Глеб Голубев. Тайна пирамиды Хирена
страница №6
...крутит, йесхатак!
Смутное воспоминание подсказало мне следующий торопливый
вопрос:
— Скажи, Азиз, а этот вот прибор... аппарат... Он щелкал,
щелкал, когда ты меня нашел?
Бедуин покосился на радиометр и угрюмо кивнул.
— Громко щелкал? И часто?
— Очень громко, йа устаз. — Похоже, ему не хотелось
говорить на эту тему. Он снова с неприязнью покосился на прибор и
добавил: — Так громко трещал, словно стреляли из автомата. По
его треску я и нашел тебя, благодаря аллаху.
Я вскочил, пошатнувшись от слабости.
— Нам надо немедленно ехать туда!
Азиз насупился еще больше и ничего не ответил.
— Слышишь? Навьючивай верблюдов, и поедем на то место, где
ты меня нашел.
— Я не запомнил его, — попробовал соврать проводник, но
это удалось ему так плохо, что я рассмеялся, а он смущенно
отвернулся, пряча глаза.
— Понимаешь, Азиз, ведь ради этого мы с тобой и отправились
сюда, бродить по горам. — Я решил убедить его хорошенько. --
Если прибор там сильно щелкал — значит мы как раз нашли то, что
искали. Надо вернуться туда и проверить, а потом поскорее на базу.
Похоже, упоминание о скором возвращении на базу оказалось
решающим. Все еще что-то угрюмо бормоча под нос, Азиз стал
навьючивать верблюдов. Я тоже занялся сборами: уложил свои вещи,
побрился, начал менять батарейки в радиометре. Но вдруг негромкий
возглас проводника заставил меня поднять голову.
Он стоял с веревкой в руке и к чему-то прислушивался. Все
вокруг было по-прежнему спокойно и тихо, но Азиз уверенно сказал:
— К нам кто-то идет, йа устаз. — И, прислушавшись снова,
добавил: — Очень спешит.
Он взял винтовку и дважды выстрелил в воздух, чтобы
подсказать, где мы.
Минут через двадцать из-за поворота ущелья в самом деле
показался человек. Он направлялся к нам.
— Зариф, — коротко сказал Азиз. Теперь уже и я рассмотрел,
что это один из наших рабочих, молодой весельчак Зариф. Какую
весть он несет?
— Саида, йа устаз! — поздоровался, подойдя, Зариф. --
Саида, Азиз!
Мне не терпелось узнать о новостях, но сразу задавать
вопросы было бы невежливо. Сначала надо поговорить о погоде, о
том, как прошла поездка, предложить гостю воды.
— Беда! — сокрушенно сказал он. — Вот записка.
Я торопливо развернул протянутый им лоскуток бумаги:
"Алексей Николаевич!
У нас снова укушены коброй — на этот раз сразу двое: Толик
Петров и рабочий Хасан Зураб. Принял все меры, но лучше бы вам
вернуться на время. П."
Опять помеха! И прямо как у Горбунова: "Кажинный раз на
эфтом месте!.."
И угораздило же проклятую змею укусить именно Толика!
Хорошенькое начало для его первой экспедиции! А мы теперь на
время лишаемся опытного радиометриста.
До базы было сравнительно недалеко, километров двадцать.
Верблюды шли хорошо, торопились домой.
Вот и наши палатки, приютившиеся под обрывом скалы.
Павлик был очень смущен и обескуражен, сразу начал
оправдываться:
— Я всех предупреждал и проверял, как вы велели, Алексей
Николаевич. Но эти проклятущие кобры снова забрались в палатку,
сразу две, и опять ночью...
— Как себя чувствуют Петров и Хасан?
— Вроде ничего... Но я вчера с перепугу сообщил об этом
деле по радио в Асуан, и сегодня утром, когда мы вышли на связь,
оттуда сообщили, что высылают к нам самолет. Я не просил, честное
слово.
— Ничего, не помешает. Пусть заберут их в больницу. Но где
он сядет?
— А мы сразу, как узнали о вылете, подыскали тут неподалеку
площадочку. Ровная и просторная, вполне сядет. Я туда послал двух
ребят дежурить, все равно ведь работы на сегодня сорваны.
Мы прошли с ним в палатку, где лежали укушенные. Возле них
хлопотала Зиночка в белом халате. Хасан выглядел уже вполне
здоровым и встретил меня веселой улыбкой. А Толя Петров попытался
привстать а тут же бессильно уронил голову на подушку.
— Лежи, лежи, — остановила его Зина. — Сейчас самолет за
вами придет.
— Как же все-таки вас угораздило сразу двоих попасться? --
досадливо спросил я.
— Вы же сами говорили, змея есть змея, --. поспешно ответил
за пострадавших Павлик. — Видно, тут место такое... змеиное.
Надо перебазироваться.
Тут мы услышали далекий рокот мотора и поспешили встречать
самолет. Это был двухмоторный "бичкрафт". Сделав несколько кругов
над горами, он пошел на посадку. Значит, выбранная площадка
устроила пилота.
Когда мы подошли к самолету, летчик уже, стоя на крыле,
натягивал на мотор брезентовый чехол.
А в тени крыла, поджидая нас, нетерпеливо расхаживал Али
Сабир.
— Не утерпел, сам прилетел, — сказал геолог, крепко
пожимая мне руку. — Захотелось самому полазить по этим горам. А
как ваши люди?
— Один, кажется, поправляется, второго придется отправить в
больницу.
— Ах, мискин [ Бедняжка (арабск.).], — поцокал
сочувственно языком Сабир. — Ладно, летчик отдохнет немного,
выпьет чаю и отвезет его. Ах, шайтан этот ганеш, ай шайтан! Но
сразу два, а?
Геолог сокрушенно покачал головой и вдруг сказал:
— Да, познакомьтесь, это мой помощник. Будет мне помогать
немного.
Только тут я заметил, что в тени под фюзеляжем самолета
сидит еще один человек — худенький, молодой, в потертом и
замасленном комбинезоне. Он не подошел к нам, а только издали, не
вставая, слегка поклонился.
— Ну, а успехи как? — спросил нетерпеливо Сабир.
Пока мы шли к лагерю, я коротко рассказал ему о своих
приключениях.
— Да, йесхатак! — вдруг вскрикнул геолог, останавливаясь и
хлопая себя по лбу. — Едва не забыл, вам просили передать вот
это...
Он покопался в своей потрепанной полевой сумке и протянул
мне помятый телеграфный бланк.
