мог бы найти время
поинтересоваться, как делались комплектующие в святая святых силиконовых
долин и чего можно ждать, когда при попадании в гермозону
одного-единственного и даже старательного дубоцефала зимой в сверхчистые
расплавы непонятным образом начинает залетать снег, а летом - мухи...
Шучу, шучу. Какие сейчас мухи.
Часового нет, и правильно, чего ему торчать на морозе. Я прислоняю
адаптанта лицом к стене и принимаюсь колотить в дверь, пока на стук не
выходят - впрочем, выходят лишь для того, чтобы преградить мне дорогу. Вид
у профессионала типично дубоцефальный. В лицо меня здесь пока плохо знают,
но в лицо и не смотрят, а смотрят на то место, где у порядочных людей
должен быть лацкан, а у уполномоченных Экспертного Совета -
значок-пропуск. Значок у меня на месте, так в чем дело? Оказывается, в
пленном. С собаками и адаптантами вход воспрещен.
- Вызови начальство, дурак.
Все как всегда. Начальство не торопится. Потом оно выйдет - сонное до
потери брезгливости, нелюбопытно пробежит взглядом сначала по мне, затем
по адаптанту, лениво покачается с пятки на носок, буркнет: "Опять нам, что
ли? Сами не могли за угол отвести?" - и после короткого спора все же
пропустит и меня, и пленного. Все так и будет. Все произойдет очень
обыденно - вот что самое страшное. Обыденность трагедии. Норма. От которой
хочется зажмуриться. Как объяснить это детям, которые у нас, возможно, еще
будут? Как и почему мы такое допустили? Дети ведь спросят. Небритый дядя в
арктическом снаряжении, отобранном у муниципального десантника, конвоирует
пленного. Пленного истратят на эксперименты, тот же Мишка Морозов в
изолированном боксе опробует на нем нововыведенный штамм какой-нибудь
дряни. Пленный умрет или не умрет. Если умрет, той же дрянью заразят
добровольца и попытаются вылечить. Доброволец умрет или не умрет. Тут все
ясно. Но давайте попробуем, давайте поднатужимся и честно ответим на
простой вопрос: как получилось, что мы, такое устойчивое, напористое,
умелое, такое уверенное в своих неиссякаемых возможностях и вместе с тем
вроде бы достаточно осторожное, вперед-назад-и-по-сторонам-смотрящее
человечество, как мы довели себя до состояния, при котором лютая борьба за
выживание _о_б_ы_д_е_н_н_а_, а проигрыш начальной фазы борьбы
о_ч_е_в_и_д_е_н_? Как же вы не заметили, спросят дети. У нас спросят. И с
нас спросят. Отвести глаза? Ну, нет. Разумеется, мы начнем выкручиваться и
врать, что сделали все от нас зависящее, а если бы сверху на нас не давили
страшной каменной тяжестью несколько твердолобых или корыстных дураков
(которых мы сами же и взгромоздили себе на шею, но об этом мы
распространяться не будем), то сделали бы гораздо больше, и, обидевшись,
заявим, что нехорошо так разговаривать с отцами, прожившими несладкую
жизнь - сам бы попробовал, сопляк! - по вине тех, кто жил прежде нас и не
принял мерведь старт ползучему обесчеловечению, превратившемуся ныне в
обвальное, был дан не при нас, а значительно раньше, так что ваши отцы не
повинны ни в чем и ни перед кем - уяснил, щенок? Марш к амбразуре! Проверь
пулемет и гляди в оба! Кто же виноват? - спросят с громадным детским
недоумением, готовые верить любому ответу. И мы, конечно, придумаем
канонические ответы на любые детские вопросы, потому что ничего другого
нам не останется... Ох, как мы придумаем!
Держитесь, дети.
И верьте.
3
Если человек в здравом уме носит на плечах китель с чужого плеча и со
знаками различия, нанесенными прямо на ткань через трафарет, это еще не
обязательно выдает в нем размороженного участника Ледового похода. Гораздо
вероятнее то, что этот человек намеревался прожить свою жизнь как-то
иначе. И если у него нет руки и половины скальпа, а фальцет ровен и
начисто лишен интонаций, сразу же наводя на мысль об искусственных
голосовых связках, можно сколько угодно думать, что командующий имел
несчастье родиться с хромосомными дефектами. Но куда ближе к истине будет
гипотеза о сугубом преобладании внешних факторов.
- ...Кроме того, дубоцефалы, - сказал командующий. - Я имею в виду
неотмобилизованных - да-да, прежде всего я намерен поднять именно этот
вопрос, и чем скорее мы его решим, тем лучше. Что с ними делать? Их сейчас
в городе тысяч двести. То, что тянуть с ними дальше нельзя, ясно даже
идиоту. От ответа на вопрос прошу не уходить. Мне нужно, чтобы Экспертный
Совет дал наконец хоть какие-то рекомендации, и самое главное: продолжать
их все-таки кормить или нет?
- Не знаю, - сказал я.
- То есть, как так не знаете? Кто же еще должен знать? Вопрос,
по-моему, поставлен предельно ясно: либо мы продолжаем ежедневные раздачи
и через три недели остаемся без крошки продовольствия - наши ресурсы вовсе
не безграничны, - либо надо объявлять о том, что дубоцефалов мы кормить не
будем. Так?
- Не обязательно, - заметил Сашка.
- Что не обязательно?
- Не обязательно объявлять.
- Ну да... - Командующий встал и с ожесточением поскреб в бороде. -
Верно, не обязательно. Да сидите вы - повскакали!.. Допустим, мы кормим
только тех, кого используем... м-м... на какое время хватит наших ресурсов
при этом условии? Надеюсь, хотя бы это у вас просчитано?
- Конечно, - я пожал плечами. - В предположении о неизменной динамике
потерь и о том, что мы не дадим разграбить контролируемые нами склады, -
месяца на два. Точнее сказать трудно. При удачном стечении обстоятельств,
может быть, на десять недель.
- Это предел?
- Да.
- Насколько я понимаю, - командующий прошелся по комнате, -
упомянутое удачное стечение обстоятельств - не что иное, как
просто-напросто большие потери?
Я покосился на Сашку. Тот сидел молча, положив перед собою на стол
свой шлем, и тихонько барабанил по нему пальцами.
- Да.
- Подвоз?
- Капля в море, - сказал я. - А скоро и ее не будет.
Командующий подошел к окну. Мне не было видно, но я знал, на что он
смотрит сквозь три слоя оконного стекла: утренняя очередь к коптящему по
ту сторону колючего вала гигантскому крытому грузовику, из кузова которого
в тянущиеся руки сбрасывали тощие пакеты, двигалась уже четвертый час и
все никак не могла иссякнуть. Без арктического снаряжения люди, напялившие
на себя все, что только возможно, были похожи на огромные тряпичные комья,
медленно и неуклюже переступающие толстыми ногами. Ветер трепал выдыхаемый
пар и гнал его вдоль улицы. Хвост очереди сворачивал за угол.
- Вот, - сказал командующий. - Полюбуйтесь! Две трети нашего
продовольствия уходит на прокорм общественных иждивенцев без всякой пользы
для дела. Семьдесят тонн ежедневно. Давать меньше в такие холода все
равно, что не давать совсем. Причем среди них уже имеются секты опасной
направленности, даже пацифистские, существует какой-то Хидырь-Спасение,
которого мы никак не можем поймать... Я уже не говорю о вульгарной
преступности. Ладно, допустим. Еду они получают. Нашу еду. Вывезти их
некуда. Может ли кто-нибудь дать дельный совет, как их использовать?
- Нет, - сказал Сашка.
Командующий повернулся ко мне.
- Вы как думаете?
- Небольшое количество использовать можно, - возразил я. - Отбирать
здоровых и тех, кто потолковее, обучать и держать пока в резерве. Сейчас
пополнять дубоцефалами отряды нет смысла: некоторые из них уже состоят из
дубоцефалов на шестьдесят-семьдесят процентов. Экспертный Совет держится
мнения, что при превышении этой величины они перестанут быть управляемыми.
Кроме того, дубоцефалы более или менее пригодны только для оборонительных
боев - штурмовые группы из них не скомплектуешь. Но так как потери среди
них больше, чем среди нормальных людей, резерв в четыре-пять тысяч
дубоцефалов будет полезен.
- Четыре-пять тысяч, - раздумчиво сказал командующий. - Это уже
хорошо. Остальных куда? Может быть, на снег? В санитары, наконец? В другие
какие-нибудь службы? Что у нас есть еще?
- Подразделения по борьбе со снегом в пополнении не нуждаются, -
ответил я. - Санитаров нам на сегодняшний день хватает. В остальных
службах либо комплект, либо бардак. Кое-где численность надо сокращать, а
не увеличивать.
- Где, например?
- Например, при штабе.
Наглый ответ был пропущен мимо ушей. Командующий сел в кресло и
пощипал себя за бороду.
- Допустим, с завтрашнего дня мы прекращаем раздачу иждивенческих
пайков дубоцефалам, - сказал он. - Конкретно: чем это нам грозит? Вопрос о
нравственных муках прошу не поднимать.
- У нас это просчитано, - объяснил я. - Собственно, Экспертный Совет
просчитал только вероятные сроки событий, а качественно картина и без того
предельно ясна. Не позднее чем через пять дней можно ожидать первых
серьезных волнений, на которые нам придется обратить внимание. Мелкие
неприятности начнутся уже на второй день - они начались бы еще раньше, но
холод будет держать людей преимущественно по домам...
- Дубоцефалов! - раздраженно перебил командующий. Странно было видеть
раздражение на его лице и вздрагивающие ветвистые жилки под тонкой
пленкой, затягивающей половину черепа, в то время как голос был ровен и
механичен. - Дубоцефалов, а не людей. Давайте, наконец, разберемся с
терминологией и отделим зерна от плевел. Людей мы в меру сил кормили и
будем кормить, даже тех, кого не можем использовать, в первую очередь
детей и их матерей, также и стариков. Никто не собирается вырывать кусок
хлеба изо рта ребенка, в противном случае вся наша борьба лишается смысла.
Наша задача спасти город, а город - это люди. Между прочим, людей у нас на
иждивении сравнительно немного и речь сейчас не о них. Дальше.
- На пятый день начнутся волнения, - монотонно, как заученное,
повторил я. - Мы можем отсрочить нападение голодных толп на склады,
разработав соответствующие меры пропаганды - дубоцефалы очень внушаемы,
особенно в толпе, - однако у нас нет ни времени этим заниматься, ни
достаточного количества подготовленных специалистов. Кроме того, никакая
пропаганда не помешает голодному дубоцефалу отнять паек у голодной матери
с ребенком, и в масштабах города мы вряд ли сможем этому противостоять.
Как хорошо известно из истории, показательные казни мародеров в голодные
времена приносят очень мало пользы...
- Абсолютно никакой, - сказал Сашка.
Командующий неодобрительно покосился в его сторону:
- Помолчите. Дальше.
- Короче говоря, через неделю нам придется снимать с позиций целые
подразделения для защиты складов, - резюмировал я. - К сожалению, они у
нас сильно разбросаны, и вы знаете, что это за склады: от военных до
складов супермаркетов. Придется также создавать подразделения для разгона
толп, а это поставит под угрозу герметичность линии фронта. Наконец,
начнется массовая миграция дубоцефалов на территорию противника, что сразу
усилит его как количественно, так и продовольственно - я думаю, излишне
объяснять, чем нам грозит последнее. Экспертный Совет считает, что этого
нельзя допустить ни в коем случае...
- В каком смысле - продовольственно? - спросил командующий.
- В прямом, - пояснил я. - Их просто съедят. Со временем, конечно.
Пока, по нашим данным, продовольствие в центре города еще имеется.
- Вывод. Вывод!
- Расстреливать, - сказал Сашка. Словно большая змея упала с дерева
и, шипя, переползла через хрустнувшую ветку - расссс-тре-ливать. - Зачем
себя обманывать, это уже каждому ясно: или кормить и всем сдохнуть, или
уже сейчас избавиться от балласта единственно возможным способом. Третьего
нет.