"Асуан экспедиция Зубарева, — прочитал я. — Результаты
успешные верхний текст найденной плиты зпт надпись пирамиде зпт
текст речения идентичны нижняя надпись схожа текстом на скале
однако требует уточнения тчк готовим подробный отчет копию вышлем
поздравляю Моргалов".
Значит, все-таки получилось! Электронная машина помогла
установить, что и "Горестное речение" и верхняя часть текста под
солнечным диском на плите, которую мы нашли весной, принадлежат
тому же, кто оставил надпись и в фальшивой гробнице пирамиды, --
Хирену!
Значит, моя гипотеза подтвердилась: "Горестное речение" в
самом деле принадлежит Хирену. Он восхвалял в нем восстание,
призывал народ к борьбе. Как сразу вырастает его фигура, какой
становится интересной и значительной, и отрывочные сведения,
которыми мы располагали до сих пор о том смутном времени, вдруг
проясняются и предстают в новом свете. Теперь дело за нами:
искать, искать, искать!..
Радость была велика, но все-таки мое приключение, видно,
давало себя знать. Я почувствовал такую слабость, что ушел
поскорее в палатку и прилег у Павлика на койке. И незаметно
задремал; а когда проснулся, наступил уже вечер, посреди лагеря
горели три фонаря, поставленные прямо на землю по краям
брезентового "круглого стола", и оттуда доносились спорящие
голоса.
Самолет, оказывается, давно улетел, а я даже не слышал. Толю
Петрова увезли в больницу, но Хасан отказался лететь и теперь с
аппетитом уплетал пахучую тамийю из бобов в чесночном соусе.
Сабир сидел у другого фонаря немного в сторонке и, напевая
себе под нос что-то задумчиво-заунывное, осматривал и проверял
радиометр. Помощника почему-то не было рядом с ним. Он весь вечер
вертелся среди рабочих, о чем-то болтал с ними и ни разу не
подошел к геологу.
Уже перед отбоем я видел, как этот помощник приставал с
какими-то разговорами к повару, и слышал, как Ханусси ему резко
ответил:
— Инта малаак?! [-- А тебе какое дело? (арабск.).]
После ужина мы немного посовещались и, по совету Сабира,
решили утром продвинуться дальше по горным долинам, насколько
пройдут машины. Павлик, оказывается, уже совершил в том
направлении разведочный поход и даже приметил подходящее место
для будущего лагеря.
Место было удачным — довольно высокий горный хребет часть
дня прикрывал его своей тенью. Но добраться нам до него не
удалось — дорогу машинам преградили нагроможденные повсюду
громадные глыбы. Пришлось остановиться километрах в полутора от
облюбованного Павликом места.
Меня это даже больше устраивало. Я непременно хотел побывать
на том месте, где потерял сознание. А оно, по моим
предположениям, находилось как раз по ту сторону этого высокого
хребта, и отсюда, где мы остановились, добраться до него было
ближе.
На следующее утро, подождав, пока все разойдутся по
намеченным маршрутам, мы с проводником и геологом на двух
верблюдах отправились к месту моих злоключений.
Азиз повел нас не слишком охотно, но Сабир сердито
прикрикнул на него, и бедуин смирился, Конечно, он лукавил и
отлично запомнил злополучное место, — мы быстро его нашли.
Я сразу узнал и это узкое ущелье и крутой склон горы — как
это я мог тут вскарабкаться? Теперь взбираться по нему оказалось
очень трудно. Мы обливались потом, но ползли, цепляясь за скалы.
— Есть! — вскрикнул Сабир, прижимая крепче к голове
наушники. Он долго лазил по скалам, выслушивал гору, словно
доктор больного, и так увлекся, что один раз чуть не сорвался. К
счастью, проводник вовремя успел подхватить его.
— Ничего не понимаю, — устало сказал, наконец, Сабир,
стаскивая с головы наушники и опускаясь на камень.
— Ничего не понимаю, — повторил он и затеребил свои
крохотные усики, поглядывая куда-то вверх, на вершину горы. --
Активен только один обломок, а кругом — чисто. Может быть, он
скатился оттуда, с вершины? Йесхатак! Но нам туда не забраться.
— Может быть, с той стороны, от лагеря удобнее? — сказал я.
— Да, пожалуй, придется оттуда, — согласился Сабир. --
Там, во всяком случае, рабочие помогут взобраться.
Но в этот день возвращаться в лагерь было уже поздно.
Темнота неминуемо застигла бы нас в запутанном лабиринте горных
ущелий, а я уже испытал на собственной шкуре, чем это может
кончиться. Мы решили заночевать здесь.
Перед сном мне вдруг вспомнился человек, которого, как мне
тогда показалось, я увидел на вершине горы, прежде чем лишиться
сознания. Был он на самом деле или мне привиделся?
Спали мы спокойно и крепко, несмотря на горестные вопли
шакалов. На рассвете, напившись чаю, не спеша тронулись в путь.
И не прошли еще и половины дороги, как из-за поворота
выскочил запыхавшийся человек. Это был снова все тот же Зариф, и
при виде его у меня екнуло сердце: что еще там стряслось?
— Нашли! — закричал он еще издалека. — Нашли камень с
печатью! Шакал на печати, йа устаз!
— Ва салаам! [ — Вот здорово! (арабск.).] — воскликнул
Сабир, хлопая меня по плечу.
ГЛАВА XVI. ОПЯТЬ ГРАБИТЕЛИ!
Павлик вел нас по узкой тропинке, змеей извивавшейся среди
камней по дну ущелья. Потом начал карабкаться по склону горы. Мы
следовали за ним.
— Вот, — сказал он, останавливаясь возле большой глыбы. --
Вчера нашли, уже под вечер. Сначала Зина обратила внимание на
повышенную радиоактивность, а рассмотрели получше — и вот...
Я наклонился и увидел оттиск древней печати.
Отчетливо можно было различить лежащего шакала, а под ним --
девять пленников, по три в ряд. Традиционная печать царского
погребения!
Пленники олицетворяли "девять луков" — представителей всех
племен и рас, известных древним египтянам. Таким образом,
священный шакал — Анубис — как бы надежно защищал покойного
фараона от козней врага любой национальности. Подобные печати
всегда ставились на дверях гробниц фараонов.
А рядом в овальном картуше заветное имя: "Хирен"!
Камень отлично сохранился и выглядел так, словно его
положили здесь только вчера. Непонятно...
Метр за метром мы начали обшаривать весь склон горы. Внизу,
у ее подножия, нашли еще один камень с точно такими же печатями.
Но он, видать, лежал здесь очень давно, весь растрескался и почти
разрушился, прямо крошился в руках.
Оба они, вероятно, закрывали вход в подземную гробницу. И
если валяются тут — значит нас опередили! Но когда: недавно или
тысячу лет назад?.. И где же, наконец, этот вход в подземелье?
Шел уже второй день поисков, жара стала невыносимой, и время
близилось к полуденному перерыву, как вдруг один из рабочих
неистово закричал:
— Нашел, йа устаз! Я нашел!
Он приплясывал от восторга и повторял:
— Запомните мое имя, пожалуйста, Фаиз. Это я нашел!
— Где же вход? — нетерпеливо перебил я его, озираясь по
сторонам.
— Да вот же эта дырка, йа устаз! Прямо перед вами.
— Эта?
— Ну да!
Рабочий нетерпеливо отбросил в сторону два небольших камня,
расширяя отверстие. Оно вело куда-то вниз, но уж очень было
похоже на простую лисью нору. Протиснуться туда можно было только
ползком.
— Ну что же, полезли? — спросил геолог. — Оттуда тянет
холодком, йа устаз. Это не нора.
— Если это и вправду гробница, надо пригласить специального
представителя Службы древностей, — сказал я.
— Можете считать меня таким представителем, — предложил
Сабир. — Я ведь не только геолог, но по совместительству и
сотрудник Службы древностей. Вместе составим акт.
— Отлично. Но только уж пустите меня первым. Это ведь
все-таки археологический памятник, а не рудное тело.
Сабир засмеялся и пропустил меня вперед, я протиснулся в
отверстие. За ним оказался коридор, полого уходивший вниз.
Значит, в самом деле гробница! Но ловко же она была
замаскирована! Даже стоя совсем рядом со входом, легко его
принять за обычную звериную нору. А когда он еще был заложен
камнями и запечатан... Или опять грабители точно знали, где
следует искать?
Вот уже можно выпрямиться, хотя и не во весь рост. Гуськом,
поднимая фонари повыше, мы двинулись по коридору. Не прошли мы и
метров четырех, как наткнулись на первое препятствие. Коридор был
заложен крупными глыбами камня, но нас опередили, и кто-то уже
успел пробить узкий проход в завале, даже сдвинул одну глыбу в
сторону.
Значит, гробница ограблена? Тут уже нет надежды, будто
грабителей могли вспугнуть, как в чудом уцелевшей гробнице
Тутанхамона. В таком уединенном и глухом месте, как это ущелье,
вряд ли держали постоянную стражу. Грабителям никто не мешал, и,
уж найдя гробницу и проникнув в нее, они, конечно, могли
орудовать обстоятельно и не спеша.
Сразу за баррикадой из каменных глыб коридор сверху до
самого пола оказался забит мелким щебнем. Но разве это могло
остановить грабителей! Они проделали в щебне узкий лаз под самым
потолком коридора. Теперь и нам предстояло ползти этим воровским
ходом.
Острые камешки врезались в колени и в локти, рвали одежду.
Но, к счастью, толщина завала не превышала трех метров, а потом
снова можно было выпрямиться, отряхнуться и продолжать путь уже
по-человечески.
Коридор уводил нас вниз. И вдруг я увидел зиявшую в его
потолке дыру. Кто и зачем ее пробил? Идти ли нам дальше по
коридору или лезть в эту дыру?
— Надо лезть! — напористо сказал Сабир. — Ведь если они
ее пробили, а не пошли дальше по коридору, значит, имели
основание, йесхатак!
Да, он, конечно, прав. Я укрепил фонарик на груди, чтобы обе
руки оставались свободными, и полез в темный пролом. И очутился в
новом коридоре. Он был горизонтальным, несколько шире и наряднее,
чем первый, стенки его покрывали плитки голубых изразцов, не
потускневших от времени.
Как грабители догадались, что именно эта толстая гранитная
плита скрывает ход в потайной коридор и где следует пробивать
отверстие? Неужели им подсказал дорогу опять кто-то из
строителей, как и в той пирамиде, что открыл Красовский? Или
просто им хватало собственного воровского опыта, чтобы
преодолевать все ухищрения и ловушки?
Ладно, пойдем по их следам. Я опустил лампу немного пониже,
чтобы свет ее падал как раз под ноги, шагнул вперед...
И в тот же миг провалился куда-то вниз, тяжело упал на кучу
песка! Фонарик разбился, я увяз в песке, а кругом была полная,
абсолютная, дикая тьма.
Вверху показался свет, и тревожный голос Сабира спросил:
— Вы живы, йа устаз?
— Жив, ничего страшного, — пробурчал я, пытаясь подняться.
Обрадованный геолог, конечно, поспешил прежде всего
восславить аллаха:
— Эль-хамду-лиллах!
— Лучше поскорее бросьте веревку и спустите мне фонарь, мой
разбился! — крикнул я довольно сердито, потому что был зол на
себя: как глупо угодил в такую элементарную ловушку, а еще
штудировал Красовского, выписывал его рассуждения об уловках
древних строителей!
— Квойс, квойс, йа устаз [-- Хорошо, хорошо, профессор!
(арабск.).].
Пока они поднимали меня, я рассмотрел как следует этот
каменный колодец. Он был узкий, метров десяти глубиной. Если бы
не песок на дне, пожалуй, не собрать бы костей... Но зачем тут
насыпан песок? Чтобы грабителям помягче было падать? Странно...
Я схватился руками за край колодца и осторожно протиснулся
между ним и плитой-ловушкой. Как только Павлик отпустил ее, она с
тихим шорохом встала на свое место, готовая подкараулить
очередную жертву. При виде этого Сабир страшно округлил глаза,
смешно зацокал и замотал головой:
— Ах, нассаб! Ва салаам! [-- Ах, мошенники! Вот здорово!
(арабск.).]
— Вам это в новинку? — засмеялся я. — Насколько я знаю
Хирена, он нам наверняка еще приготовил и более хитрые сюрпризы.
Так что не будем терять времени, пойдем дальше.
Устроив нечто вроде мостика из досок, мы перебрались через
предательскую плиту. Теперь я стал осторожнее, даже для страховки
обвязался вокруг пояса веревкой, конец которой крепко держал
шедший сзади геолог.
Но, к моему удивлению, никаких ловушек больше не попадалось,
так что я даже засомневался: а вдруг эту гробницу строил вовсе не
Хирен?
Три небольшие ступеньки в конце коридора — и мы перед
дверью погребальной камеры. На двери имя Хирена, обведенное
картушем, и это меня успокаивает.
Но гробница ограблена, теперь никаких сомнений: в дверях
открытой раной тоже зияет грубый пролом.
Я заглянул в него — и окаменел.