Я почувствовал, что в комнате очень душно. И еще я почувствовал
облегчение: слово было произнесено. Кажется, командующий тоже почувствовал
облегчение. Решение - я знал это точно - сегодня принято еще не будет. Но
оно будет принято обязательно - завтра, послезавтра... Когда? А ведь Бойль
был прав, подумал я. Может быть, человечество выиграет борьбу за
выживание, но мы не знаем, какое это будет человечество...
- Экспертный Совет что думает?
- Мнения разделились, - сказал я. - Этот вопрос такого рода, что если
человек точно знает ответ на него, то он либо дурак, либо сволочь, в
зависимости от ответа.
Командующий вскочил и велел мне встать. Он бегал по комнате, и
выпроставшийся из-под ремня пустой рукав его кителя мотался сзади, как
хвост.
- Мне их не жалко? - пытался кричать он, но крика не получалось и
голос был все так же ровен, только плясали на лице мышцы, кривя рот. - Они
же не виноваты в том, что мы не можем их использовать. Они такими
родились. И они не меньше нашего хотят жить, и у них тоже есть дети. Знаю.
Ответственность за принятие решения лежит на мне, я здесь командующий, и в
конце концов кидать камни будут в меня, а от Экспертного Совета требуется
всего-навсего аргументированная рекомендация к принятию решения. Ах да,
рекомендация ведь тоже ответственность. Не хотите быть палачами? А вы
подумали о людях, которые умрут позже, если дубоцефалы не умрут теперь?
Как же себя чувствует после этого ваш гуманизм? Да сядьте вы наконец... Мы
же подставляем дубоцефалов под огонь вместо себя где только возможно, и
никто мне еще не говорил, что это неправильно. Язык не повернется сказать
такое, потому что каждый знает, что выжить должны в первую очередь люди и
лишь при благоприятном стечении - дубоцефалы. Сейчас каждый в первую
очередь должен для себя решить, кто он: абстрактный гуманист или человек
ответственный, то есть гуманист конкретный. Я тоже, представьте себе, не
палач, а архитектор... Ну хватит! - Командующий подобрал упавшее кресло и
сел. Он был красен. - Положение у нас критическое, чтобы не сказать
ужасающее. Заметьте, я не намерен говорить сейчас о проблемах с
энергетикой и транспортом, я даже не упоминаю о том, что о ходе борьбы в
других очагах сопротивления по стране, да и по всему миру, мы имеем лишь
отрывочные сведения, половину из которых Экспертный Совет считает
недостоверными, и о том, что мы до сих пор не можем понять, почему не
действует спутниковая связь. Утрачены громадные массивы информации.
Большей части специалистов по городским коммуникациям физически не
существует. Герметичность линии фронта!.. - Было ясно, что командующего
всерьез сорвало со стопора. - Вы оба знаете, что нам приходится держать в
тылу специальные формирования для уничтожения просачивающихся стай и
стаек. Мы перекрываем улицы и метро - они лезут через коллекторы, водотоки
и канализацию. Мы перекрываем все, что можем, - они проникают через
какие-то совсем уже невероятные ходы, которыми в последний раз
пользовались в шестнадцатом столетии. Я запрашиваю Экспертный Совет, когда
же наконец у нас будет схема подземных коммуникаций, которой можно верить,
- мне отвечают, что лет через десять, и просят для этой работы людей,
тогда как даже дураку ясно, что если нам не удастся наладить подвоз, то
самое позднее к маю мы дойдем до трупоедства, а к июлю попросту вымрем от
голода, и вряд ли нам будет легче от того, что, по расчетам, адаптанты
вымрут раньше нас. Логически у нас есть один-единственный выход: не
считаясь с потерями завершить очистку города в кратчайшие сроки, прежде
всего чтобы успеть захватить то, что еще не сожрано. Мы это и делаем. Не
считаясь с потерями и даже иногда молчаливо их приветствуя, потому что
этого требует логика событий. А Экспертный Совет в такое время имеет
наглость строить воздушные замки, и его уполномоченный по связи целыми
днями пропадает в своем любимом третьем отряде. С Экспертного Совета я еще
спрошу, а сейчас я хочу услышать ваше... - командующий провел рукой по
запульсировавшей вдруг тонкой пленке на черепе и ткнул пальцем в меня, -
да-да, именно ваше личное мнение: должны ли мы избавиться от излишка
дубоцефалов немедленно?
Вопрос, подумал я. Плохо, что я знаю на него ответ. Я оглянулся на
Сашку. Помощи от него я не ждал, и почему-то мне казалось, что он
улыбается. Но он не улыбался. Он даже не изображал, что его тут нет. Он
смотрел на меня с интересом и ожиданием. Почему-то для него было очень
существенно то, что я сейчас скажу. Должно быть, он всегда был конкретным
гуманистом, только раньше я об этом не догадывался.
- Может быть, я и сволочь, - медленно произнес я, ясно чувствуя, что
"может быть" уже излишне, - но я не дурак, это точно.
- Прекрасно. - Командующий ударил ладонью по столу, как припечатал. -
Я рад, что не ошибся в вас. Может быть, вы возьмете на себя
предварительную разработку технической стороны этой акции?..
Вверх. Направо. Пост охраны - стоп. Вот пропуск, верните оружие.