Посреди погребальной камеры стоял точно такой же саркофаг,
как и в пирамиде. И крышка его тоже валялась на полу, но на сей
раз она была явно сброшена, один из углов ее был отбит.
В изголовье саркофага на высоких постаментах свирепо
нахохлились два каменных коршуна. А в дальнем углу...
В дальнем углу, направив туда луч фонарика, я увидел фараона
Хирена!
Его каменное изваяние — хранилище священного Ка, было
вьполнено с поразительной экспрессией и реализмом. Удлиненное
лицо, высокий, крутой лоб, тяжелый подбородок и эти чуть
припухшие "негритянские" губы, застывшие в грустной усмешке.
Какое странное сочетание мечтательности и сильной воли!..
Один за другим мы протиснулись сквозь пролом, осветили
фонарями всю камеру — и перед нами предстала картина страшного,
опустошительного разгрома!
Все вещи были разбросаны в полном беспорядке. Из
перевернутого изящного сундучка торчал рваный кусок какой-то
пестрой ткани. В углу грудой громоздились какие-то колесницы --
золото с них ободрано, спицы поломаны. Ложа, кресла, скамеечки
для ног, циновки, корзины, всякие безделушки, щиты, луки — все
смешалось как попало в одной куче.
— Смотрите, — прошептал рядом со мной Али Сабир.
Я глянул в ту сторону, куда он показывал, и увидел на белой
крышке одного из сундуков грязный отпечаток человеческой ноги.
Это был, несомненно, след вора, побывавшего здесь тысячи лет
назад.
Да, нас давным-давно опередили. Гробница опустошена, из нее
украдены все ценные вещи. Можно было отчетливо представить, как
метались по комнате грабители, как в. спешке хватали вещи,
рассматривали их при тревожном свете коптящих факелов, сдирали
золото, выламывали драгоценные камни и швыряли обломки куда
попало...
Мы стояли у разграбленного саркофага посреди раскиданных в
беспорядке вещей, поломанной мебели, осколков алебастра и
обескураженно озирались вокруг. И вдруг услышали печальный
протяжный звук, похожий не то на стон, не то на жалобный всхлип.
Мы переглянулись.
— Аллах! Аллах! — словно заклинание, пробормотал Сабир.
Снова раздался тот же унылый и полный невыразимой боли стон.
Сабир попятился к двери. Но, глянув на нас, остановился и
смущенно начал приглаживать свои усики.
— Что это может быть, Алексей Николаевич? — спросил Павлик.
Похоже, ему тоже стало немножко не по себе. Да и не
удивительно: трудно не поддаться хоть на миг страху, услышав
такие загробные завывания где-то в недрах горы, возле пустой
гробницы.
— Конечно, не тоскующая душа Хирена, — сказал я. --
Вероятно, какой-нибудь любопытный звуковой эффект. Может быть,
природный, а возможно, придуман специально для устрашения. Потом
разберемся, а пока, наверное, надо отсюда уходить и запечатать
камеру. Она, похоже, прямо вырублена в том же радиоактивном
граните, что и в пирамиде, и зря торчать здесь не стоит. Как вы
думаете, Сабир?
Упоминание о радиоактивности, как я и надеялся, сразу
вернуло геолога из призрачного мира суеверных страхов к деловой,
хотя, пожалуй, и более опасной, действительности. Он подошел к
стене, похлопал по ней ладонью и сказал:
— Да, порода та же, но на всякий случай сделаем анализ.
"Разве не забавно и не парадоксально? — подумалось мне. --
Радиоактивности, которая меня, признаться, немножко тревожит,
Сабир вовсе не опасается, а вот мистической "мести" давным-давно
погибшего фараона боится! И ведь где-то в глубине души всерьез
верит, будто покойник может бродить по этим мрачным подземным
коридорам и завывать, отпугивая врагов".
Мы заложили камнями пролом в дверях, замазали его гипсом.
Сабир, напустив на себя весьма торжественный вид, опечатал двери,
поставив оттиск медной печатки со своим именем и изображением
государственного герба.
Больше в этот день мы ничего осматривать не стали. После
ужина я сел и при свете фонаря, вокруг которого тучей вились
ночные бабочки и мошки, написал короткий отчет о первом осмотре
гробницы, чтобы утром отправить его с нарочным в ближайшее
почтовое отделение, а оттуда — в Каир, в Службу древностей.
Потом лег спать и, пожалуй, только теперь по-настоящему
почувствовал грустное разочарование оттого, что заветная
гробница, которую мы так долго искали, оказалась так жестоко
разграблена.
Но что делать: не я первый из египтологов испытываю подобное
разочарование. Счастливчиков, которым повезло больше, можно,
пожалуй, пересчитать по пальцам. Горьковатое утешение, но ничего
не попишешь...
Наутро Сабир снова отправился в погребальную камеру со
своими приборами, а мы с Павликом решили разведать до конца
нижний коридор. Геолог робко намекнул, что было бы лучше, если бы
мы сопровождали его, но я твердо решил предоставить ему самому
избавляться от суеверных страхов перед завывающей "душой фараона"
и посоветовал:
— А вы прихватите своего помощника. Что-то он мало вам
помогает, больше крутится возле повара...
До пролома в потолке коридора мы дошли вместе. Потом мрачный
Сабир со своим молчаливым помощником, навьюченным приборами,
полез выше, в погребальную камеру, а мы пошли дальше по коридору,
уводившему нас все глубже вниз, словно в самое сердце горы.
— Откуда-то тянет свежим воздухом, вы чувствуете, Алексей
Николаевич? — сказал за моей спиной Павлик.
Молодец! Все замечает. Из него получится, кажется, хороший
археолог.
— Верно, — откликнулся я. — Видно, тут есть какие-то
сквозные переходы. Все разведаем...
Однако дальше нам пройти не пришлось. Дорогу преграждал
песчаный завал. Придется его разгребать.
Мы вернулись в лагерь, но Сабир уже опередил нас. Он даже,
видно, успел принять душ, волосы у него блестели, сидел в палатке
и что-то сосредоточенно писал.
— Ну, как результаты? — спросил я. — Есть радиоактивность?
Геолог молча кивнул, не прекращая работы.
— Большая?
Сабир посмотрел на меня далеким, отсутствующим взглядом,
поморгал, коротко ответил:
— Да, — и сунул мне, чтобы не докучал, какой-то листочек,
опять склоняясь над столом.
Он писал по-английски. Это была, видимо, страничка из
отчета, который он готовил для отправки в Каир:
"Предполагается, что все эти урановые рудопроявления были
первоначально образованы гидротермальными растворами, связанными
с третичной вулканической деятельностью в данном районе.
Подымающиеся кислые вулканические растворы могли выщелачивать и
захватывать с собой первичный уран..."
Ни слова о фараоне Хирене и о его таинственной гробнице. И
правильно: геолога Сабира интересует совсем иное, чем меня.
Сейчас он больше занят будущим своей страны, чем ее древним и
славным прошлым.
— А как там, в камере, завывает? — спросил Павлик.
— Что? — не понял Сабир.
— Я говорю: воющие звуки по-прежнему раздаются?
— Воет, воет, — буркнул Сабир, продолжая торопливо писать.
Теперь ему не до мистических духов, — и это тоже неплохо.
Пока не пришло официальное разрешение из Каира, мы не хотели
заниматься детальным осмотром погребальной камеры и разборкой
уцелевших в ней после грабежа вещей. Но чтобы зря не терять
времени, рабочие начали разгребать песчаный завал.
Один за другим выходили они из недр горы, неся на плечах
плоские корзины с песком, и размеренно пели в такт своим шагам.
Те же корзины, такие же коротенькие рабочие фартуки, не
стесняющие движений, как и у древних строителей, — казалось,
перед нами вдруг ожил резной барельеф тысячелетней давности!
И песня, несомненно, восходила еще к тем незапамятным
временам, когда в храмах звучали гимны солнечному богу Атону:
Сколько ночей,
Сколько дней...
Ты, солнце, даруешь
Нам сияние дня!..
Песка оказалось много. Рабочие выносили корзину за корзиной,
а он все сыпался и сыпался откуда-то...
Откуда? Мы с ребятами все время размышляли об этом.
— А не связан ли в этом месте коридор с тем колодцем, куда
вы провалились? — высказал Павлик догадку. — Там на дне песок.
— Ну и что же?
— А то, что незачем было просто так сыпать песок на дно
колодца, верно? Видимо, колодец сквозной, ведет из верхнего
коридора к нижнему, отсюда и тяга воздуха, которую вы заметили,
— подхватил Женя Лавровский.
— Возможно. Значит, он как бы двойной ловушкой служил: на
тех, кто шел по нижнему коридору, из него сыпался песок. А из
верхнего коридора в колодец проваливались.
— Ловко! — восхитился Андрей.
— Это, брат, гениальный Хирен, а не какой-нибудь древний
архитектор-халтурщик, — хлопнул его по плечу Женя. — Тут все
продумано.
— Подозреваю, было у этого колодца еще и третье назначение,
— сказал я.
— Какое же?
--А вы не задумывались, как выбирались из гробницы строители
после того, как заделали наглухо потайной вход из нижнего
коридора в верхний? Грабители знали или догадались, где надо
пробивать плиту, чтобы пробраться к погребальной камере. Но ведь
строители положили эту плиту-то сверху, как бы закрыв дверь
изнутри. А потом както выбрались оттуда, не остались же они в
гробнице.
— А если их там все-таки оставили? Сделали свое дело — и
погибайте. Ведь наверняка потом всех рабов-строителей гробницы
казнили, перебили, чтобы никто не мог раскрыть ее тайны, --
сказал Женя Лавровский.
— Да, он, пожалуй, прав, — поддержал его Павлик. — Разве
не сохранился поразительный документ, в котором один чиновник
докладывал о строительстве вот такой же потаенной гробницы: "Я
один управлял работами, когда в скале высекали усыпальницу для
его величества, так что никто ничего не видел и ничего не
слышал..."
Павлик помолчал и добавил:
— Нетрудно догадаться, что сталось при этом с рабочими, а
их, верно, были сотни, если не тысячи. И, конечно, Хирен
распорядился поступить с ними так же безжалостно, оставаясь сыном
своего жестокого времени.
— Но все-таки вряд ли кто из строителей согласился бы дать
себя добровольно замуровать в гробнице, — перебил его Андрей. --
Потом их, наверное, убили, но из гробницы-то выпустили. И ведь
никаких скелетов мы по дороге к погребальной камере не нашли.
— Да, это я упустил из виду, — смущенно согласился Павлик.
— Наверное, ты прав.
Потом, когда разобрали завал, гипотеза наша подтвердилась:
верхний коридор соединялся с нижним через колодец и камеру,
наполненную песком. И последние строители, несомненно, вышли из
гробницы этим путем, насторожив по дороге обе ловушки.
В песке рабочие нашли человеческий череп и несколько костей.
Значит, кто-то все-таки попался в эту дьявольскую западню...
Детальный осмотр стен коридоров ничего особенно интересного
не дал. Только в нижнем мы обнаружили на каменных плитах
облицовки три любопытные пометки. Их, видимо, сделали строители,
размечая плиты. На одной было написано: "Верх". На другой сделана
пометка "Убрать" и рядом поставлен оттиск печати фараона. Неужели
Хирен лично следил за качеством работ?
На третьей плите сохранилась пометка; "Для царской гробницы".
Итак, мы открыли, несомненно, гробницу Хирена. Но чем яснее
становилось ее устройство, тем больше мною овладевало какое-то
странное разочарование.
Уж больно все оказалось просто. Один ложный ход с пустой
камерой в конце. Никаких особенно хитрых ловушек, кроме колодца,
в который сверху проваливались, а тех, кто пытался пройти по
нижнему коридору, из него засыпало песком.
В пирамиде, обнаруженной покойным Красовским, все было
задумано и устроено гораздо изобретательнее. Неужели Хирен
понадеялся больше на уединенность места, выбранного для гробницы
в этих диких и труднодоступных горах? Но зато здесь и грабителям
никто не мог помешать спокойно и обстоятельно заниматься своим
воровским тайным промыслом, — как же он этого не учел?
А вдруг Хирен снова применил ту же хитрость и подсунул
грабителям еще одну пустую гробницу? Ведь у нас нет никаких
доказательств, что в саркофаге находилась его мумия. Как
проверить это теперь — через тридцать три века?
Так я размышлял, бродя по мрачным коридорам подземелья и
ожидая разрешения начать исследовать погребальную камеру.
Сабир тем временем облазил с приборами всю гору и нашел
несколько выходов радиоактивных пород. А неподалеку ему удалось
обнаружить старый, давно заброшенный карьер. Видимо, именно из
него брали гранит для облицовки ложной камеры в пирамиде,
открытой Красовским.
Когда же, наконец, пришлют разрешение?
Но раньше его пришла совершенно непонятная и загадочная
телеграмма. Ее под вечер привез на беговом верблюде — дромадере
— нарочный:
"Я знал об этом четырнадцать лет назад, однако гробница
может исчезнуть избежание лейте на порог вино молоко смешанное
медом. Джон Кайрус".