Теперь прямо по коридору... Разбитое окно было заколочено дребезжащей
фанерой, тянуло холодом. Взмыленные порученцы, попадавшиеся навстречу,
ежились и старались быстрее прошмыгнуть. Штаб работал, проявляя
способность к осмысленным действиям. Гуляли промозглые сквозняки. Спешили
люди. За окном мело и, косо заштрихованные метелью, впритирку к колючему
валу недвижно и внушительно, развернув к прилегающим улицам башенки с
тонкими стволами пулеметов, стояли два гигантских транспортера резервного
командного пункта. Прямо в коридоре на школьной парте - откуда здесь
парта? - злобно трясся допотопный принтер, выплевывая в поддон
свежеотпечатанные воззвания к населению от лица несуществующей гражданской
администрации. Кипа на поддоне росла. За ближайшей дверью кто-то вопил в
микрофон армейской рации: "Что?.. Не слышу тебя! Нашел? Где?.. У тебя же
экскаватор, там еще одна должна быть... Повтори! Не можешь переключить -
рви эту трубу к свиньям собачьим! Они жопы греют, а мы... Что? Наплевать,
там давление от силы пять процентов, рви - и точка! Пусть горит, тебя это
не касается, потом переключим..." Так. Значит, нашли и перекрывают еще
одну газовую магистраль, ведущую к центру города. Уже кое-что. За другой
дверью громогласно, с крикливым восторгом штатских, дорвавшихся до
военного дела, спорили о втором эшелоне и необходимой плотности огня в
полосе прорыва. Упоминались третий и девятый отряды. Значит, прорыв к
центру города намечается все же на нашем участке, и это тоже неплохо... Не
то, что на нашем участке, а то, что он вообще намечается.
Прямо. Опять вверх. Теперь четыре пролета вниз и дважды налево... У
того, кто выдумал подобную планировку, было не в порядке с головой. Как и
у того, кто, зная, кто ему Сашка, вздумал проверить одну свою гипотезу
насчет того, кто Сашке командующий... Сашка, конечно, прекрасно это понял.
Души нет, но на душе гадко...
Кидать камни... Никто ни в кого не станет их кидать. Никто из
оставшихся в живых не посмеет никого осудить даже в мыслях, и это
правильно. Но тоже гадко.
Еще один пост. Пропуск...
- Подождите!..
- Да? - я обернулся.
- Простите... Вы меня не узнаете?
- Узнаю, - кисло сказал я. - Как не узнать? Вы Глеб Ипатьевич
Вустрый, государственный разъяснитель третьего ранга. Бывший
государственный разъяснитель. Теперь вы стоите в засаде и ждете меня. Мне
представляться нужно?
- Нет, нет! - Он расцвел и заулыбался. - Я вас знаю. Я вас даже
помню, хотя видел только один раз, у меня вообще очень хорошая память. Мне
порекомендовали обратиться к вам...
- Кто? - перебил я.
Улыбка Глеба Ипатьевича была обаятельной.
- Разве это так уж важно?..
Я решительно повернулся и зашагал прочь. - Подождите! - отчаянным
голосом вскрикнул за моей спиной Глеб Ипатьевич. Я подождал. Мне было все
равно. И уже было ясно, что он просто так не отстанет.
Он подбежал ко мне суетливой рысцой.
- Кто вам порекомендовал обратиться ко мне?
- Алла Хамзеевна, - покаянно сказал он. - Вы должны ее помнить, она
ведь когда-то работала с вами, а теперь она фасовщица пайков... Она... мне
порекомендовала... предупредила только, чтобы я не ссылался...
- Вы ищете работу? - спросил я. Он усиленно закивал. - И вас,
конечно, не устроит ни повстанческий отряд, ни подразделение по борьбе со
снегом... - Я ухмыльнулся, глядя, как человек мужественной внешности
сдувается на глазах, точно дефектный воздушный шарик, - вот уже скукожился
и заморщинил, а скоро останется одна цветная тряпочка... - Вы боитесь
повторной мобилизации, притом у вас обострение язвы желудка на базе
тылового пайка и четверо детей, поэтому вы ищете работу по своей основной
специальности. Высоко вы не летаете, и вас бы устроило место инструктора
при мобилизационном пункте. Угадал?
- Нет, - с несчастным видом произнес Глеб Ипатьевич. - Нет у меня
детей... Совсем нет. А язва есть, это вы верно...
- А Государственная Евгеническая? - мстительно осведомился я. - Как
же насчет четверых детей на семью?
На Глеба Ипатьевича было жалко смотреть. Цветная тряпочка съеживалась
и сморщивалась - казалось, она вот-вот пропадет совсем и государственный
разъяснитель скончается у меня на руках в штабном коридоре.
- Что вы умеете делать? - спросил я.
- Работать, - мгновенно воспрянул Глеб Ипатьевич. - Разъяснять,
пропагандировать... и многое другое... мне говорят, что теперь это не
нужно, но это же абсурд, вы понимаете, так никогда не бывает... Вы
поверьте мне пожалуйста, я очень хорошо умею работать с людьми, у меня за
всю жизнь были только поощрения, ни одного взыскания... Вот смотрите! - Он
мгновенно, как кольт из кобуры, выхватил из кармана пачку каких-то листков
разного калибра; некоторые из них, выскользнув из рук, рассеялись по
сквозняку, и он кинулся их ловить. - Ни одного! - торжествующе кричал он,
бегая и размахивая руками. - Только поощрения за отличную работу! Вы еще
не представляете себе, какую я могу принести пользу, но вы в этом сами
убедитесь, даю вам слово...
- Спасибо, - сказал я, поворачиваясь, - не нужно.
Глеб Ипатьевич вдруг метнулся ко мне и рухнул на колени. Отшатнуться
я не успел, и он ухватился руками за мои ноги. Из его глаз по обмороженным
шелушащимся щекам катились мутные слезы.
- Подождите! Я могу...
- Работать с людьми? - спросил я, пытаясь освободиться. - Извините,
не требуется. Да встаньте же!..
Он все цеплялся за мои ноги. Вырваться я не мог, а бить его по голове
пока не хотелось.
- Нет! - кричал Глеб Ипатьевич. - Не отказывайте мне, умоляю вас...
Вы еще не знаете, что я могу! У меня прекрасная наследственность!
Прекраснейшая, вы понимаете? Один из тысячи! Вот справка... - Он судорожно
начал перебирать свои листки, отыскивая нужный, и мне удалось
освободиться. - Вот она! Вот! Мои дети с огромной вероятностью не будут
дубоцефалами. Нет, нет, подождите... - Он проворно полз за мной на
коленях. - Я знаю, что сейчас это никому не нужно, но ведь наступят
времена, когда таких, как я, будут искать! Да вы же разумный человек,
сразу видно... Настанет день, когда таких, как я, будут искать, чтобы
продолжить человеческий род, и не найдут... Ведь не найдут же!..