ГЛАВА XVII. МУМИЯ В ПЕСКЕ
В полной растерянности я вертел телеграмму в руках, тщетно
пытаясь понять таинственные слова. Кто был этот неведомый Джон
Кайрус, приславший мне какую-то тарабарщину из Дейтона, штат
Огайо, США? О чем он знал еще четырнадцать лет назад? Откуда он
вообще знает, что мы отыскали гробницу, и как это она может
исчезнуть? И зачем я должен лить на какой-то загадочный порог
"вино молоко смешанное медом"? Чепуха какая!
Телеграмма переходила из рук в руки, и, наконец, Женя
высказал догадку:
— А не мистик ли это какой-нибудь приветствует и
напутствует нас?
Мне сразу вспомнились самые невероятные звонки, какими
замучили меня разные энтузиасты в Ленинграде после рассказа по
телевидению о загадках пирамиды и потерянных дневниках
Красовского.
— Пожалуй, верно, — согласился я. — Но откуда же он мог
узнать в своем Дейтоне, что мы тут нашли гробницу Хирена? От
потусторонних духов на спиритическом сеансе?
Но все разъяснилось на следующий день, когда вдали
заклубилась пыль и к нашему лагерю на бешеной скорости подкатился
"додж", битком набитый корреспондентами. Они тут же стали
атаковать меня с блокнотами в руках, совать всем под нос
микрофоны и стрекотать кинокамерами, заглушая наши протесты.
.Оказывается, вести о нашем открытии уже успели каким-то образом
просочиться в прессу — и, конечно, неимоверно перевранные и
сказочно приукрашенные.
"Сияние золота из Заколдованной Гробницы", "Фараон Хирен --
незаконный сын еретика Эхнатона", — с ужасом читали мы аршинные
заголовки в газетах.
Пришлось срочно закрывать вход в гробницу прочной железной
решеткой и устанавливать возле нее форменный караул из
сотрудников экспедиции. Мирный и деловитый покой пустыни был
безнадежно нарушен.
На другой день прибыла новая группа корреспондентов. Но зато
с ними приехал и специальный представитель Службы древностей,
которому поручалось провести вместе с нами обследование гробницы.
Это был известный египетский археолог Закария Шакур. С ним
вернулся и Толя Петров, уже совсем здоровый.
Подвижный и весьма деловитый, постоянно приговаривавший
словечко "дорогой", Шакур тут же принялся умело наводить порядок:
распорядился не подпускать никого из корреспондентов к входу в
гробницу ближе чем на сто метров, предложил им покинуть
территорию нашего лагеря и устроить свой собственный в сторонке и
— главное — избавил нас от необходимости кормить всех этих
непрошеных гостей.
Теперь можно было спокойно приступить к работе.
Утром мы с доктором Шакуром торжественно вскрыли
запечатанную дверь погребальной камеры. Нас сопровождали только
Павлик с двумя рабочими-египтянами и геолог Сабир.
...Расписной ларец из черного дерева, всю крышку его
занимает раскрашенный рисунок превосходной работы: фараон Хирен в
виде разъяренного льва попирает лапами своих врагов. Деревянное
резное ложе, на нем какая-то круглая шкатулка с инкрустациями из
слоновой кости. Балдахин с узорами; его, наверное, поднимали над
троном. Но все изорвано, поломано, перебито!
Рассматривать отдельные детали пока нет времени. Мы
сфотографировали камеру с нескольких точек, потом начали
составлять точный план с указанием, где именно, на каком
квадратике пола лежит та или иная вещь. Каждая находка при этом
получала свой номер, — короче говоря, началась та размеренная,
скрупулезная работа, которая и составляет основу труда археолога
на раскопках. Только закончив ее, можно было вынести из камеры
найденные вещи и рассмотреть их как следует — и лишь потом
перейти к детальному исследованию фресок и надписей на стенах.
По настоянию Сабира работать приходилось в специальных
защитных костюмах, столь же, наверное, стеснявших движения и
неудобных, как средневековые латы. Едва напялив их, мы сразу
становились совершенно мокрыми от жары.
Так мы работали, перебрасываясь отрывочными фразами:
— Это, кажется, ритуальная плетка?
— Запишите: геральдическая плеть "нехеху". Какой у нас там
следующий номер, дорогой?
А время от времени, врываясь в наши разговоры, в камере
снова и снова повторялся все тот же заунывный полустон,
полувздох...
Признаться, эти звуки начинали мне действовать на нервы,
хоть я и старался не подавать виду. А каково было суеверным
грабителям услышать их в полной тьме?
Каждый раз, когда раздавалось зловещее завывание, Сабир
вздрагивал, а Павлик начинал озираться по сторонам.
Но первым не выдержал доктор Шакур.
— Вот шайтан, йесхатак! — выругался он. — Надо заткнуть
ему глотку.
Еле уговорил его не осматривать до поры до времени стены в
поисках скрытого источника удручающих стонов. Сначала надо было
разобрать вещи, раскиданные грабителями по всей камере, чтобы не
затоптать их ненароком.
Точно зафиксировав, в каком положении находился каждый
предмет, мы начали их постепенно выносить из камеры,
рассматривать и упаковывать.
Это была очень сложная и кропотливая работа. Вытаскивая
осторожно по одной вещи из наваленных в беспорядке груд, мы
словно играли в какието утомительные бирюльки. Вот сандалии,
расшитые узором из бусинок. Их опасно даже взять в руки, тотчас
рассыплются. Нужно тут же, на месте, пропитывать их парафином и
потом терпеливо ожидать два-три часа, пока он затвердеет.
А как вынести из гробницы вот это ложе из черного дерева с
резными фигурками причудливых зверей по углам? Придется его
разбирать, выносить по частям и снова собирать уже на свежем
воздухе.
— Нашел! — вдруг закричал Павлик. — Вот он, голосистый
дух фараона!
Я так увлекся работой, что перестал слышать зловещие стоны,
уже привык к ним, как привыкают клепальщики к вечному грохоту
своих молотков, и не сразу понял, о чем это он говорит.
Павлик стоял возле извания коршуна в головах саркофага и
пытался заглянуть куда-то в клюв сумрачной птицы. Я пробрался к
нему.
— Разбирал эту корзиночку, а он как застонет над самым
ухом, — торопливо пояснил Павлик. — Звук идет, несомненно,
отсюда. Послушайте.
Мы постояли несколько минут в полном молчании. И вдруг
коршун жалобно застонал! Звук явно исходил откуда-то из клюва
каменной птицы. Павлик прикрыл клюв рукой, — и стон сразу
оборвался.
Так нам удалось, наконец, установить источник замучивших нас
таинственных стонов и избавиться от них, просто заткнув клювы
коршунов ватой. Оказалось, что в толще горы был пробит узкий
вентиляционный колодец, по нему воздух и проходил к изваяниям
птиц, стоявших на страже возле саркофага.
Еще несколько дней мы продолжали заниматься разбором и
упаковкой находок, вынесенных из погребальной камеры. А Сабир
снова начал часами возиться в ней со своими приборами, — теперь,
когда коршуны перестали оплакивать печальную судьбу Хирена, он
чувствовал здесь себя гораздо спокойнее и мог закончить изучение
радиоактивной облицовки.
Андрюша Аккуратов до позднего вечера засиживался в палатке,
отведенной под походную лабораторию. Склонившись над шатким
столиком в неудобной, утомительной позе, он своими грубыми на
вид, но поразительно ловкими пальцами по сто раз складывал так и
этак крошечные обломки инкрустации, терпеливо подгонял их один к
другому, пропитывал скрепляющими растворами, склеивал — и
постепенно из кучки безнадежного мусора возрождался прекрасный
ларец.
Ему помогали Женя Лавровский и Зиночка, но долго не
выдерживали: затекала спина, шея не поворачивалась, начинали
дрожать руки. Приходилось делать перерывы, чтобы прогуляться по
лагерю. Но Андрей все работал, не разгибая спины. А рядом,
задумчиво и меланхолически посвистывая, Казимир Петрович так же
неутомимо зарисовывал одну находку за другой.
Находки эти сами по себе были любопытны, но, к сожалению,
ничего не проясняли в судьбе Хирена, — обычная погребальная
утварь.
Интересны, пожалуй, были боевые колесницы, к сожалению,
сильно пострадавшие от рук грабителей. Резные, легкие, на высоких
колесах, они, видать, развивали большую скорость. Днища их были
сплетены из кожаных ремней, покрытых шкурами. Они отлично
пружинили и тем самым вполне заменяли рессоры, которых египтяне
еще не знали.
Опахала, красивые трости с длинными гнутыми ручками...
Алебастровые сосуды для благовоний. Ящички и сундуки с одеждой,
обувью. Фараона заботливо снарядили в загробный путь, из
которого, как он сам напоминал в своих стихах, уже нет возврата...
И ушебти, ушебти, без конца ушебти в самых неожиданных
местах, — и у всех та же навеки застывшая улыбка, как и у
большой статуи фараона в углу погребальной камеры.
На ее постаменте оказалась очень интересная надпись:
"Я вложил истину внутрь себя, я чувствую отвращение ко лжи,
ибо я знаю, что сын Атона Неферхеперура Уаенра радуется ей".
Неферхеперура Уаенра — тронное имя фараона Эхнатона!
Это говорило о многом: значит, Хирен почитал покойного
реформатора, считал его своим учителем и наставником, и, видимо,
старался продолжать его начинания.
Возникла сложная проблема: как вынести из гробницы эту
великолепную статую? Ей место в музее, а не здесь, в подземелье
пустынных и диких гор. Но сначала надо разобрать и вынести все
остальные вещи, очистив для нее дорогу.
Работа подвигалась медленнее, чем хотелось, потому что очень
уж докучали непрошеные гости. Кроме корреспондентов, появились
даже туристы — какой-то предприимчивый делец привез их в двух
автобусах прямо по пескам из Асуана.
Они приехали сюда, будто на пикник. Толпились у решетки,
закрывавшей вход в пирамиду. Табунами ходили за каждым из нас,
щелкали бесчисленными фотоаппаратами, выпрашивали сувениры: "Ну,
хоть радиоактивную песчинку из гробницы!".
Наконец Шакуру это надоело, и он вызвал целый взвод
пограничной стражи. Теперь рослые, статные солдаты-нубийцы
держали галдящую толпу на приличном отдалении от гробницы.
Но в довершение всего появились, наконец, и гости, прибытия
которых я как-то давно ожидал и опасался: все на том же знакомом
потрепанном "доджике" прикатили Вудсток и Афанасопуло.
Афанасопуло, как всегда, молчал, кланялся и величественно
разглаживал роскошные усы. Вудсток восхищенно ахал, восторгался
нашей удачей, но глаза его оставались все время холодными и
грустными. Я отвечал ему весьма сухо. Может, это выглядело и
невежливо, но у меня, право, не было никакого желания беседовать
с этими проходимцами. Будь моя воля, я бы вообще не подпустил их
близко к гробнице.
Но доктора Шакура Вудсток сумел очаровать наигранными
восторгами и постоянным упоминанием имени своего папаши. Он не
только разрешил им осмотреть гробницу, но даже сам повел по всем
подземным переходам. Я отказался от такой чести и продолжал
работать.
Вернувшись, Лесли Вудсток выпил с доктором Шакуром коньяку и
стал еще красноречивее. Он все восхищался, удивлялся, поражался
нашей невиданной удаче, пытаясь втянуть меня в разговор! Но я
упрямо отмалчивался.
Эта, наверное, забавная со стороны, но весьма мне надоевшая
беседа была вдруг прервана самым неожиданным образом.
В палатку внезапно вбежал один из рабочих и крикнул:
— Там человек, йа устаз! Там человек в песке!
— Какой человек, нассаб [Мошенник (арабск.).]? — сердито
оборвал его доктор Шакур. — Что ты врываешся, как магнун
[Сумасшедший (арабск.).], дорогой?
— Простите, йа саадат бей. Там мумия в песке...
Как ни удивительна была весть, я готов был поклясться, что
почему-то больше всех она поразила Вудстока и Афанасопуло. Я как
раз смотрел на них в этот момент и заметил, с каким выражением
они переглянулись между собой. Почему?
Задумываться некогда. Через мгновение мы уже все наперегонки
мчались к гробнице.
При виде нас рабочие, разбиравшие песчаный завал, радостно
зашумели, предвкушая традиционный богатый "бакшиш" за редкостную
находку. Они расступились — и я увидел торчащую из песка
скорченную руку, обмотанную потемневшими от смолы и благовоний
бинтами!
Присев на корточки, я начал осторожно разгребать песок.
Доктор Шакур помогал мне с другой стороны. Постепенно обнажалась
укутанная в пелены мумия.
Царские знаки — коршун Нехебт и священная змея Буто на
головной повязке, имя фараона в овальном картуше...
— Это Хирен! — воскликнул Шалур.