Человечество вымирает, это теперь ясно каждому. Господи, ну за что меня,
за что!.. Я еще не стар... я могу... мои дети могут стать первыми детьми
нового человечества...
- Четверо на семью? - спросил я.
- Больше! - замахал руками Глеб Ипатьевич. - Много больше! Я готов!
Столько, сколько потребуется, поверьте мне...
Я засмеялся. Смеялось мне легко, как давно уже не смеялось. Весь ужас
и вся боль сегодняшнего дня уходили в идиотский смех, как в громоотвод.
Этот корчащийся передо мной, недораздавленный по чьей-то забывчивости
полусумасшедший слизняк, потомок и предок слизняков, глядящий на меня
снизу вверх преданными собачьими глазами, был совершенно искренен!
- Хорошо, - сказал я, отсмеявшись. - Зайди завтра. И перестань
скулить, дурак. Обещать ничего не могу, но если завтра ты рассмешишь меня
так же, как сегодня, я поделюсь с тобой своим пайком.
4
Экспертный совет занимал два этажа в правом крыле здания. Здесь было
относительно тепло; перед стальной дверью, украшенной надписями,
запрещающими шуметь, входить без дела и сморкаться на пол, скучал часовой
в обыкновенной полевой форме. Он имел человеческий вид, и я против воли
остановился послушать его рассуждения о том, что хотя прошлая зима
выдалась холоднее, чем нынешняя, но зато тогда не было таких жутких
ветров, и с чего бы они нынче взялись? Я рассказал ему о бурлящей на точке
замерзания Атлантике, а он, возражая, поведал мне свою гипотезу, согласно
которой уцелевшим представителям Лиги Перемен удалось-таки склонить
объединенные нации к принятию мер по скорейшему установлению
Территориально-Климатической Справедливости, благодаря чему в связи с
изменением угла наклона земной оси наблюдается некоторое избыточное
неспокойство атмосферы, каковое, по его мнению, должно полностью
прекратиться в точности через триста восемьдесят семь лет, так что для
паники нет абсолютно никаких оснований... Я подтвердил, что оснований и
впрямь нет, и, когда мне по проверке пропуска было позволено пройти за
стальную дверь, мы расстались вполне довольные друг другом.
Кое-кто из знакомых был на месте. Сновал вспомогательный персонал,
тускло светились экранчики музейных компьютеров. Где-то ругались. В
ближайшей зарешеченной комнате хлебали чай и звали составить компанию, но
я отклонил. Эксперт по специсследованиям поймал меня за рукав и выразил
благодарность за доставленного адаптанта - перспективный экземпляр.
Эксперт по транспорту меня не узнал и проводил удивленным взглядом.
Эксперт по энергетике узнал и сделал серьезную попытку затащить к себе,
чтобы засадить за проверку расчетов, это надо было сделать, и я обещал, но
- позже, позже... Эксперт по мобилизационной тактике заступил мне дорогу
и, поминутно утирая шею и оглядываясь, заставил выслушать туманную речь,
пересыпанную намеками на назревшую необходимость смены тем или иным путем
некомпетентного и впавшего в волюнтаризм командования, при котором лучшим
умам Экспертного Совета приходится играть жалкую и унизительную роль, - он
все время спрашивал мое мнение, и мне опять удалось отделаться шуткой...
Уже на излете меня настиг приказ быть к ночи в пятом Особом отряде, потому
как на его участке просматривается непонятная активность противника, и я,
обернувшись, показал пятерней, что понял правильно: в пятом так в пятом...
Бойля я нашел в той же каморке без окон, которую сам же отвел ему под
рабочее помещение. Тут он и спал. Тут он и ел, тут он и консультировал,
когда к нему как к единственному специалисту по сущности адаптантов
обращались с просьбой о консультации. Сейчас он сидел за проектором и
изучал микрофильмы из недавно захваченного нами архива - черт знает, что
это был за архив, но, видимо, документы попадались интересные, поскольку
Бойль был полностью поглощен работой и закаменел на своем табурете. За
последние дни старик еще больше высох, корм, тепло и безопасность не шли
ему впрок.
Я вошел и тщательно запер за собой лязгнувшую дверь.
- О? - Бойль вздрогнул и оторвался от своего занятия. - Это вы есть?
Здравствуйте, Сергей. Очень вам радостен.
- Взаимно, - сказал я, улыбаясь. - Я тоже радостен. Нет-нет, я к вам
не по делу. Просто поговорить... Сколько же это мы с вами не виделись -
дня три? Четыре?
- Пять, - сказал Бойль. - С тех пор, как я здесь сижу, вы заходили
только один раз. Извините меня, но я так и не благодарил вас...
- Чепуха, - отмахнулся я, роняя себя на топчан и кладя автомат и шлем
рядом с собой. - Не берите в голову. У вас тут все нормально? Ну, кормежка
там, и вообще...
- Что? Да, конечно. Все замечательно. Вы знаете, Сергей, я недавно
набрел на одну старую статью - так вот, оказывается...
Я успел его прервать. Когда ему хотелось общения, его заводную
шкатулку всегда прорывало монологами, и я давно уже знал, что если не
удается остановить его на разбеге, приходится либо выслушивать до конца,
гордясь своим терпением, либо сразу начинать ругаться черными словами - на
него это действовало. Но сейчас мне не хотелось ни того, ни другого. Я
дотянулся до проекционного аппарата и выудил из него кассету с
микрофильмом. Бойль смущенно захмыкал.
- "Новый подход к изучению миграций неолитического человека на
Среднем Востоке", - прочитал я. Судя по шрифту надписи, новому подходу
исполнилось лет пятьдесят. - Интересно. Зачем вам это?
Он промямлил что-то насчет того, что смена рода занятий действует на
организм освежающе. Врать он не умел, это было очевидно. Я пожал плечами и
вернул кассету на место.
- Дело ваше. Я к вам, собственно, вот зачем... - "А зачем?" - вдруг с
удивлением осознал я. Кой ляд меня сюда принес? Не скажешь же вот так
прямо, в лоб, что больше не можешь, что быть командиром отделения и каждую
ночь подставлять свою шкуру под пули неизмеримо легче, чем быть хотя бы в
малой степени ответственным за то, что делается по нашей воле. По моей в
том числе. Не скажешь, что уже начал ощущать странное болезненное
удовлетворение своей работой и боишься такого удовлетворения. Не скажешь,
что, чувствуя себя на пределе, просто-напросто пришел поговорить с умным,
беспомощным и непонятным человеком, желая получить от него что-то очень
нужное и не зная - что, но притом зная, что можешь в любую минуту
уничтожить этого человека одним только словом, одним движением пальца...
Глупо все это. Ох, как глупо...
- Я закурю? - спросил я.
- Конечно. Пожалуйста.
Я зажег сигарету. Сизая струйка, замысловато завиваясь, всплыла к
потолку, ударилась и отправилась посмотреть, нет ли где обходного пути. Я
выпустил еще одну. Полегчало.
- Послушайте, Сергей...
- Да? - Я напрягся.
- Я вам благодарен. Но вы должны меня понять: мне очень злонеловко
употреблять вашим гостерпиимством... Э-э... я корректно сказал?
- Почти. Вы хотите знать, когда вас отсюда выпустят, - эту фразу я
произнес в утвердительном тоне.
Он помялся.
- Ну, в общем... да. Примерно. Видите ли, мне нужно работать, а
многие материалы здесь недоступны... вы понимаете?
Это я понимал. Не понимал я другого и не мог понять: как он до сих
пор выходил живым из тех мест, где материалы доступны даже слишком. В
одной мелкой стайке он ухитрился прожить дня три - не знаю, много ли ему
удалось извлечь для науки, но уносить ноги пришлось на форсаже. Помню, на
меня это произвело впечатление. Человек жил в стае! Один. Без
подстраховки. Без дюжины снайперов, готовых по радиокоманде разом оставить
его в растерянном одиночестве среди дюжины трупов. Он это смог. Он
доказал, что это возможно. Такого везучего человека я в жизни не встречал:
пули изорвали его одежду, он заблудился и едва не замерз, но вышел точно
на мое отделение, и опять ему повезло: в тот раз ни Сашки, ни Вацека с
нами не было.
А ведь я тогда уже точно знал, что Сашке его не отдам, с внезапным
ознобом подумал я. Ни за что. Знал, что спрячу его в такое место, где
никому не придет в голову искать, по типу того классического письма...
Сашка, конечно, далеко не Дюпен, а настоящие профессионалы из нацбеза, кто
уцелел, сейчас либо на Юге, либо легли на дно и не шевелятся. Риск был
умеренный. Пожалуй, я мог бы еще отдать Бойля до ареста Сельсина и, как
водится, нашел бы способ оправдать себя если не в Сашкиных глазах, то в
своих собственных... Теперь - нет. Не могу.
Плохо, когда позади тебя рушится мост.
- Как вы считаете, долго еще они смогут сопротивляться? - спросил я.
- Адаптанты?
- Они.
- Я бы не ставил вопрос таким образом, - раздвинул морщины Бойль. - Я
бы поставил его по-другому: долго ли еще сможем сопротивляться мы?
- То есть?
На этот раз он все же завел свою шкатулку, и я ему не
воспрепятствовал. Как всегда, говорил он гладко, будто слова у него были
заранее построены в походные колонны, - говорил, как на лекции, а в моем
мозгу откладывался конспект. Большинство людей почему-то считает
адаптантов феноменом новейшего времени, говорил Бойль. Однако это не так.
Без сомнения, говорил он, адаптанты существовали всегда, во все эпохи,
поскольку причина их существования не социальная, а генетическая, но они
стали очень заметны тогда, когда человечество создало для них подходящую
социальную базу, что, к сожалению, совпало по времени с генетическим
взрывом. Я хочу сказать, говорил он, что людям не так-то легко будет
отвернуться... отвертеться от кровного родства с адаптантами, хотя,
конечно, им будет очень этого хотеться. Уже хочется, верно? Дело, однако,
не в гипертрофированной агрессивности адаптантов по отношению к внешнему
врагу, коим им справедливо представляются люди... Как вы полагаете,
Сергей, какая основная черта присуща человечеству?
- Уничтожать себе подобных, - ответил я не задумываясь. - Знаем,
проходили.
- Вы ошибаетесь, - мягко возразил Бойль, и я заметил, что вид у него
усталый и отрешенный. - Основная черта человечества - беспечность. Это
свойство превалирует даже над тягой к творчеству или, скажем, к насилию...
разумеется, я говорю о человечестве в целом. Беспечность у вас... у нас
просто поразительная. Мы легкомысленно рано нарушили естественный порядок
вещей. Человечество перестало жить стаями и выиграло во всем, кроме
уверенности в завтрашнем дне, забыв о том, что стая с обязательной
иерархической структурой - крайне устойчивое и дееспособное образование.
Совершенно безразлично, как называется эта стая: военная диктатура,
абсолютная монархия или первобытная толпа, которая вовсе не была толпой...
До появления конкурирующего вида считалось, что биологически мы доросли по
крайней мере до усеченной демократии. Впрочем, это уже предмет экологии
структур, по этому вопросу я рекомендовал бы вам обратиться к... Да-да, вы
правы. Все время забываю... Это ничего, что я столь дидактичен?
- Даже приятно, - сказал я. - Я уже отвык. Вы продолжайте,
продолжайте.
- Что тут продолжать? - Бойль развел руками. - Вы же знаете, как
крысы подходят к приманке. Первой ее пробует самая слабая и подчиненная
крыса, а остальные сидят и смотрят, что из этого получится. Если крыса
издыхает от яда, для стаи эта потеря практически неощутима. Стаю, в
отличие от нас, можно уничтожить, только истребив полностью, единственный
оставшийся в живых - уже зародыш новой стаи. В человеке извечно борется
сознательное стремление к свободе с унаследованным от предков неосознанным
желанием жить в стае, охотно подчиняясь ее дисциплине. Неудивительно, что
после многих цивилизованных попыток мы смогли противопоставить адаптантам
только повстанческие отряды - это ведь тоже стаи, Сергей. Стаи против
стай. Беда только в том, что их стаи устойчивее наших, поскольку скрепл...