Да, перед нами, несомненно, лежала мумия фараона Хирена,
которую я уже отчаялся найти. Но теперь вот она, передо мной, --
и конец всем сомнениям, колебаниям и смутным надеждам, таившимся
где-то в глубине души.
Теперь никаких сомнений не оставалось: мы действительно
нашли гробницу Хирена — на сей раз настоящую, а не ложную, — и
дотла разграбленную еще в глубокой древности. Вот оно,
неопровержимое доказательство, — мумия самого фараона. Грабители
содрали с нее все драгоценности и потом, словно в отместку,
бросили ее в глубокий колодецловушку, приготовленную для них
Хиреном. Они все-таки перехитрили его.
Мумия пролежала века в песке на дне колодца. И вот теперь,
выгребая песок, наши рабочие случайно нашли ее. Все стало ясно.
Вудсток — только тогда я заметил, что он прибежал с нами и
стоит за моей спиной, — вдруг чтото быстро сказал Афанасопуло на
каком-то незнакомом мне языке. Тот коротко, односложно ему
ответил.
— Доктор Шакур, мне кажется, что запрет посторонним
присутствовать при раскопках должен распространяться на всех без
исключения, — сказал я.
Археолог поспешно закивал и повернулся к непрошеным гостям:
— Господа, я должен просить вас покинуть гробницу. Вы
злоупотребляете моим гостеприимством, дорогой.
Вудсток посмотрел на меня, криво усмехнулся, и они с
Афанасопуло молча пошли к выходу.
Больше я их в этот день не видел и уже надеялся, что не
увижу никогда. Но, оказалось, они вовсе не уехали и вскоре снова
дали о себе знать самым вызывающим образом.
ГЛАВА XVIII. ПОРАЗИТЕЛЬНАЯ НАДПИСЬ
Когда мы вынесли мумию на поверхность, отгоняя наседавших со
всех сторон репортеров, доктор Шакур сказал:
— Придется мне вызывать самолет и срочно везти ее в Каир.
Здесь, в песках, мы не сможем ни сохранить ее, ни тем более
исследовать. А вы пока продолжайте работу один, дорогой, со
своими коллегами.
Это было правильное решение, и я не стал возражать. Мы тут
же связались по радио с Каиром. Уже на следующее утро прилетел
самолет, и фараон Хирен, закутанный в погребальные покрывала,
отправился в последний путь над пустыней, которую любил так, что
даже выбрал местом последнего упокоения.
Завал был теперь полностью расчищен, и мы могли осмотреть до
конца нижний коридор. Он скоро кончался, и там была дверь --
приветливо раскрытая, незапечатанная и не разбитая. А за нею
оказалась тесная, почти квадратная и совершенно пустая комнатка.
Совсем голые, без рисунков стены, и на одной из них, прямо перед
входом, написано четкими, я бы даже сказал — щеголеватыми,
иероглифами:
"Сердца злы, каждый грабит ближнего. Человек с ласковым
взором убог, добрым везде пренебрегают. Человек, на которого
надеешься, бессердечен. Нет справедливых. Земля — притон
злодеев. Я подавлен несчастьем. Нет у меня верного друга. Злодей
поражает землю, и нет этому конца..."
Сколько должен был пережить, чтобы написать эти горькие
слова, человек, в молодости так радостно славивший жизнь:
Проводи день радостно, друг,
Вдыхай запах благовоний и умащений...
Оставь все злое позади себя.
Думай лишь о радости — до тех пор,
Пока ты не пристанешь к стране, любящей
молчание.
Я вернулся в погребальную камеру доканчивать работу. Она уже
опустела, все вещи из нее вынесли, описали, упаковали. Теперь
можно без помех заняться фресками и надписями на стенах.
Роспись оказалась довольно традиционной, она изображала
обычные религиозные и погребальные сцены. Необычным было одно:
повсюду в качестве главного божества присутствовал солнечный Атон.
Даже после смерти Хирен упрямо продолжал отстаивать дорогие
своему сердцу преобразования его учителя Эхнатона!
Увлеченный работой, я как-то сначала не замечал, что в
камеру по нескольку раз в день заходит Сабир — то с радиометром,
то еще с какими-то приборами. Бродит вдоль стен, подносит приборы
к потолку, влезая на лесенку-стремянку, и все что-то бормочет при
этом. Наконец меня это заинтересовало, и вечером, после ужина, я
спросил его:
— Что вас заботит, Али? Ведь вроде вы уже провели все
измерения и даже написали отчет.
— Кажется, я поспешил и придется писать дополнение.
— Какое?
— Странные вещи творятся в этой гробнице, — придвинувшись
ко мне и понизив голос, ответил он. — Вы можете считать меня
суеверным, но приборы — они ведь не могут заблуждаться, как люди?
— И что же они показывают такого необычного, ваши приборы?
Сабир достал из полевой сумки листочек бумаги, весь
исписанный цифрами и каким-то формулами, и положил его на стол.
— Вот, я пересчитывал раз десять. В камере не только
повышенная радиоактивность. Там еще магнитометр показывает
присутствие какой-то намагниченной массы. Не в самой камере, а
над ней. Понимаете, как будто там есть еще железорудное тело...
Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я старался
понять, что он мне говорит, а он — убедиться, понял ли я.
Потом я неуверенно спросил:
— Вы хотите сказать, Сабир, что нашли не только
месторождение урана, но и железной руды?
Он пожал плечами и покачал головой:
— Не знаю. Облазил все склоны горы — никаких особых
признаков крупного железорудного тела. Не может же это быть руда
в виде какой-то одиночной небольшой линзы?
— Вы хотите сказать, что над погребальной камерой спрятано
нечто железное? — Голос у меня дрогнул.
— Не знаю, — упрямо повторил Сабир, теребя усики. — Знаю
только, что в этой проклятой гробнице творятся странные вещи. Они
озадачивают не только меня, но и мои приборы. Почему в одном
месте — только в одном! — в коридоре, который ведет к
погребальной камере, — помните, где вы еще провалились в
ловушку? — приборы тоже отмечают повышенную радиоактивность?
Хотя и тут стены коридора сложены из обычного, вовсе не
радиоактивного песчаника. Вы можете это объяснить?
— Пойдемте утром в гробницу и поищем вместе.
Так мы и сделали. По пути к погребальной камере Сабир поднес
в одном месте капсулу радиометра к потолку коридора — и прибор
тревожно защелкал. Передвинул ее немного дальше — радиометр
замолчал и вновь подал голос, лишь когда мы вошли в камеру.
Здесь неожиданно вдруг повел себя магнитометр, как, впрочем,
и рассказывал вчера Сабир. Стоил...