укреплены инстинктом такой силы, о которой мы не имеем ни малейшего
понятия. Самое неприятное состоит в том, что любое увеличение свободы
отдельной человеческой особи неизбежно ведет к уменьшению запаса прочности
цивилизации, и причина этому лежит внутри нас. Нам еще миллион лет не
удастся избавиться от этого естественным путем. Избавиться - значит
поумнеть, а умнеем мы туго. Конечно, можно было бы попытаться искусственно
взрастить совершенно иное человечество, свободное от наших врожденных
недостатков, технически это уже достижимо, - но зачем нам такое
человечество, в котором не будет нас? Возможно, мы просто обречены как
вид. Поразительно, что люди только-только начинают это осознавать -
отдельные люди, заметьте это, Сергей. Только отдельные. В своей массе
человечество, вероятно, никогда этого не осознает.
- Почему? - только и спросил я.
Он посмотрел на меня с жалостью. Так мог бы смотреть добрый учитель
на старательного, но безнадежно тупого ученика.
- Не успеет...
Он меня злил. Я докурил сигарету, поискал глазами, куда бы выщелкнуть
окурок, и бросил его под топчан. Бойль сделал вид, что не заметил.
- Допустим, - сказал я. - И чем же все это, по-вашему, кончится?
- Э-э... Вы о людях?
- Нет. В людей вы не верите, это ясно, но это ваше личное дело. Я об
адаптантах. Они же без нас вымрут. Или вы так не считаете?
- Трудно утверждать. - На этот раз Бойль улыбнулся. - Может быть,
сумеют выжить. Видите ли, абсолютно новый вид не формируется в течение
одного поколения. Спросите меня об этом через пять тысяч лет - тогда я,
пожалуй, отвечу.
- Спасибо...
Он пожал костлявыми плечами:
- Поверьте, я вовсе не собираюсь... как это... затенять забор? Так
корректно сказать по-русски?
- Наводить тень на плетень, - сказал я. - Так корректно.
- Да-да. Благодарен вам.
- Послушайте, - спросил я. - Кто вы такой?
- Э-э... Простите?
- Вы не Бойль, - сказал я хмуро. - Я давно знаю, что вы не Бойль. То
есть, возможно, вы и Бойль, но вы не тот, за кого пытаетесь себя выдать.
Только не изображайте девственницу, у вас это плохо получается. Неужели вы
всерьез полагали, что те, кого это касается, не наведут элементарных
справок?
Он посмотрел на меня с каким-то детским удивлением:
- Навели?
- Естественно, - сказал я. - В Академии о вас знать не знали. Чего и
следовало ожидать. Впрочем, некий Святослав Меррилл Бойль, как ни странно,
в природе существует, но ни к науке вообще, ни к антропологии в частности
отношения не имеет. Действительно, предки по материнской линии у него
русские, из старых эмигрантов. В духе своего исторического однофамильца
постоянно проживает в Кембридже... если еще проживает. Шесть лет назад
привлекался к суду по обвинению в уклонении от уплаты налогов, но был
оправдан. Уважаемый человек, совладелец магазина по продаже
сантехнического оборудования... Вам ведь это известно лучше, чем мне, не
так ли?
Он понурился. На всякий случай я придвинул к себе автомат. Перегибать
палку сегодня не следовало, теперь я это понимал, но раз начал,
приходилось продолжать. От прижатых к стене можно ожидать всякого.
- Знаете, почему я вас не сдал сразу же?
- Нет.
- А вы спросите.
- Почему? - покорно спросил Бойль.
- Потому что все это выглядит невероятно глупо. Первое, что приходит
в голову нормальному человеку, когда ему дают ознакомиться с подобной
справкой, - махровая дубоцефальная глупость вашей легенды. Наводит на
определенные мысли о достоверности, однако источники информации,
по-видимому, вполне безупречны. Такая легенда попросту невозможна, однако
же вы ею воспользовались. Вы не агент и никогда им не были. Вы по своему
складу не можете им быть: вы не понимаете намеков. Вы человек не от мира
сего и не ученый в общепринятом смысле этого слова, тем более не ученый
такой... карикатурно-устаревшей модификации, каким хотите казаться. У вас
нет ни одной печатной работы. Однако вы, безусловно, крупный специалист по
адаптантам, вот этого я никак не могу понять. Кто вы такой?
Бойль поднял голову.
- Простите, - мягко сказал он, - вас это интересует профессионально?
- Нет, - ответил я. - Считайте, что это личный интерес.
- Я могу об этом перемолчать?
- Лучше бы вам ответить, - сказал я. - И перестаньте коверкать
русский язык, вы же не англичанин. Вы не представляете опасности, я это
понял. Но есть люди, которые не любят непонятного.
- А вы любите? - спросил он.
- Терплю. Но мое терпение на исходе. Я надеюсь, вы понимаете, что
бывает с людьми, когда у них терпение на исходе?
- Они делают глупости, - сказал Бойль.
- Правильно.
- Нет, нет, - быстро сказал Бойль. - Не надо делать глупостей. Вы
ошибочно думаете, уверяю. Никакого вмешательства, только наука.
Исследования, не способные повредить. Никакой опасности для вас.
- Для меня лично?
- Для вас. И для других. Для всех на вашей Земле.
- Что? - переспросил я.
Бойль медленно потер ладонью морщины на лбу.
- Да. Вы поняли. На вашей Земле, Сергей.
Так.
Наверное, мне полагалось бы опешить. Я не опешил. Я ждал чего-либо
подобного. Если после такого признания, сделанного всерьез (а я был
уверен, что это именно признание, точнее, начало признания), человек не
чувствует, что из него делают идиота, то это у человека сугубо
профессиональное. Вычислить было нетрудно, я сделал это еще в госпитале в
качестве логического упражнения, но куда труднее было поверить...
Невероятные объяснения надо искать только тогда, когда не проходят
объяснения вероятные, - если человек принял эту аксиому, он нормален. Я
был нормален. А Святослав Меррилл Бойль - не Святослав, не Меррилл и не
Бойль - уже говорил, он давал мне первое и единственное из невероятных
объяснений, его прорвало взахлеб, так его никогда еще не прорывало, и он
говорил, говорил, нимало не интересуясь тем, верю я ему или нет, он
говорил невозможные, дикие вещи о другой Земле и другом человечестве, он
был смешон и велик одновременно, его невозможно было остановить, и я не
хотел его останавливать...
Два Солнца. Очень похожих.
Две Земли. Тоже очень похожие.
Два человечества. Одного корня.
Два? Или больше?
Пока неизвестно.
Не очень давно, каких-нибудь девять-десять тысячелетий назад в
историю человечества были внесены распараллеливающие изменения: небольшая,
но представительная выборка биологического вида хомо сапиенс была
переселена на другую планету. Так на Земле-два из приблизительно
пятидесяти-ста тысяч переселенных индивидов возникло и продолжило развитие
человечества-один человечество-два. Своеобразие природных условий новой
планеты определило отклонения в направлении и скорости этого развития, на
особенностях которого сейчас нет причин подробно останавливаться, главный
же смысл настоящего момента состоит в том, что впервые со времен Великого
Разделения технические возможности человечества-два позволили ему
совершить первое посещение человечества-один ради его изучения и
рассмотрения вопроса о целесообразности возможного контакта в будущем,
каковое посещение близится к успешному концу, так что, вы должны нас
понять, мы просим, мы даже очень просим вас считать сообщенные вам
сведения конфиденциальными...
- А это что? - спросил я, постучав пальцами по "Новому подходу к
изучению миграций", торчащему из проектора, и, не удержавшись, хмыкнул. -
Поиск корней?
Самое интересное, что глаза старика загорелись, а механическая
шкатулка была пущена вновь:
- Существует несколько гипотез о причинах Великого Разделения, в
настоящий момент я проверяю наиболее безумную...
И прочее, и прочее, и прочее. Почти Бернс. Прочего было много.
Закусив губу, я слушал молча, почти не перебивая. И прочее, и все такое
прочее... Теперь уже точно Бернс и Маршак.
И два человечества.
Нельзя сказать, чтобы даже теперь я безоглядно поверил Бойлю. Нельзя
сказать, чтобы я не поверил ни одному его слову. А только не был он
сумасшедшим, это я вам точно говорю. Скорее я подумал бы такое о себе - с
психикой агентов, имеющих не по чину резвое воображение, случаются
любопытные вещи. Разгадка не разгадка, объяснение не объяснение, но что-то
от рабочей гипотезы, за неимением лучшей, во всем этом присутствовало, и
такая гипотеза меня не вдохновляла. Такая гипотеза била наотмашь. В памяти
с перископной глубины суетливо всплыло и закачалось: "Нам нужно наше
отражение. Мы не знаем, что делать с другими мирами..." Н-да... Вот оно -
отражение. Мы и с нашим-то миром не знаем, что делать. Зачем мы им? Чем,
ну чем мы можем их заинтересовать? Своих братьев по разуму и генокоду,
если Бойль не врет. Ведь не нашей же технологией... Чем еще? Техникой
организованного истребления людей? Вряд ли это им нужно, если только у них
не те же проблемы, что у нас. Тогда чем? В альтруизм человечества-два
что-то не верится. В добровольный альтруизм человечества, какой бы номер
оно ни носило, не верится вообще. Получается, что мы можем заинтересовать
их только сами собой как объектом наблюдения, как объектом научного
интереса Бойля и ему подобных - кстати, сколько их среди нас всего? - вот
только человек так устроен, что быть ему под взглядом всегда унизительно,
а иногда, в иные моменты истории, не просто унизительно, а стыдно,
невозможно стыдно...
Показать ему весь наш стыд... Да ведь он его уже видел.
Бойль кончил говорить. Струйка пота, сорвавшись с его лба, пошла
чертить извилистое русло. Теперь он ждал, что скажу ему я. Я не сказал -
не мог. Наверное, следовало произнести что-нибудь приличествующее случаю,
а я пробормотал два, всего два жалких слова:
- Нашли время...
5
Вертолет полз в низких облаках. Каша со всех сторон обзора была
основательная, плотная, без всяких легкомысленных тучек-странников и
прочих неорганизованных обрывков, без цепи жемчужной и степи лазурной.
Казалось, мы висели на месте, и только щекотная вибрация пола выдавала
полет, дробились об остекление снежные заряды да еще свистела над головой
турбина, всасывая воздух и снег, и с надтреснутым низким гулом вращался
несущий винт. Вертолет был маленький, созданный в забытые времена -
скромная муниципальная машина для десантирования в городских условиях
мелких групп, легкая, очень маневренная, без изобилия навесных излишеств,
но с прекрасными возможностями локации по земле и воздуху. Сейчас экран
панорамного локатора по воздуху отражал отсутствие в последнем
постороннего металла, зато экран локатора по земле, наполовину скрытый
спиной пилота, рисовал красивую трехмерную картинку: вот он проспект -
даже уцелевшие по обочинам скелеты деревьев получились вполне прилично, -
вот прилегающие улицы и эстакада надземки, а вот виден бывший гипнотеатр с
просевшей от снега крышей, далее давно разграбленный супермаркет, а за ним
вот-вот покажется то, что нам нужно, тот самый дом со знаменитым на всю
Москву винным баром "Истина" на первом этаже - чудесное было местечко, но
Дарье почему-то не нравилось и последний год я туда не ходил...
Когда отряду для штурмовой работы придают вертолет, это прекрасно.
Пусть летчик, вполне сознающий свою дефицитность, капризен и брюзглив, но
так или иначе работать над очередной сорокаэтажкой можно одновременно
сверху и снизу. Основная сила атакует подъезды и окна, верхняя группа
сыплется вниз, кроя противника огнем и яростным матом. Наташа меняет
снайперскую винтовку на короткоствольный автомат. По коридорам, если они
есть, с в...
